Текст книги "Свадебные люди (ЛП)"

Автор книги: Элисон Эспач

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 22 страниц)

Платье испорчено. Они обе это знают. Две женщины, которые большую часть жизни пачкают бельё кровью: им известно, что прежним оно уже не будет. Но невеста глубоко вдыхает и, когда Пучок и Подушка подходят ближе, широко раскидывает руки – снова их приветствует. Фиби гадает, сколько раз ей ещё предстоит проделать это за вечер.

– Мы на одном этаже! – говорит Пучок, а Подушка смотрит на порез на руке Лайлы, но ничего не говорит. Хорошие подружки невесты: ни за что не укажут на то, что её портит.

– В каком вы номере? – спрашивает Лайла.

– В «Глоучестере», – говорит Пучок. – Так это произносится?

– По-моему, надо говорить «Глостер», – говорит Подушка.

Фиби идёт по коридору, оставив невесту окончательно запутавшейся в паутине собственной свадьбы – той, что она сама начала плести ещё маленькой девочкой, мечтая об этом дне.

А вспомнят ли Пучок и Подушка о ней завтра утром, когда её тело увезут? Подумают: умерла та женщина, с которой мы видели тебя в лифте? Или запомнят только невесту?

Чем дальше она идёт, тем темнее становится коридор: его освещает лишь одно медное бра, расположенное в безупречно правильном месте. Фиби проходит мимо ниши с ледогенератором, напоминающим о других отелях, отелях попроще, в каких она останавливалась в прежней жизни, когда ездила на конференции и выступала с докладами о брачном сюжете в литературе девятнадцатого века. Есть и торговый автомат, но он спрятан за высокой перегородкой, покрытой сусальным золотом, – словно такова негласная договорённость богатых людей. Это хороший отель. Если вам хочется сделать что-то неположенное, пожалуйста, делайте это без свидетелей.

Войдя в номер, Фиби запирает дверь. Резкий металлический щелчок приносит удовлетворение. Она снова одна. Прислоняется спиной к двери и, ещё не успев полюбоваться видом на океан или золотыми кистями на лампах, опускает глаза и обнаруживает, что по-прежнему держит подарочную сумочку. Достаёт немецкое шоколадное вино. Маленькую бутылку чего-то под названием Everybody Water. Свечу, вручную отлитую главной подружкой невесты, кем бы та ни была. Пачку печенья, похожего на «Орео» настолько, насколько позволяет закон. Больше я никогда не съем «Орео», думает Фиби. Именно с такими мелочами невозможно смириться. С тем, что больше никогда не выпьешь вина. Никогда больше не почувствуешь, как муж проводит пальцем вдоль твоего позвоночника. Тело всегда хочет оставаться телом.

Она открывает немецкое шоколадное вино и делает глоток. Невеста права. Вкуснее, чем можно подумать.

Глава 2

– В «Корнуолле» можно выйти в море на яхте, которая выиграла Кубок Америки, – сказала Фиби своему мужу Мэтту.

– Можно взять напрокат ретроавтомобиль и разъезжать на нём как два придурка, – сказал Мэтт.

Это было в январе, два года назад. Они лежали в постели, рылись в интернете и планировали самый роскошный отпуск в своей жизни – такой отпуск, решили Фиби и Мэтт, им необходим после последнего визита в клинику репродуктологии. Эмбрионы оказались плохими, всё было напрасно, у Фиби случился выкидыш – хотя врач никогда бы так не выразился. Он сказал: «Беременность была нежизнеспособной» и «На данном этапе я бы не рекомендовал шестую попытку». Всю дорогу домой Фиби не могла отделаться от чувства, что тело не имеет к ней никакого отношения. Тело – просто участок земли, вроде истощённых соевых полей вдоль шоссе. Впервые за много месяцев Фиби выпила виски, а Мэтт смотрел в окно на луну, пока наконец не сказал: «Давай на весенние каникулы съездим куда-нибудь, где весело».

Тут Фиби и вспомнила викторианский отель из журнала. Нашла «Корнуолл» в интернете.

– Смотри, можно сидеть в джакузи и любоваться океаном, – сказала Фиби.

