Текст книги "Свадебные люди (ЛП)"

Автор книги: Элисон Эспач

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 22 страниц)

Глава 20

– Мэтт, – говорит Фиби, открыв дверь.

– Фиби, – говорит Мэтт.

Её муж здесь. Потому что, если быть до конца честной с собой, он всё ещё её муж. Увидев его, она думает: о, мой муж приехал. Он выглядит как всегда. Стоит в коридоре так, как стоял во всех коридорах, где она когда-либо его видела.

– Здравствуйте, – говорит Гэри. – Я Гэри.

Мэтт, наверное, совершенно растерян: видит её здесь, за её спиной незнакомый мужчина, в её кровати девочка.

– Я муж Фиби, – говорит Мэтт.

Она ждёт, что Мэтт поправится, но он не поправляется. Она не может понять, кто рядом с кем выглядит странно: Мэтт рядом с Гэри или Гэри рядом с Мэттом.

– Приятно познакомиться, – говорит Гэри. Смотрит на Фиби, словно пытается что-то передать взглядом, но она не может уловить. Из-за присутствия мужа в ней что-то замкнуло. – Ну, мне пора отнести дочь к ней в номер.

Они молча смотрят, как Гэри поднимает Джус с кровати и выносит за дверь.

Когда они остаются одни, Мэтт спрашивает:

– Кто эти люди?

Но Фиби не отвечает. Она не станет объяснять ему, кто такие свадебные люди. Они её, не его.

– Ты мой муж? – спрашивает она.

– Иногда я всё ещё так себя чувствую.

Мэтт садится на кровать.

– Стой, – говорит Фиби. – Не садись на кровать.

– Прости, – говорит он.

Фиби хочется защитить свою территорию. Ей не нравится видеть его под балдахином. Это её номер. Её отель.

– Что ты здесь делаешь? – спрашивает она.

– Я звонил тебе миллион раз, Фиби, – говорит он. Стоит перед балконной дверью и отвечает, уткнувшись в ладони. – Прости, что вот так явился. Правда, прости. Знаю, это, наверное, выглядит безумием. Но пойми: я несколько дней действительно сходил с ума. Думал, ты, может быть, умерла.

– Я не умерла, – говорит Фиби.

– Вижу.

Он подходит к ней, словно хочет обнять, но боится.

– Ты просто исчезла, Фиби, – говорит он. – В первый день семестра. Ты бы никогда так не поступила.

– Ты уже не знаешь, как бы я поступила, а как нет, – говорит Фиби.

– Я знаю, что ты не сорвалась бы просто так, без крайней необходимости. Мы все извелись от тревоги. Думали, с тобой случилось что-то ужасное. Как с Ларри.

Ларри был преподавателем, который перестал приходить на занятия, никому не написав. Когда его нашли, оказалось, что его уже несколько дней рвёт.

– Ты думал, у меня инсульт? – спрашивает она.

– В голову лезло только самое плохое.

Когда он пришёл проверить, дома её не было, но все вещи оставались на месте – никаких признаков настоящего отъезда.

– А потом я не мог найти Гарри, – говорит он. – Ты не представляешь, каково это было: найти его там, в подвале. Копать ему маленькую могилу.

Мысль о Гарри мгновенно возвращает её к прежней себе.

– Спасибо, что ты это сделал, – говорит она.

От одной мысли о Гарри Мэтт начинает плакать.

– Почему ты мне не сказала?

– С чего бы мне тебе говорить? Ты ушёл.

– Я любил Гарри, – говорит он. – Ты же знаешь.

– Ты любил Гарри?

– И тебя любил. И сейчас люблю. И всегда буду. Теперь я это знаю.

Он берёт её за руки.

– Когда я увидел тебя в понедельник, я растерялся. Хотел поговорить, но не знал как. А потом подумал, что ты умерла, и просто… не смог этого вынести. Почему ты вот так уехала?

Она не отвечает. Ей ничего не нужно говорить. Формально он ей больше не муж. Она не обязана открывать ему сокровенную правду о своей жизни.

– Как ты меня нашёл? – спрашивает она.

Он говорит, это было легко. Слишком легко.

– Ты так и не закрыла мне доступ к нашему счёту.

Он увидел списания за самолёт и за отель в Ньюпорте, а название – «Корнуолл» – оказалось знакомым. Не мог вспомнить откуда: может, они там когда-то были, может, собирались поехать.

