Текст книги "Свадебные люди (ЛП)"

Автор книги: Элисон Эспач

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 22 страниц)

– Ремень показывал, каким мы оба хотели его видеть, – говорит Фиби. – Но невозможно каждую секунду быть тем, кем хочется. И ничего страшного. Такова жизнь, понимаешь?

Джус берёт свои ботинки и смотрит на них так, словно теперь они выглядят иначе.

– А что, по-твоему, должны говорить о тебе твои ботинки? – спрашивает Фиби.

Джус молчит, и Фиби боится, что девочка перестала её слушать, что всё это для неё слишком сложно, – так же она прежде боялась, что студенты перестают её слушать, когда на занятии наступала тишина. Во время пандемии их молчание было мучительно. В нём слышалось доказательство того, что они её ненавидят. Что им тоже не терпится от неё уйти.

Но не всегда Фиби так относилась к преподаванию. Когда она только начинала, ей настолько нравилось учить, что она часто жалела родителей своих студентов: им не дано было узнать собственных детей так, как порой узнавала их Фиби. У преподавателя есть особая возможность помочь студентам раскрыться. Они словно охотно верили: если Фиби задаёт вопрос, значит, он ведёт к чему-то стоящему. Как хорошо, думала она, что они так часто идут за ней. Верят, что она хороший преподаватель, а она верит, что они хорошие студенты и сидят молча не потому, что ненавидят её, а потому, что думают.

И Фиби решает довериться молчанию Джус. Она не берёт вопрос обратно, не извиняется за него. Просто ждёт, и наконец Джус заговаривает.

– Наверное, я хочу, чтобы все знали: мне плевать, как выглядят мои ноги, – говорит она. – Что я совсем не похожа на Лайлу.

– А на кого ты похожа?

– На маму.

– Какая она была?

– Очень весёлая, – говорит Джус. – Мы много рисовали вместе. Она разрешала мне рисовать ладонями и ступнями, ходить по холсту, как обезьяна. А однажды мы все вместе построили маленькую модель нашего дома из блинчиков. И когда всё съели, мама такая: «Ой-ой, где же мы теперь будем жить?» Мы так смеялись. А иногда мне кажется, папа даже не помнит тот день. Будто он совсем её забыл.

– Он её не забыл, – говорит Фиби. – Поверь мне.

– Откуда ты знаешь?

– Он говорил со мной о ней сегодня утром.

– Правда? – спрашивает Джус.

– Правда, – говорит Фиби. – И знаешь, ты можешь сама сказать папе всё это. Необязательно поручать ботинкам говорить за тебя.

– Ну и хорошо, – говорит Джус. – А то в них уже ноги потеют. На улице такая жара.

Фиби смеётся, берёт с полки пару сандалий «Тева» и поднимает их.

– А эти как?

В других бутиках Фиби примеряет платья, облегающие тело. Стоит перед тройным зеркалом примерочной и любуется собой в сливовом платье до пола. Как хорошо носить платье по фигуре, снова видеть очертания собственного тела.

– Ну как? – спрашивает она Джус, выходя из примерочной.

– Не понимаю, зачем ты всё время у меня спрашиваешь, – говорит Джус. – Я не знаю, кому что идёт.

Фиби чувствует, как Джус смущает этот вопрос. Чувствует, потому что раньше смущалась точно так же. Потому и не умела покупать вещи: заранее изводилась от мыслей о будущем смущении и никогда не покупала ничего, что могли бы счесть излишеством, – например, платье с пышными рукавами или три порции выпивки в баре.

– Первое, что пришло в голову.

– Ты похожа на мисс Скарлет из «Клуэдо», – говорит Джус.

– А мисс Скарлет сексуальная?

Джус смеётся.

– Господи, в «Клуэдо» никто не сексуальный. «Клуэдо» вообще не про это, Фиби.

Фиби смеётся. Приятно слышать, как Джус произносит её имя.