– Можно втягивать устриц и каким-то образом ухитряться в ту же секунду смеяться, – добавил он. И приятно было составлять этот список новых вещей, которых им вдруг захотелось вместе.

В конце концов Мэтт уснул, но Фиби ещё слишком мешало собственное тело. Кровотечение не прекращалось. Она продолжала разглядывать отель, изучать номера и развлечения – сколько же там было всякого. Можно кататься на сапах рядом с тюленями. Отправиться в «водное путешествие» в соседнем спа. Побывать в доме Эдит Уортон на прибрежной тропе Клифф-Уок. Заниматься йогой у океана – не то чтобы она хоть раз занималась йогой. Но ей нравилась мысль стать женщиной, которая запросто занимается йогой у моря.

Она составила подробную электронную таблицу развлечений: исследование было её профессией. Вела длинный список всех прочитанных книг и любимых строк из них. Написала диссертацию, проследив все случаи, когда Джейн Эйр в романе Бронте выходила на прогулку. За один год освоила немецкий, за следующий – среднеанглийский. И после секса с мужем ей всегда хотелось глубже вникнуть в вопрос. Например: когда слово cunt – «пизда» – впервые появилось в английском языке? Мэтт смеялся и говорил: «Наверное, у Шекспира?» А Фиби продолжала: «Спорим, у Чосера». Потом они оба лезли проверять и выясняли, что за двести лет до Чосера в Оксфордшире уже была улица Гроупкант-лейн – переулок Щупай-пизду.

Она любила, как Мэтт подыгрывает ей. Они были очень похожи: он тоже был исследователем, хотя сам никогда бы себя так не назвал. Он был философом. По пятничным вечерам читал книги, вместе с ней разбирал рекламные ролики с чрезмерной дотошностью и вступал в долгие споры о том, как во время секса называть свои интимные места, – пусть даже сойтись удавалось только на том, что «интимными местами» они их никогда не назовут.

Но на следующее утро, когда Фиби показала ему таблицу, Мэтт сказал: «Ты составила таблицу веселья?» – тем же тоном, каким однажды спросил: «Ты составила таблицу секса?» И да, составила. Фиби было тридцать восемь. Они больше не могли позволить себе пускать зачатие на самотёк. Но когда приходило время заниматься сексом, он смотрел на неё с другого края кровати как бы спрашивая: ну что, мы по расписанию? А она смотрела на него словно на пустое место – просто ваза на столике.

– Ты серьёзно хочешь убедить меня, что люди ездят в отпуск, не составив предварительно таблицу веселья? – спросила Фиби.

Это была шутка, но он не воспринял её как шутку, и она перестала ею казаться. Он просто посмотрел на Фиби так, словно что-то про неё решал. Мимолётный взгляд – но её мужу много и не требовалось, чтобы сделать вывод. Он был внимательным и проницательным читателем. Однажды написал статью на тридцать четыре страницы об одном слове у Платона.

– Уверен, всё прекрасно, – сказал он и поцеловал её на прощание.

Мэтт не был самым красивым мужчиной на свете, но для неё когда-то был. И, кажется, с возрастом только хорошел. Светлая седина захватывала каштановые волосы; улыбка всякий раз сражала её наповал. Её муж всё ещё мог выйти из дома и завести детей без неё – она думала об этом каждый раз, когда он уходил на работу. Интересно, думал ли об этом он.

– Увидимся за ужином, – сказала она, и они поехали преподавать в один и тот же университет, каждый на своей машине. Она преподавала литературу, он – философию. За рабочим столом Фиби съела питательный батончик CLIF. Отправилась на заседание и прошла мимо огромного кабинета Боба – утешительного приза за необходимость заведовать кафедрой. Он слушал струнный квартет достаточно громко, чтобы и она слышала. «Здра-асьте», – сказал он с британским акцентом, хотя британцем не был. Она поднялась по лестнице, прошла мимо двери мужа: дверь была открыта, но на самом деле не совсем, потому что у него сидела студентка. Брюнетка. Девочка. Если у него в кабинете была девочка, он всегда держал дверь открытой, даже когда всего лишь слушал, как она рассказывает о своём отношении к Библии.