– Но зачем? Зачем так таинственно уезжать на… свадьбу? И чья это вообще свадьба?

– Лайлы, – говорит Фиби. – И Гэри.

– Гэри? Того мужчины, который только что был здесь?

– Да.

– А, – говорит он. – Просто мне показалось… Я подумал… неважно.

– И ты просто прилетаешь сюда? Два года я жила в пятнадцати минутах от тебя, ты ни разу не пришёл, а теперь летишь через всю страну, чтобы меня найти?

– Я скучал. Сильнее, чем ты думаешь. Со дня развода я каждый день о тебе думал. Хотел позвонить или написать. Хотел что-то сказать, но не мог. Не знал что. Я так ужасно с тобой поступил. А потом ты просто исчезла. Не отвечала ни на сообщения, ни на звонки. И Боб сказал, что письмо у тебя было какое-то загадочное. Прости, я просто должен был приехать. Должен был убедиться, что с тобой всё хорошо.

– Со мной не всё было хорошо, – говорит она. – Мне было… очень плохо. Мне плохо с тех пор, как ты ушёл.

– Знаю. Прости, что я так с тобой поступил.

Но теперь её раздражает, что он считает себя единственной причиной. Да, он был важной частью всего этого, но не всем. Дело было больше, чем в нём. Теперь она знает.

– Дело не только в том, что ты ушёл, – говорит она. – Во всём. В том, какой я была всю жизнь. Я так себя… ограничивала.

– В каком смысле ограничивала?

– В том смысле, что отводила себе так мало места в жизни, – говорит она. – Слишком мало. Была уверена, что прожить её можно только одним способом.

– Мне нравилась наша жизнь, – говорит он.

– Судя по всему, нет.

– У меня был трудный период, Фиби. Но я знаю, это не оправдание. Знаю, что мог поступить иначе.

– Ха! – говорит она. – Можно и так выразиться. Ты поступил ужасно.

– Знаю.

– Ты меня бросил. Господи, никто не обязан быть с человеком вечно. Но не обязательно бросать его на произвол судьбы. Ты оказался таким трусом. Как хорошо, что теперь я это вижу.

– Я был трусом, – говорит он. – Теперь я тоже это вижу.

– Я тебя ненавидела, – говорит она. – И иногда всё ещё ненавижу.

И всё же ей радостно, что он её разыскал. Радостно, что тревожился за неё, радостно узнать, что его любовь не исчезла. Потом ей становится стыдно: она радуется, что мужчина её выследил. Потом она вспоминает, что психотерапевт и Тайм велели ей не стыдиться. Нужно быть к себе добрее, ведь привычка мысленно растаптывать себя каждые три секунды вызывает у неё стыд. Но по крайней мере она это замечает. По крайней мере теперь начинает осознавать такие вещи.

– Я бы не пережил, если бы ты меня ненавидела, – говорит он.

– Вообще-то не ненавижу, – говорит она. – Уже нет. Сейчас мне лучше. Правда лучше.

– Из-за того парня?

– Даже не вздумай ревновать.

Он знает. Ему и за это стыдно. Ему жаль, что ревнует, жаль, что ушёл. Жаль, что изменил. Он поступил совершенно неправильно. Но ему казалось, что он тонет, и это не оправдание, но он не знал, что ещё делать.

– Сказать правду?

– Я не мог, – говорит он. – Когда мы с Мией переспали, я не мог поверить. Не мог поверить, что я это сделал. А когда сделал – не мог представить себе ничего ужаснее.

Он так злился на Фиби за её депрессию, так злился на себя за то, что злится на жену за депрессию, – и, кстати, сам был немного в депрессии, – и так старался не соскользнуть вместе с ней в эту глубокую тёмную яму, что, оказавшись наедине с Мией, увидел в этом возможность.

– Возможность? – кричит она.

– Стать отцом, – говорит он. – Снова быть хорошим партнёром. Я чувствовал, что исчезаю.

– Я тоже! – кричит она. – Ты издеваешься, блядь?

Она кричит так громко, что ей кажется: сейчас кто-нибудь позвонит, может, Полин, а может, отец, и скажет: успокойся, это уже слишком, тебя слишком много. Она ждёт, что муж уйдёт. Но он остаётся. Накричавшись, она чувствует спокойствие. И сожаление тоже. Она знает, каково это – исчезать. Теперь может понять, что он имеет в виду, говоря о возможности. Она чувствует это каждый раз, когда смотрит на Гэри.