– Покупаю, – говорит Фиби.

Поход по магазинам приобретает эпический размах. Фиби нужно практически всё. К концу она покупает ещё пять платьев, одежду на неделю, косметику, два купальника и всё остальное, что, по её мнению, может здесь понадобиться, включая нелепо огромную шляпу от солнца – скорее такую, какую носили бы свадебные люди.

– Этой шляпе полагается полицейский эскорт, – говорит Фиби Джус, но та уже у кассы, и её слышит только продавщица за прилавком.

– Вы выбрали самую красивую во всём магазине, – говорит она.

Фиби испытывает вину: ведь она взяла шляпу только ради шутки. Продавщица смотрит на неё с таким восхищением, что Фиби чувствует себя обязанной её купить. А снаружи, когда Фиби надевает огромную шляпу, Джус говорит:

– О господи. Какая здоровая. Просто позорище.

Но говорит с улыбкой – словно теперь, среди незнакомых людей на улице, под руководством Фиби, опозориться даже приятно. Это смешно. Прохожие отступают в сторону, чтобы не задеть плечом поля Фибиной шляпы, и всякий раз они с Джус переглядываются и прыскают.

– Дорогу! – кричит Фиби, и они идут по булыжной мостовой.

– Освободить улицы! – вопит Джус.

Когда начинается дождь, Фиби говорит:

– Смотри, нам даже зонтик не нужен. Просто залезай под шляпу.

Фиби притягивает девочку к себе.

– Я бы всё равно ни за что не стала ходить с зонтом, – говорит Джус.

– Почему?

– Это же стыдобища.

– Ходить с зонтом?

– Это… унизительно.

Фиби заворожена этим неотступным чувством стыда. Хочет узнать о нём всё, изучить, как книгу. Она привыкла к студентам, которые обычно чуть спокойнее относятся к возможности опозориться.

– Унизительно не мокнуть под дождём?

– Унизительно быть настолько… подготовленной.

Потом они покупают обед в кафе, где им предлагают добавить в латте порцию коллагена. Фиби нравится, как говорит бариста: голос у неё гораздо громче, чем можно ожидать. Фиби отпивает тёплого кофе, и, когда по дороге к машине они проходят мимо галереи, она чувствует, как к Джус возвращается прежняя угрюмость.

– Я правда не понимаю, почему кому-то так важна машина, – говорит Джус, открывая дверцу. – Это же просто груда металла.

– Кто-нибудь мог бы сказать, что твоя собака была просто куском пластмассы, – говорит Фиби.

– Это другое.

– Ты права. Другое, – говорит Фиби. – Потому что ты любила этот кусок пластмассы.

– Ну да, ладно, я любила кусок пластмассы. И что!

– Вот именно! – говорит Фиби. – И что? Люби свой кусок пластмассы. И дай другим любить свою груду металла.

– Ладно, – говорит Джус, но удовлетворения в голосе не слышно. Фиби не позволяет ей делать единственное, что ей хочется: поливать грязью будущую мачеху.

– Но я правда не могу говорить с папой о маме, – продолжает Джус. – Потому что Лайла всё время рядом. И она нам не даёт.

– Она хоть раз говорила вам не вспоминать маму?

– У неё просто делается такое лицо. И мы все понимаем: если заговорим о маме, она расстроится.

– Наверное, расстроится.

– Но почему? Это же моя мама. А когда Лайла расстраивается, получается, будто мне больше нельзя иметь маму. Надо притворяться, что её никогда не было. Папа тоже притворяется. Он с Лайлой такой странный. Как будто она королева или что-то вроде. Она выходит из душа, а он ей уже бокал белого вина поставил – ах, бедняжка, столько натерпелась в душе.

– Вообще-то это мило.

– Для мамы он так никогда не делал.

– Может, после её смерти он стал добрее.

– Ну, я не стала.

– Это заметно, – говорит Фиби, и Джус смеётся.