– Я никогда не думала, что её можно читать просто как книгу, – говорила девушка. – Никогда не понимала, что Библию написали настоящие, живые люди. Я думала, её написал Бог. Глупо, да?

– Это не глупо, – заверил её муж Фиби.

Потом Фиби пошла на заседание Комитета по комнате отдыха для внештатных преподавателей. Комитет состоял исключительно из мужчин с односложными уменьшительными именами, которые каким-то образом вполне годились для профессиональной жизни. Джек. Джефф. Стэн. Расс. Винс. Майк. Фиби была единственной женщиной и единственным внештатным преподавателем. Её пригласили отвечать на вопросы о том, чего женщина и внештатный преподаватель могут хотеть от будущего служебного помещения.

– Фиби? – спросил Майк. – Что вы думаете?

Беременность была нежизнеспособной.

– Как по-вашему, нужны кресла с откидными столиками или без? Расс считает, что со столиками они слишком казённые, – сказал он. – Нам хочется, чтобы вы чувствовали себя как дома. Но благодаря откидным столикам можно обойтись без журнальных.

Успешных мужчин во всём мире неизменно хвалят за умение что-нибудь устранить, чтобы освободить место для чего-нибудь другого. Как доктор Барр, который удалил из её матки три полипа, освобождая место для её будущих детей.

– По-моему, настоящие журнальные столики были бы кстати, – сказала Фиби. А потом все разошлись по домам: мужчины к жёнам, Фиби к мужу. Но его ещё не было.

Выпью с ребятами с работы, – написал он.

Она налила себе оставшегося вина и задумалась, кто такие эти ребята с работы. Спросить было нельзя: это сочтут попыткой контролировать. А она так старалась никогда его не контролировать, особенно теперь, на этой хрупкой стадии их брака. Так старалась, чтобы ей было плевать, что она теряет мужа, – но зачем? Конечно, ей было не плевать. Это был её муж.

Он выпивал с Бобом? Боб держал в столе бутылку чего-то – как профессора в фильмах о профессорах. Но она знала: её муж не очень-то любит пить с Бобом. «Этот человек пьёт, чтобы уничтожить себя», – сказал он однажды, вернувшись с факультетской вечеринки, которая затянулась, главным образом из-за Боба.

Возможно, он пил с Риком, Адамом или Полой со своей кафедры. Может, с Мией? Хотя с тех пор, как девять месяцев назад у Мии и Тома родился ребёнок, Мия толком ещё не вернулась в мир. А если бы Мэтт пошёл с Мией, то позвал бы и Фиби: Мия была её лучшей подругой на работе, если на работе вообще разрешалось иметь лучших подруг. Фиби никогда не была в этом уверена. Но они сблизились, сидя в соседних кабинетах, и стали ещё ближе после того, как два года назад муж Мии пытался покончить с собой. Фиби взяла за правило звать Мию и Тома на ужин почти каждые выходные, потому что Мия взяла за правило разговаривать с Фиби, в отличие от многих других штатных профессоров. За ужином Том рассказывал обо всём, что делает, чтобы стало лучше: медитирует трижды в день, выписывает журналы о пешем туризме, отказался от рафинированного сахара – сахар был его триггером, объяснил он однажды вечером, когда ему предложили торт. Теперь Тому необходимо было честно и открыто говорить о своей депрессии: стыдиться её значило лишь глубже в неё погружаться. Все согласно кивали, прекрасно его понимали, и всё же, когда Мия и Том уходили, Фиби и Мэтт не могли удержаться от обмена взглядами.

– Не понимаю, с чего у Тома такая депрессия. Разве они не пытаются завести ребёнка? И Мия красавица, – сказала тогда Фиби Мэтту, настолько уверенная в любви мужа к ней. Она могла признать, что другие женщины красивее: ещё в юности усвоила, что она не самая привлекательная женщина в комнате. Тогда её это устраивало.

Но в тот вечер она пила вино, дополняла таблицу веселья, и ничего её не устраивало. Весело тоже не было, а муж ведь просил именно этого. «Нам нужно немного повеселиться», – сказал он. И был прав. Они больше совсем не смеялись. Почти не спали вместе. Это было непросто: с её телом вечно было что-то не так. Но ей хотелось что-нибудь для него сделать. Что-то, чего она ещё не делала. Что-нибудь весёлое.