– Прости меня, – говорит Мэтт. – Пожалуйста, прости.

– Знаю, – говорит Фиби. – Знаю.

– С ней я почувствовал себя живым. Просто хотел снова почувствовать себя живым и не знал, как ещё. Это…

– Ужасная банальность.

Ей противно слышать от себя эти слова. Она не хочет, чтобы то, что у них с Гэри, оказалось ужасной банальностью. Хочет, чтобы это было чем-то большим, – ведь для неё это так. Но откуда ей знать? Муж тоже думал, что знает. Когда он её бросил, он был так уверен.

А теперь он здесь. Теперь просит прощения. Почему с Гэри должно быть иначе?

– Я понимаю, – говорит она. – Теперь понимаю.

Он подходит ближе.

– Ты прекрасна, – говорит он. – Правда.

От его комплиментов она чувствует себя меньше, чем за всю эту неделю. Вдруг становится совсем другим человеком – не той, что только что уложила Джус спать. В присутствии мужа она опять чувствует себя его женой. Он подходит ближе и касается её плеча. Она отступает.

– Нет, – говорит она. – Я понимаю, но этого не хочу. Я больше не тот человек.

Она смотрит за балкон, пытаясь разглядеть Гэри в темноте, но не видит.

– Я тоже, – говорит он. – Почти каждое утро я просыпаюсь у Мии и думаю: где я, чёрт возьми? Я здесь, с чужим ребёнком, пеку блинчики на чужой плите. На грёбаной электрической плите, которая, считай, целый час разогревается. У нас с Мией всё не так. Не знаю, о чём я думал. Я не думал. Я был эгоистом, я совершил ошибку, и, если совсем честно, наш брак – единственное, что имело смысл в моей жизни.

– Тогда почему за всё это время ты ни разу не позвонил, не отправил сообщение, не написал? – спрашивает она.

– Мне казалось, я не могу, – говорит он. – Мы так тяжело расстались. Так официально. Господи, тот день в Zoom. Фиби, это было ужасно. Я потом несколько часов плакал. Но позвонить тебе не мог. Не хотел морочить тебе голову. Даже не знал, что сказать. Хотел сначала обрести уверенность, а потом уже говорить с тобой. И теперь я уверен.

– В чём уверен?

– Что хочу попробовать снова.

– Попробовать снова? – Она смеётся. – Ты шутишь?

– Я люблю тебя. И всегда буду любить, Фиби. То, что у нас было, – лучшее в моей жизни.

– Но теперь это кончилось.

– Не говори так.

– Это ты так сказал!

– Мы были мужем и женой, – говорит он. – Честно, мне кажется, я не понимал, что это значит, пока не ушёл. Как поймёшь, пока не сможешь оглянуться на то, что было? А когда ушёл, увидел всё так ясно. Увидел, какую прекрасную вещь разрушил.

Он откашливается. Садится на кровать.

– Но пока мы были вместе, я почему-то перестал видеть целое. Думал так узко. Всё казалось, что всё должно происходить строго определённым образом. Будто усыновить ребёнка – это что-то ужасное. Конечно, мы можем усыновить. Конечно, можем найти суррогатную мать. Можем как угодно. Если мы хотим семью, мы справимся. У нас может быть семья, Фиби.

При слове семья она чувствует, что смягчается. В голове снова появляется вся компания – их маленькая семья. Маленькие носы. Детский смех. Маленькие пальцы, собирающие клубнику. Всегда пальцы, всегда носы, но никогда лица целиком. Когда она пытается представить лица, видит только Джус, которую рвёт за столом. Всё это ярко-красное месиво.

– Может, выпьем? – предлагает Мэтт.

– Нет, – говорит Фиби. – Мне нужно идти.

– Куда?

– Не знаю, – говорит она. Ей хочется позвонить Гэри. Хочется закончить их разговор. Но, подняв глаза, она видит, что Мэтт уже налил что-то янтарное в маленькие стаканы.

– Предупреждаю: это стоит примерно миллион долларов, – говорит она.

– Хорошо, – говорит он.