– Я хочу быть доброй, – говорит она. – Просто у нас с ней ничего общего.

– Вы обе любите воздух. И еду.

– Ну да, ладно, мы обе любим дышать. Но ничего важного у нас общего нет.

– Ты права. Воздух совершенно не важен.

– Кому вообще нужен воздух? Я вот лично его ненавижу.

Фиби вставляет ключ в замок зажигания.

– Ну, вообще-то мы обе любим всё диснеевское, – говорит Джус.

– Это уже кое-что, – говорит Фиби и заводит машину. – Уже кое-что.

Всю оставшуюся дорогу Джус просит задавать ей вопросы о том, что она знает, – например, о столицах штатов. На следующей неделе у неё контрольная. Но ей и просто нравится. Ей нравятся карты. Нравится знать, где что находится. Нравится пользоваться навигатором Waze и показывать на что-нибудь по пути – например, на самые внушительные особняки. Они выезжают из исторического квартала, и Фиби ищет парковку, только не прямо у секс-шопа. Паркуется через два магазина от него, перед приютом для животных.

– О господи, это судьба, – говорит Джус. – Можно мне собаку?

– Это вопрос к твоему отцу, – говорит Фиби.

– Но он всегда говорит нет. Лайла ненавидит собак.

– Никто не ненавидит собак.

– Я только посмотрю.

– Поверь, в приюте не бывает «только посмотрю», – говорит Фиби.

– Но я уже готова к чему-то большему, чем кусок пластмассы.

– Ладно, хорошо. У тебя десять минут на любование непластмассовыми животными.

– А ты со мной не пойдёшь?

Фиби к этому не готова. Она не вынесет вида всех этих зверюшек, прижимающих носы к клеткам.

– Мне осталось сделать последнее дело. Встретимся у машины.

Джус хлопает в ладоши и одна идёт в приют, а Фиби смотрит в телефон. Наконец прослушивает голосовое сообщение мужа.

Не знаю, что тебе известно про Гарри и где ты сейчас, но я решил, что должен сказать: я похоронил его на заднем дворе. Пожалуйста, перезвони мне, Фиби.

Его голос – он звучит совсем как прежде, хотя Фиби не понимает, почему это должно удивлять. Она плачет, представив, как муж берёт лопату, наверное, старую отцовскую, которую она держит в гараже. Где он его похоронил? У камня возле сосны?

Но она не перезванивает. Теперь она совсем не обязана облегчать мужу жизнь. Он её бывший муж, повторяет она себе. Бывший муж. А она – главная подружка невесты. Фиби вытирает слёзы, бросает телефон в сумочку и входит в секс-шоп.

Фиби сотни раз проезжала мимо секс-шопов на шоссе в Сент-Луисе, но ни разу не останавливалась. Ей и в голову не приходило туда зайти – как не приходило в голову заехать в церковь. Она была замужней женщиной, которая не смотрела порно, не изображала театральных оргазмов и не видела нужды в реквизите. Ничего слишком странного она не любила, так и говорила Мэтту.

Поэтому она удивлена: внутри совсем не странно. Всё устроено как в любом другом магазине, только там, где должны быть блузки, – силиконовые вагины. На стене цепи. Повсюду трусики.

– Вам помочь? – спрашивает продавщица.

– Я ищу столовые приборы с членами, – говорит Фиби, поначалу слегка смущаясь. Помогает то, что продавщица нисколько не смущена. У неё такой скучающий вид, будто она работает в универмаге «Колс».

– У нас есть трубочки в форме членов, – говорит продавщица. – И вон те силиконовые вагины. Их, наверное, можно использовать вместо мисок или ещё как-нибудь.

– А трубочки-члены можно компостировать? – спрашивает Фиби.

– Нет. Но, кажется, можно сдать на переработку.

– Мне нужно, чтобы можно было в компост.

– Ближе всего к этому у нас съедобное бельё, вон там, в глубине. Ну, если съесть его целиком. Безотходное производство.