«Когда вернёшься, хочу, чтобы ты кончил», – набрала она мужу сообщение. Но даже от вида слова cum – непристойного написания «кончить» – ей стало не по себе. Она стёрла его, написала правильное come вместо cum, а потом снова вернула cum: она не знала, что лучше – быть правильной или весёлой, и почему ей вечно приходится выбирать между тем и другим?

Когда Мэтт вернулся домой, он принёс шампанское. Он очень редко покупал шампанское. А покупая, непременно считал нужным пошутить.

– Вот, добыл нам шампанского охотой и собирательством, – сказал он.

– Мы что-нибудь празднуем? – спросила Фиби. – Или просто пьём шампанское?

Она смотрела, как он достаёт два узких бокала. Ждала, что он скажет что-нибудь о её сообщении, но он молчал. Может, она отправила не тому? Фиби взяла телефон, но нет: вот оно, нелепо повисло последней строкой в переписке.

– Празднуем, – сказал он. – У меня новости.

С настоящими новостями они с работы никогда не возвращались. На работе всё всегда было одинаково. Хорошо, плохо, много дел или просто нормально. Студенты были либо ленивые, либо увлечённые, либо вдохновляли, либо вгоняли в тоску. То коверкали имена исторических деятелей, то проводили между Вирджинией Вулф и кубизмом параллели, достойные аспирантской работы. То пропускали промежуточный экзамен, потому что у них снова умерла бабушка (так внезапно, ночью!), то сидели готовые ко всему, с ручками наперевес.

– Что за новости? – спросила она.

Бутылка шампанского возвышалась на столешнице, словно зелёный бог. Фиби ненавидела это нехорошее чувство под ложечкой. Эту уверенность, что хорошие новости для мужа никак не могут оказаться хорошими и для неё.

– Я узнал, что получил премию «Учёный года» нашего гуманитарного факультета, – сказал он. Муж вывернул пробку из бутылки, и по комнате прокатился громкий выстрел.

– Ого, – сказала Фиби.

Как люди радуются? Фиби помнила, как подбрасывала в воздух конфетти на Новый год. Помнила, как кричала «у-ху-ху!» во всё горло на вершине каньона в Арканзасе. Но в целом они основательно утратили навык.

– Мне даже как-то не верится, – сказал он.

Фиби верилось: она знала, что рано или поздно он получит эту премию. Гуманитарный факультет был одним из самых маленьких в университете. Когда-то они шутили, что большинству профессоров премия достанется сама собой, если проработать здесь достаточно долго. Правда, Фиби она не достанется никогда: внештатным преподавателям премий не дают. Медицинской страховки тоже не дают, хотя она выполняла ровно ту же работу, что и муж – теперь уже профессор философии с постоянным контрактом и страховкой, покрывавшей даже визит их кота к стоматологу. И тогда это её устраивало, потому что они были женаты, и на двоих у них хватало любви и денег, чтобы купить дом и делать всё то, что делают люди, недавно купившие дом: разбить сад, отремонтировать кухню, установив кварцитовую столешницу, и получить шесть эмбрионов в лаборатории.

Но когда муж получал премии, это её уже не устраивало. Не устраивало, когда на факультетском мероприятии кто-нибудь предлагал ей подать документы на новую должность преподавателя английской литературы с перспективой постоянного контракта. Какая возможность, как же вовремя умер Джек Хейз. Но она знала: всерьёз её кандидатуру рассматривать не станут. Со дня защиты у неё вышла только одна публикация, а этого мало. Мэтту приходилось говорить то, чего не могла сказать Фиби: «Фиби ещё работает над книгой». Тогда спрашивали, о чём книга, но Фиби обнаруживала, что не может объяснить. Говорила что-то о домашних пространствах в «Джейн Эйр». Что-то о культуре прогулок в викторианскую эпоху. О феминизме? Но и сама Фиби уже толком не знала. Теперь всё это нагоняло на неё скуку. Всякий раз, открывая на компьютере диссертацию, она словно садилась пить кофе с бывшим, которого немыслимо было полюбить снова.

– Поздравляю, – сказала Фиби мужу. – Это правда здорово.