Может, он теперь тоже другой. Она смотрит, как он отпивает. Они садятся на маленький диван. Каждый раз, когда он наклоняется за стаканом, их колени соприкасаются. Интересно, он нарочно? Ставит стакан на стол всё дальше от себя, чтобы иметь возможность её коснуться? Это так похоже на Мэтта – выглядеть непринуждённым, будто всё даётся легко, но только она, его жена, знает, сколько времени и сил уходит на эту безмятежную лёгкость. По утрам он делает дыхательные упражнения, чтобы выдержать день. Пишет восемнадцать черновиков лекции, чтобы она звучала как экспромт. Смотрит в зеркало и говорит: ну что, поехали.

– Боб совершенно ошарашен твоим отъездом, – говорит он. – Вся кафедра очень за тебя переживает.

– И правильно.

– Переживает.

– Хорошо, – говорит она. – Раньше мало переживали.

– Знаю.

Чем больше муж говорит об их жизни, тем яснее она вспоминает, что он был её мужем. Это Мэтт, который принёс ей пиво на первом свидании. Мэтт, который писал ей письма за столом Эдгара Аллана По в тот месяц, что провёл в Балтиморе. Мэтт, которого брат закапывал в песок и сыпал вокруг головы хлебные крошки для чаек. Она ставит стакан, откидывается назад и знает, что это он, но всё же смотрит на мужа словно издалека. Он немного поправился, щёки стали полнее. Но дело не только в этом. Теперь это человек, который трахался с Мией. Зачёсывает волосы на другую сторону. На нём рубашка, которую он, должно быть, купил после развода. И всё это, как ни странно, вызывает желание его коснуться. Словно её фантазия теперь и правда сбылась: муж – совершенно незнакомый человек.

– Помнишь затмение, когда я сделал тебе предложение? – спрашивает он.

Она кивает. Тогда они тоже смотрели в небо. Она слушает далёкий фейерверк. Чувствует то же, что во время затмения: то же острое желание наделить происходящее смыслом, превратить в метафору. Но не очень получается: фейерверк – противоположность затмению, рукотворный свет, распускающийся в тёмном небе. Она не знает, что это значит.

Он целует её, и она плачет.

– Я люблю тебя, Фиби, – говорит он. – Полюбил с первой секунды нашего разговора.

Она слышит свадебных людей за окном. Слышит далёкий фейерверк. Чувствует, как свадьба продолжается без неё. Знает, что жизнь, настоящая жизнь, ждёт её на пляже. Но здесь тепло. Здесь её муж.

С Мией он научился целоваться по-новому. Слишком много языка. Но, когда она отворачивается, он проводит пальцем по её спине. Она чувствует, как он готов сейчас боготворить её, если она позволит. Ещё до того, как что-то происходит, она видит всё: как он раздвинет ей ноги, как войдёт в неё, как хорошо будет касаться этого совершенно незнакомого человека. Ей одновременно сладостно и тошно. Кажется, его хочет худшая часть её самой. Но ведь так давно ничего не было.

Воскресенье. Свадьба

Глава 21

Утром Фиби просыпается и видит в постели мужа. Вот он снова – человек, который каждую ночь спит ровно восемь часов. Человек, который просыпается без будильника. Человек, который одевается сразу после секса, и, может быть, поэтому сейчас кажется Фиби таким странным – таким голым, – словно какого-то пещерного человека откопали и перенесли в «Корнуолл».

Она смотрит в телефон. Сообщений нет.

Написать Гэри? Позвонить? Вообще что-нибудь говорить?

Она смотрит за балкон, ища хоть каких-нибудь знаков, и видит тётю Джину и дядю Джеральда: в свадебных нарядах пьют кофе. Значит, свадьба состоится. Жизнь идёт как положено. И всё же что-то очень, очень не так. Она совершила ошибку. Упустила возможность. Не говоря уже о том, что предала Гэри, бросила его ради мужа, – но это бессмыслица. Сегодня у Гэри свадьба. А её муж – ей не муж.

– Привет, – говорит он, протягивая к ней руку.

Она выскальзывает из постели.

– Мне нужно в номер невесты, собираться, – говорит она.

Когда Фиби входит в номер невесты, Сьюз и Нэт уже уходят – с высокими причёсками.

– Увидимся в Брейкерс, – говорит Нэт.

Они целуют воздух у щёк Фиби на прощание.

– Лайла, в следующий раз увидим тебя уже у алтаря! – кричит Сьюз, но Лайла не оборачивается.