Разговор такой деловой, что Фиби хочется вернуться в прошлое и научиться так же разговаривать в постели с мужем. Набраться смелости и попросить того, чего ей хотелось, пусть даже это прозвучало бы странно. Потому что она начинает подозревать: на самом деле ей нравятся странности. Всем нравятся странности, потому и секс-шопы открыты среди бела дня в четверг.

Она берёт пластиковые трубочки-члены и думает: может, с Мией Мэтт почему-то может позволить себе быть странным? Может, поэтому она ему нужна? Поэтому он снова почувствовал себя живым? И впервые эта мысль наполняет её не ужасом, а надеждой. Может, однажды и она кого-то найдёт, и они будут странными вместе.

Она платит за трубочки-члены и за несколько красных стрингов из тонких ремешков – просто потому, что, по её представлению, в них невозможно не чувствовать себя сексуальной.

На улице Джус в машине не оказывается. Фиби останавливается перед приютом, смотрит в окно и видит: Джус сидит на стуле с маленьким жёлтым пёсиком на руках. Она выглядит такой счастливой, что Фиби решает зайти. Ей хочется к этому приобщиться. В этом нет ничего плохого, говорил психотерапевт: хотеть к этому приобщиться.

– Ой, Фиби, иди подержи его! – говорит Джус.

И Фиби берёт пёсика на руки. Чувствует мягкие пушистые лапки.

– Как тебя зовут?

– К сожалению, Фрэнк, – говорит Джус. – Но ты ведь можешь его переименовать, да?

– Я? – спрашивает Фиби так, словно это безумие, хотя уже может себе представить. Это Фрэнк, её новый пёс. Они будут подолгу гулять вместе. По утрам, пока все спят, ходить собирать моллюсков. – Я не могу купить собаку. В отель с собаками нельзя.

– Ну, кто-то же должен купить Фрэнка, – говорит Джус и показывает на бигля поменьше в клетке. – Я уже решила, что возьму вон того.

Всю обратную дорогу Джус придумывает новые имена для Фибиной собаки. Но когда они входят в отель, Фиби сообщает ей новость.

– Не знаю, Джус, – говорит она. – Кажется, мне нравится имя Фрэнк.

Глава 14

Перед девичником Фиби идёт вернуть одежду матери Лайлы. Стучит в дверь номера «Ворон».

– Спасибо, что одолжили мне вещи, – говорит она и протягивает пакет.

Патриша стоит с коктейлем в руке и смотрит удивлённо, словно мысленно уже простилась с этим нарядом и не может понять, как он оказался здесь, воскрес из мёртвых.

– Просто положите туда, – говорит Патриша, указывая на мраморный столик с фигурками воронов, словно именно там положено находиться всему мёртвому. Фиби ставит пакет рядом с воронами: все они повёрнуты к стене, будто в наказание.

Хватает одного взгляда, чтобы понять: вороны здесь повсюду. Один нарисован прямо над кроватью, другой устроился под абажуром лампы на тумбочке. Рядом Фиби видит две книги: «Как стать себе лучшим другом» и «Мы умираем в одиночестве».

Патриша поворачивается к своему прежнему месту – вроде бы знак, что Фиби пора уходить, но Фиби почему-то хочется остаться. Может, эта женщина и умрёт в одиночестве, но пить в одиночестве она не обязана.

– Можно выпить с вами? – спрашивает Фиби.

– Вы хотите выпить со мной? – Патриша в равной мере озадачена и обрадована, словно вдруг повалил снег. – Обычно Лайлины подружки не знают, как поскорее от меня сбежать. Боятся бедных старых вдов, как чумы.

Патриша достаёт для Фиби бокал и открывает холодильник с напитками.

– Я сегодня была у вашей галереи, – говорит Фиби. – То есть заглянула в витрину.

– Мы тридцать лет собирали эту коллекцию, – говорит Патриша.