Фиби улыбнулась и поцеловала Мэтта в щёку. Сжала его руку, словно потом собиралась затрахать до полусмерти; может, и собиралась. Может, он заметит сообщение, потянет её наверх, и сегодня окажется тем самым вечером, когда всё изменится, когда она наклонится над кроватью, а он возьмёт её сзади. А может, они будут лицом к лицу, глядя друг другу в глаза, как тогда, когда только влюбились.

– В феврале на ужине в честь лауреатов придётся произнести речь, – сказал муж.

– Речь – это плохо?

Если бы в феврале речь предстояло произносить Фиби, это было бы очень плохо. Она стала ненавидеть необходимость каждый день стоять перед студентами: все молча ждут, когда она докажет, чего стоит. Разве вчера не доказала? И позавчера? Зачем каждый день просыпаться, чтобы снова доказывать, если, кажется, совершенно неважно, сколько раз ты уже доказала? К концу занятия она выматывалась, и легче становилось только дома, за бокалом вина.

– Речь – это прекрасно, – сказал Мэтт. – Нам нужно чего-нибудь ждать с радостью.

Он был прав. Ждать с радостью было нечего; ради этого они и затеяли отпуск.

– Держи. – Он протянул ей бокал шампанского. Тонкий, хрупкий. Даже держать его было тревожно. – Знаю, для повышения эта премия, в общем-то, ничего не значит, но хоть немного помочь должна.

Когда-то целью мужа было жениться на ней и завести детей. Теперь он всеми силами стремился к повышению.

– Конечно, – сказала она. – Всё идёт в зачёт.

– За нас.

Она выпила.

– Хорошее шампанское, – сказал он.

Она не могла не отметить: за всю историю своей жизни её муж ещё ни разу не покупал плохого шампанского.

– Да, – сказала она. Первый глоток шампанского она и правда любила. Первый глоток всегда возвращал её к жизни. В парк, где они впервые подняли бокалы как муж и жена. На тёплые заснеженные балконы в новогоднюю ночь. Но второй и третий глотки всегда были такими сухими, что снова её убивали. – Правда хорошее.

Её муж – какой выдающийся учёный. И студенты его обожали. Вечно толпились у его кабинета, с горящими от восторга глазами, говорили: «Он гений и при этом даже не мудак». И ведь правда. Он много знал. Говорил на трёх языках и мог подолгу беседовать о чём угодно: о культуре пития в Древней Греции, о местной политике Сент-Луиса, о кровяном допинге на Олимпийских играх, о том, что за птица прилетела к их кормушке. Его ум был одной из причин, по которым она в него влюбилась. Но её раздражало, как молодые женщины поклоняются его уму: её уму никто не поклонялся. Он вызывал либо удивление, либо неодобрение. Даже Боб больше не был поклонником.

«Знаешь, в чём твоя проблема, Фиби?» – спросил Боб за несколько дней до этого. Формально теперь он был её коллегой, а не научным руководителем и больше не обязан был беспокоиться о её публикациях. И всё же беспокоился. Фиби понимала. Она тоже беспокоилась. После защиты прошло десять лет, а она всё ещё здесь, в том же университете: ходит по тем же коридорам, преподаёт вне штата, так никуда и не продвинулась, в отличие от остальных с её курса, так и не сумела превратить диссертацию в настоящую книгу. Она не знала, в чём её проблема, и ненавидела себя за то, как жаждет услышать ответ Боба. Сколько жизни она уже провела вот так, ожидая, пока кто-то другой вынесет ей окончательный вердикт? В этом и была её проблема, она знала. Но Боб сказал: «Ты слишком много думаешь», – и это её по-настоящему удивило. Разве это плохо? Разве не в этом весь смысл научной работы?

Мэтт увидел сообщение только потом, в постели.

– Чёрт, – сказал он. – Я не заметил. Прости.

Извинился, но прикоснуться к ней не потянулся. К тому времени ей было уже так стыдно, что она сменила тему.

– Надо забронировать «Корнуолл», – сказала Фиби.

– А? – спросил Мэтт.

– Отель. На весенние каникулы. «Корнуолл».

– Это который дорогой?

– Очень дорогой.

– Настолько, что придётся перезакладывать дом?

– Восемьсот за ночь.

– Это… слишком, Фиби.

Но разве не в этом весь смысл? Чтобы слишком? Чтобы безрассудно? Расточительно? Делать всё, что им, чёрт возьми, вздумается, – ведь если детей у них быть не может, то хотя бы можно в своё удовольствие спустить накопления со счёта, который Фиби открыла для их детей десять лет назад?

Фиби это было нужно. Но она чувствовала: ему уже нет. Сегодня он передумал. Получил премию. У него теперь было своё приятное событие, которого можно ждать, и за него даже не пришлось платить. Он его просто заслужил. Как же, наверное, ему сейчас хорошо: он снова заработал себе достойное место в мире.

– Почему бы просто не поехать в Озарк? – сказал Мэтт. – Нам там всегда нравится.

Фиби посмотрела на тёмный потолок. Её охватила паника, как в детстве, когда теряешься в супермаркете, оглядываешься и понимаешь: все мужчины в городе чем-то похожи на папу. На всех одинаковые джинсы.

– Нет, – сказала Фиби.

Они всегда ездили в Озарк. В Озарке провели медовый месяц, в Озарк ездили на весенние каникулы. Долгие прекрасные походы давали Фиби достаточно поводов гордиться собой, чтобы вечером с удовольствием выпить в счастливые часы. Фиби всегда казалось, что веселье нужно заслужить, что отпуск тоже должен быть работой, требовать горы снаряжения.

Но Фиби устала от работы. Теперь вся жизнь казалась работой. Даже то, что раньше доставляло больше всего радости: читать летом, кончать во время секса, разговаривать с мужем за ужином. Теперь всё это нужно было делать на отлично, доказывая, что всё нормально. Что и без ребёнка они будут счастливы. Что и без книги десять лет, потраченных на попытки её написать, прошли не зря. Потому что верить в это становилось всё труднее. Почти каждый вечер она оглядывалась на все свои исследования, таблицы, журналы, статьи, уколы и думала: какого чёрта?

– В Озарк ездят семьями, – сказала Фиби Мэтту.

Там было полно детей, запускающих воздушных змеев. Родителей в одинаковых шляпах, которые гуляли по лесу и ели фруктовый лёд в цветах американского флага.

– Мы семья, – сказал Мэтт.

– Но семьи у нас нет.

– У нас есть Гарри.

Гарри был их котом. Перед сном он всегда сворачивался клубком между ними. Они взяли его десять лет назад, когда очень хотели собаку, но потом решили, что для собаки сейчас неподходящее время. И всё-таки отправились в приют «просто посмотреть» – и выяснили, что в приюте «просто посмотреть» не бывает. Там был маленький рыжий котёнок; прижав нос к прутьям клетки, он твердил: мяумяумяумяу.

Гарри, прочитал Мэтт в карточке, и имя показалось им неправильным, слишком человеческим. Но потом целых десять лет они любили Гарри сильнее, чем считали нормальным. Давали ему лакомства просто так, а после задумывались: правильно ли давать Гарри лакомство ни за что? Просто за то, что он кот? «Почему я требую от тебя быть чем-то большим, чем кот, если мне только и нужно, чтобы ты был котом?» – спрашивала Фиби Гарри, словно он был психиатром, сидящим между ними. Часто Гарри так и выглядел: исполненный достоинства, положив одну маленькую лапу на другую, будто терпеливо ждал своей очереди сказать что-нибудь мудрое.

– Гарри нам не семья, – напомнила Фиби. – Он наш психиатр.

– Ах да. Такая зыбкая грань.

Когда-то они доводили себя до хохота, задавая Гарри глубокие, мрачные, экзистенциальные вопросы. Я сама мешаю своей карьере, потому что у меня не было матери, Гарри? А Мэтт отвечал: «Безусловно» – голосом Гарри. Как описать этот голос, Фиби не знала; просто они оба знали, что он принадлежит Гарри.

– Гарри считает, нам надо поехать в Озарк, – сказал Мэтт, и она на мгновение смягчилась. Когда они вот так разговаривали через Гарри, Фиби всегда чувствовала глубокую близость с Мэттом. Ей казалось, что, может быть, они втроём и правда могли бы быть семьёй. – Гарри хочет снова сходить в каньон.