– Должно быть, впечатляет.

– Сначала собирали только живых художников. А потом состарились, и некоторые из наших живых художников, ну, умерли, и мы начали осваивать мёртвых. Это открыло перед нами большие возможности.

Теперь у них огромная коллекция работ художников школы реки Гудзон, не говоря уже об одном Уорхоле.

– У вас есть Уорхол?

– Честное слово, надо подарить его отелю. Будет хоть что-то приличное на стенах, – говорит Патриша и смотрит на картину над кроватью. – Скажите мне, профессор, это ведь картина о смерти, не так ли?

Фиби смотрит на изображение ворона, сидящего на засохшем кружочке апельсина.

– Несомненно, картина о смерти, – говорит она.

– Спасибо, – говорит Патриша. – Наконец-то хоть у кого-то есть здравый смысл. Лайла отказывается это признавать – ничего удивительного. Я понимаю, отель пытается соблюсти историческую достоверность, привнести викторианскую мрачность, но обязательно вешать это прямо над кроватью пожилой женщины? Мне и без птицы смерти над головой трудно заснуть.

Патриша поднимает жёлтую бутылку.

– Я сомневалась насчёт этой смеси – острой маргариты с бузиной и гибискусом, – говорит она. – Коктейли с такими длинными названиями вызывают у меня глубокое подозрение. Но вкусно.

Патриша наливает ей бокал.

– Наверняка Лайла уже наговорила вам всякого о том, что я пью среди дня, хотя я всё объясняю: пить днём мне посоветовал врач. Вечером я просто больше не могу. Всего два бокала вина за ужином – и уже ни за что не заснуть.

Фиби берёт бокал и отпивает.

– Вкусно, – говорит она. – Остро.

Но Патриша не слушает.

– Да и чем, по её мнению, я должна тут заниматься целыми днями? Говорит, нельзя прийти с мужчиной на свадьбу собственной дочери. Нельзя произнести речь. Нельзя пить днём. Нельзя пойти на девичник. Я должна просто сидеть здесь без дела. Как Рапунцель. Только похищать меня никто не хочет. И волосы ниже ушей не отрастали с тех пор, как президентом был Буш-старший.

Фиби смеётся.

– Скажите мне, подруга Лайлы, о которой я почти ничего не знаю: почему я не знала вас до этой недели?

– Я не местная, – говорит Фиби.

– Но чтобы даже не слышать о вас, – говорит Патриша. – Самая близкая Лайлина подруга на свете, а мне ни слова? Вот так мы и живём, Памела.

– Вообще-то Фиби.

– Видите? Я даже имени вашего, чёрт побери, не знаю. С тех пор как умер отец, Лайла словно застегнулась на все пуговицы, отгородилась от меня. А раньше рассказывала мне о себе. До болезни отца мы были, можно сказать, подругами. Не то чтобы я верила во всё это «мать и дочь – лучшие подруги». Откровенно говоря, это противоестественно. Но я по ней скучаю. По настоящей Лайле, которая сидела у меня на кровати и болтала без умолку. Вы знаете, какая Лайла на самом деле болтушка?

– Вообще-то да, – говорит Фиби.

– Господи, маленькая она была ещё хуже. Сплошной поток сознания. Всё равно что жить с маленьким романом Сэлинджера. Когда у неё выпадали зубы, я знала все жуткие подробности. Когда начались месячные, она первой сказала мне. После школьного консультанта, но тут уж ничего не поделаешь. Всё случилось у него в кресле – довольно странно, как я сейчас понимаю.

Патриша отпивает из бокала.

– Подождите, к Лайле ведь не приставал школьный консультант? – спрашивает она. – Он не поэтому здесь?

– Нет-нет, не приставал. Если бы приставал, вряд ли был бы здесь, понимаете?

– Какое облегчение, – говорит Патриша. – Нелегко растить дочь, которую всегда тянуло к мужчинам намного старше. В девять лет она влюбилась в своего шестидесятилетнего учителя музыки. Я единственная из знакомых мне матерей, которой пришлось заставить собственного ребёнка бросить фортепиано. И можете не говорить: я знаю, во всём виновата сама. Я, как совсем недавно выразилась Лайла, задала тон.

– Генри был намного старше вас? – спрашивает Фиби.

– На пятнадцать лет, – говорит Патриша. – Я встретила его в двадцать шесть. Господи, совсем ребёнок. Понятия не имела, что делаю, кроме того, что медленно свожу с ума мать. Это было ясно. После помолвки она сказала: «Дочь Пола Уинтропа не выйдет за католика, который называет себя Мусорным королём Род-Айленда».

– Генри сам себя так называл?

– Так называлась его фирма. И так все в Ньюпорте называли Генри, когда он начал сколачивать состояние. Но мать не понимала. Всё спрашивала, не мафиози ли он, а я всё объясняла, что он только прикидывается мафиози. В этом и заключалась вся его рекламная стратегия, и она работала. Но какое матери было дело до того, что он меньше чем за три года практически с нуля создал миллионный бизнес? – говорит Патриша. – Никакого. Моя мать – истинный сноб, и, поверьте, она сочла бы это комплиментом. Она гордится своим снобизмом. Всем рассказывает, как опозорились родственники Джона Кеннеди, явившись на свадебный приём во фраках, тогда как родные Джеки догадались одеться в лён. Но моя юность пришлась на шестидесятые. Я не хотела быть снобом. Не хотела сидеть с матерью и судачить, кто там не надел лён. Хотела носить клёши. Хотела быть американкой. Одной из простых людей. Хотела поехать на Вудсток и выйти за красивого предпринимателя, словно вышедшего из пыльных полей Огайо в ковбойской шляпе только затем, чтобы спасти меня от моей ужасной снобистской семьи. Но не во всём моя мать ошибалась.

– В каком смысле?

– Она всё повторяла одно и то же, – говорит Патриша. – «Патриша, не выходи за этого человека в надежде, что он спасёт тебя от самой себя. Ты Уинтроп. Страшный сноб, как и я. Однажды ты проснёшься и увидишь Мусорного короля Род-Айленда таким, какой он есть». И она оказалась права. Я увидела.

– Каким?

– Смертным! – говорит она. – Всего лишь человеком! Когда первый врач дал ему три месяца жизни, я так потряслась, что прямо в кабинете расхохоталась. Истерически. Я не могла понять. Мой большой, сильный Генри? Я так и сказала: «Но ведь это Мусорный король Род-Айленда!» И на следующий приём Лайла меня не пустила.

– Господи, как я боготворила Генри поначалу, – говорит она и улыбается. – С ним было так интересно. Деловой человек, строит империю. Знаете, первую картину мне купил он. Мы ходили на долгие свидания, много пили, за ужином я слушала про его мусорные полигоны так, будто он рассказывал о леонардовском «Большом коне». У меня, в общем-то, не было шансов. У женщины помоложе никогда нет шансов. С самого начала она обречена на поклонение.

– Но, по-моему, Лайла не боготворит Гэри, – говорит Фиби. – У меня совсем нет такого ощущения.

– Вы бы видели её, когда она вернулась с того приёма у Гэри. У неё глаза сияли, Памела.

– Фиби.

– Простите, если у меня в голове за вами закрепилось имя, вас уже можно так и звать, – говорит Патриша. – Девочка была словно под наркотиками. Без конца рассказывала об этом чудесном враче, который спасёт Генри, нужно лишь немного оптимизма, как у Гэри. Но я иллюзий не питала. Я знала: первый врач прав. Знала, что Генри умирает. Пыталась объяснить ей, подготовить, но она не слушала. У неё были Гэри и его второе мнение.

Патриша вздыхает.

– Впрочем, она всегда была такой, – говорит она.