– Ладно, но передай Гарри: если мы ещё раз окажемся в том дрянном мотеле, я покончу с собой, – сказала Фиби.

Они оба тихонько засмеялись, потому что Гарри открыл глаза и посмотрел на Фиби так, словно понял, – а ещё потому, что оба знали: Фиби не из тех, кто кончает с собой. Фиби с детства каждый день принимала поливитамины. Фиби расчёсывала волосы перед сном. Фиби была совершенно нормальной, и мужу это нравилось. Быть нормальным – его главная мечта; муж признался в этом ещё на первом свидании.

«С самого детства я точно знал: хочу вырасти и стать нормальным, – пошутил он. – Но если серьёзно, это правда». И Фиби понимала. Её детство было на редкость одиноким: умершая мать, отец в депрессии, ни братьев, ни сестёр, с которыми можно поговорить ночью. Поэтому она и начала читать. Сначала сказки: они были о таких же девочках, как она, о девочках, чьих матерей убивали одним коротким предложением. «Твоя мама была замечательной женщиной, она умерла, когда рожала тебя», – так выразился однажды утром отец, и ей стало ужасно. Словно одним своим существованием она что-то разрушила – и ведь разрушила. Маму! Эту красивую женщину, которая на всех их фотографиях ходила в походы. И отец – он тоже был на фотографиях. Улыбался, шёл по Озарку со своей беременной женой. И Фиби тосковала по тому нормальному мужчине, которого так и не узнала. По нормальной девочке, которой так и не стала.

– Но почему здесь быть нормальным – будто преступление? – спросила тогда Фиби Мэтта.

В аспирантуре нормальным быть было стыдно. Каждый, с кем знакомилась Фиби, словно поставил себе целью быть восхитительно, упоительно странным. Её впечатляло и озадачивало, как хорошо её коллеги выглядели в носках с туфлями на высоких каблуках. Фиби не могла такое носить, не могла раздвигать границы моды. Она и сама толком не понимала почему, разве что ей ни за что не хотелось, чтобы кто-нибудь узнал, что она странная.

Поэтому, едва теплело выше десяти градусов, она надевала джинсовые шорты и сандалии «Тева». Никогда не красила волосы. И когда поэт привёл её на свидание на концерт нойза, она не придумала ничего, кроме: «Шумновато тут». В конце вечера поэт её поцеловал, слегка рассмеялся ей в рот и сказал: «Ты такая, ну, нормальная». Тогда это показалось комплиментом. Но через несколько дней его молчания она посмотрела на свою коллекцию кардиганов из Banana Republic, аккуратно развешанных в одну сторону, и поняла: не комплимент.

– Ну и прекрасно, потому что я очень нормальная, – сказала она тогда Мэтту. Какое облегчение: не чувствовать, что ради похода с ним в паб нужно покупать целый новый гардероб.

– Значит, решено, – сказал он. – Где тут священник?

Так всё и было много лет: чудесно, нормально. Они поженились в городском парке, пригласили только самых близких друзей и родных, потому что с подозрением относились к деньгам, к широким жестам. Чем шире жест, тем пустее чувство. Чем больше тебе нужно свадьбы, тем, должно быть, ты несчастнее.

Тогда Фиби в это искренне верила. Но теперь полнейшая незатейливость их жизни давила. Когда Мэтт протянул руку, чтобы прикоснуться к ней, Фиби уже видела и чувствовала всё от начала до конца, хотя ещё ничего не началось.

– Жаль, что я не увидел твоё сообщение раньше, – сказал Мэтт. – Правда жаль.

Когда он наклонился её поцеловать, она отпрянула от его нежности. Ей была ненавистна его мягкость. В последнее время она фантазировала о том, как он делает с ней страшные вещи. Такие страшные, что рассказать ему невозможно: она знала, это значит, что внутри неё что-то меняется, какая-то тьма густеет, превращаясь в вязкий осадок. Поэтому она просто сказала: «Я тебя люблю».