– Какой?

– Каждый мужчина, с которым она встречается, должен решить все её проблемы, сделать её лучше – такой женщиной, какой ей полагается быть. Какой она сама не знает, как стать. Но ни с кем из них она не обручалась. Так далеко ещё не заходило. Это просто нелепо, и во всём виноват Генри.

– Почему?

– Он сказал ей, что его единственное предсмертное желание – увидеть свадьбу своей маленькой девочки. И что бы вы думали? Через неделю они помолвлены!

– Вы не верите, что они любят друг друга?

– Моя дочь ещё не умеет любить людей по-настоящему, – говорит Патриша. – Так, как полюбит потом.

– Что вы имеете в виду? – спрашивает Фиби.

– Она любит Гэри, как я люблю этот коктейль. Как я полюбила длинную поролоновую подушку. Как любила Генри вначале, когда думала, что любить – значит что-то получать от людей. Я влюбилась в то, что Генри мне давал. А давал он очень многое. Правда. Но такая любовь не делает тебя лучше. Лучше становишься, только когда теряешь.

Фиби думает: может, вот что значит иметь мать – сидеть рядом, пить среди дня, слушать её пространные рассказы о том, что значит любить по-настоящему? Как будто она смотрит на женщину, которая вслух сочиняет свою посмертную автобиографию. Как будто Патриша уже умерла и спасает её только то, что ей каким-то образом известно всё.

– И как потеря Генри сделала вас лучше? – спрашивает Фиби.

– После первого диагноза Генри быстро сдавал, и меня не отпускало жуткое чувство, будто я тоже умираю.

По вечерам она смотрела на обвисшую грудь, на синие вены, на тонкую кожу рук и думала: что с ней случилось? Как кожа стала такой тонкой? Откуда у неё столько картин мёртвых художников? Как она оказалась в правлении Общества охраны исторического наследия? Как превратилась в женщину, которая подводит губы карандашом, точь-в-точь как её мать? Ведь когда-то была такой молодой, такой красивой, что художник из её галереи попросил разрешения её написать. И почему она не согласилась?

– Тогда мне было слишком неловко, – говорит Патриша. – Проще говоря, я считала себя толстой. И думала, что замужней женщине подобное не пристало. Мать была права: я была ужасным снобом. Но как жаль. Ведь теперь я понимаю: я была слишком молода и красива, чтобы не ходить голой всё время.

Когда Патриша поняла, что в девяносто будет думать точно так же – что в шестьдесят была слишком молода и красива, чтобы не ходить голой всё время, – она связалась с художником.

– Прошли десятилетия, – говорит Патриша. – Но я просто позвонила Уильяму, словно времени и не прошло, и сказала: «Я готова тебе позировать». Господи, вот что меня сейчас поражает больше всего. Что я просто взяла и сделала это. Мне казалось, что я никогда ещё не совершала ничего смелее. Почему-то это было даже страшнее, чем выйти замуж.

– У нас с Уильямом не было романа, – добавляет она. – Хотя я знаю: Лайла наверняка так думает. Я просто хотела, чтобы он меня написал. Мне нужно было, чтобы он запечатлел моё тело таким, каким оно было именно в тот момент. Я, конечно, не учла, что за тридцать лет он стал кубистом. Но не в этом суть. Суть была в том, чтобы стоять в саду и знать: он изучает меня, каждую мышцу, каждую вену. Чтобы тебя вот так увидели всю. Быть перед другим человеком целиком собой и нисколько этого не стыдиться. Даже гордиться. Это меня спасло. Но уточню: не от самой себя.

– Что вы имеете в виду? – спрашивает Фиби.

– Я не хотела спасаться от самой себя. Никто не хочет! Всем нам нужно только разрешение стоять голыми и быть, чёрт побери, собой.

Фиби кажется, что это правда. Что именно этого она и хочет, втайне всегда хотела. Читать книги, когда хочется читать книги. Грустить, когда грустно. Бояться, когда страшно. Злиться, когда злишься. Быть скучной, когда чувствуешь себя скучной.

– Лайла, конечно, ужасно стыдилась этой картины, – говорит Патриша. – После того как я принесла её в галерею, она неделями со мной не разговаривала. Закатывала истерики, всё повторяла: «Папа болен, а ты раздеваешься перед другим мужчиной?» Я ей и сказала: «Милая, твой отец обожает кубизм».

Она тихонько смеётся.

– Теперь-то я, конечно, знаю: Генри тоже понадобилась целая жизнь, чтобы признать правду о себе, – говорит Патриша. – Надеюсь, Лайле не потребуется столько времени.

Она поворачивается к Фиби.

– Она меня ужасно стыдится? – спрашивает Патриша. – Какой унизительный вопрос для матери.

– Она на вас злится.

Патриша снова кивает.

– С тех самых пор, как заболел Генри.

– А вы – на неё.

Эти слова застают Патришу врасплох, словно она ещё не решалась признать это вслух.

– Когда Лайла отдала картину Гэри просто так, это было пощёчиной. Не говоря уже о том, что картины Уильяма Уизерса сейчас уходят с аукциона как минимум за двадцать тысяч. Для меня она была бесценна. Она даже не продавалась, и Лайла это знала. А сказала: «Да, ты всё повторяла, что ей буквально цены нет, вот я и отдала бесплатно».

Патриша вздыхает.

– Нелегко злиться на собственное творение. Всё равно что злиться на себя.

Она боится, что сама виновата: дав Лайле всё, они не дали ей ничего. Лишили самого главного – настоящего человеческого желания. В её жизни ничего не горит. Ничего не стоит на кону.

– Девочка проливает бутылку красного вина на новенький диван – и мы просто покупаем новый. Вот так легко. Всё можно заменить. Окна в спальне, куклы Барби, у которых порой отваливались головы по непонятным мне причинам, – всё заменимо. В её мире миллион Барби. Это мир мультфильмов, где Даффи Дака могут запечь в пироге, где он может свалиться с дерева, но ни капли крови не прольётся. Отец стал первой настоящей потерей в её жизни. Что же ей оставалось, кроме как немедленно заменить его мужчиной, который занимается утилизацией телесных отходов?

Она допивает коктейль.

– В общем, теперь ничего не поделаешь. Прошлое – как «Большой конь». А «Большого коня» ведь не исправишь, правда? Конечно, кому не хочется дорисовать остальную лошадь, а может, и небо вокруг? Но сколько тогда стоила бы картина? Ровным счётом ничего. Так что всё остаётся как есть. Несовершенным, незаконченным. Навсегда. Нам остаётся только двигаться дальше, назвать это шедевром, пусть даже это не шедевр, и приняться за новую чёртову картину.

– Наверное, я не представляла, что вот так чувствуешь себя с возрастом, – признаётся Фиби. Старение она всегда представляла сужающейся улицей: идёшь – и становится всё темнее. Твоя личность, всё, из чего ты состоишь, словно застывает в бетоне. – Но ведь всё не так?

Патриша качает головой.

– Памела, тут всё дело в том, чтобы двигаться дальше. Прощаться с той, какой себя считала, с той, какой думала стать. Позвольте продемонстрировать.

Она встаёт, открывает пакет с одеждой. Поднимает свитер к свету.

– Генри всё хотел сделать из меня любительницу пайеток. Но теперь его нет, и я наконец могу признать: я не любительница пайеток. Так что прощайте.

Она бросает кофту Фиби на колени.

– Если уж начистоту, я тоже не любительница пайеток, – говорит Фиби. – На один день было забавно.

– На целую жизнь было забавно, – говорит Патриша. – Но теперь я ношу лён и пью днём, и пусть. С каких пор день стал таким длинным? Господи, пусть уже наступит вечер, а?