Они забронировали отель в Озарке на март. И каждый следующий день Мэтт рано вставал, надевал галстук и уходил на работу. А Фиби двигалась чуть медленнее. По утрам её то захлёстывали чувства, то она цепенела, наглухо закрываясь от всего. Когда новый психотерапевт спрашивал, она не знала, как объяснить это противоречие. Всё повторяла: «Я чувствую… оторванность. Нет, мне грустно. Нет, я чувствую…» – и замолкала, надеясь, что психотерапевт заполнит пробел. Но он никогда не заполнял.

«Я чувствую, что, блядь, схожу с ума», – сказала она Гарри накануне вручения мужу премии. Только Гарри знал, как часто она говорит «блядь», проверяя студенческие работы. «Нет, ну серьёзно, какого хера?»

Когда она предложила курс по сказкам, ей казалось, что будет интересно. Но каждая студенческая работа, в которой бесплодие матери Рапунцель сравнивали со «своего рода ядом», тревожила её всё сильнее. Она забыла обо всех бесплодных женщинах в этих историях. А может, прежде просто их не замечала. Слишком отвлекалась на всех умерших матерей.

– И почему в сказках все матери всегда мёртвые? – спросила Фиби Мэтта, который рядом с ней на диване тоже проверял работы.

– Потому что дело было до Нового времени. Матери часто были… мёртвые.

Но дело должно быть не только в этом. Казалось, без умершей матери история вообще не сработает: её смерть – важный сюжетный ход, необходимое условие, чтобы началась история девочки. Ведь Золушка никогда не оказалась бы главной героиней романа, останься её мать в живых. (И Джейн Эйр тоже, подумала Фиби.) Мать должна умереть, чтобы девочка начинала с отчаяния, потому что история всегда была об этом. Поэтому Фиби и любила такие истории. Смотрите, как растёт хорошая девочка. Смотрите, как она очень-очень старается получить всё, чего хочет. А теперь смотрите, какой счастливой она становится.

Конец.

Такова была и история Фиби. Она была такой хорошей. Такой тихой. Такой прилежной. Лучшей выпускницей школы, потом колледжа, а затем уехала в аспирантуру – устраивать свою жизнь, и устроила. Влюбилась, защитила диссертацию, вышла замуж. Купила с мужем дом. А потом, после пяти изнурительных попыток ЭКО, когда, казалось, всё потеряно, наконец забеременела – с последним эмбрионом. Десять недель она втирала лосьон в кожу живота и чувствовала, как несётся к счастливому концу, который придаст смысл всему, даже смерти матери, превратит всё в необходимую часть истории.

Но потом всё кончилось – и целого предложения не понадобилось. В один день она была беременна, а на следующий уже нет. Она почувствовала кровь между ног, и всякий раз, вспоминая эту кровь, думала: нет, нет, нет, так не может закончиться. Потому что такой конец превращал смерть её матери в насмешку. Такой конец был просто трагедией. Скорее уж русским романом, где все герои отправляются навстречу великим, безумным приключениям только затем, чтобы в финале их убили.

– Русские всё поняли правильно, – сказала Фиби утром в день церемонии. Она любила, что с Мэттом можно говорить о таком. – Может, мне просто надо принять, что моя жизнь – русский роман.

– Ты забываешь, что я не читал русских романов, – сказал Мэтт, наливая кофе в дорожную кружку.

– Я о том, что история может быть прекрасной не из-за того, чем заканчивается. А из-за того, как написана.

– Это правда, – сказал Мэтт. – Но у тебя ещё не конец.

Мэтт явно не был готов стать героем русского романа. Не был готов к тому, чтобы его жизнь оказалась трагедией, пусть и прекрасной. Он отправился на работу: писать речь и предлагать редактору новую книгу о философии действия. Фиби осталась дома писать. «Почему все матери мёртвые?» – напечатала она, но впала в такую тоску, что продолжать не смогла. Встала и приготовила затейливый завтрак. Ласкала себя в постели, представляя, как муж прижимает её к стене за горло и обзывает страшными словами. Потом пошла гулять и любовалась причудливыми дверными молотками. На обратном пути заглянула в винную лавку Джо. Вино они покупали только у него: лысый мужчина с огромными бугристыми мышцами, который при каждой покупке задавал ей кучу вопросов об английском языке.