Лайлу не разгадать: в шёлковом халате в цветочек, лицом к большому эркерному окну с видом на море, она больше похожа на вдову, которая чего-то ждёт. Сидит спиной к комнате, пока стилист завивает концы её волос.

– Ваша очередь, – говорит Фиби другая стилистка.

Фиби смотрит на женщину с инструментами на поясе. Подводки, кисти, помады и щипцы для завивки. Та вынимает расчёску с видом хирурга. Одета гораздо круче, чем, насколько Фиби помнит, когда-либо одевалась она сама в двадцать с небольшим. Чёрные джинсы с высокой талией, короткий топ и ресницы толщиной с монету. Наверное, выглядеть круто – часть её работы, как частью работы Фиби было никогда не выглядеть круто. Носить твид. Поправлять очки для чтения и говорить: «Надо всё-таки перепроверить источники».

– Я Тифф, – говорит стилистка. – Что бы вы хотели?

– На ваше усмотрение, – говорит Фиби.

Как жаль, что она не видит лица Лайлы. Хочет что-то сказать, но тяжесть всего происходящего давит на неё.

– Уверены?

– Да, – говорит Фиби.

Джус куда требовательнее. Джус всё утро изучала фотографии в инстаграме. Показывает картинку на телефоне. Ни следа похмелья или сопутствующего ему стыда. Сегодня утром она снова просто ребёнок.

– Хочу точно так, – говорит Джус своей стилистке.

Занимаясь волосами Фиби, Тифф высказывает общие наблюдения вроде: «У вас очень высоко начинается линия роста волос», а Фиби спрашивает: «Это плохо?» – и Тифф отвечает: «Ни в коем случае», а потом: «Но вы замечали, какой у вас большой лоб? Или что вы всё время убираете волосы за уши?»

– А разве все люди с волосами так не делают?

– Нет, – в ужасе говорит Тифф. – Вы так делаете, потому что у вас нет косой чёлки.

– Мне нужна косая чёлка?

– По моему профессиональному мнению – да.

– Тогда сделайте мне косую чёлку, – говорит Фиби.

Может, только этого ей всё время и не хватало. Может, это последний штрих великого преображения. Почему она раньше не догадалась? Косая чёлка!

– Вы так открыты новому! Обожаю. – Тифф достаёт ножницы. – Волосы перестанут падать на лицо. Поверьте.

Она вынимает красные ножницы и собирает в руку волосы спереди.

– Вот это интересно. Мне ещё никто не позволял себя стричь в утро свадьбы.

Фиби приятно тепло пальцев Тифф, и она думает, как повезёт её будущей дочери. Мать вроде Тифф будет всегда сама её стричь. С одного взгляда точно поймёт, что ей нужно. Фиби хочется обернуться и обнять её, но это слишком странно.

– Видите? – спрашивает Тифф.

Фиби видит. Потому что сцена преображения всегда срабатывает. Достаточно одной маленькой перемены. Косой чёлки. И бац – совсем другое лицо. Совсем другое ощущение. Она забыла, как хорошо ей бывает после стрижки. Как тогда, когда они с Мэттом купили новые шторы: окна больше не унылые и голые, а уютные.

Кто-то стучит в дверь, и на этот раз это Джим. Стоит с подносом, на котором, кажется, целая сотня ложек.

– Джим, зачем ты принёс нам ложки? – спрашивает Марла.

– Сто шестьдесят освежителей вкуса, – говорит Джим. – Ну, сто пятьдесят девять, если точно. Один съел в лифте.

Все ждут реакции Лайлы, но та не оборачивается и не произносит ни слова. Сидит неподвижно, пока стилистка закрепляет волосы вокруг её головы.

– Нашёл их утром в холодильнике, – говорит Джим. – И ты была права, Лайла. Они бы пропали! Просто стояли в холодильнике, а повар даже не разрешал мне их забрать.

– И как ты их добыл? – спрашивает Марла.

– Взял, – говорит он.

– Украл?

– Спас.

Они снова ждут, что Лайла что-нибудь скажет, но она молчит.

– В общем, я просто хотел извиниться, что вчера перегнул палку. За многое хочу извиниться. Надеюсь, ты примешь мои извинения в виде… ста пятидесяти девяти ложек. Вообще-то они довольно вкусные. Очень… освежают.

Когда Джим уходит, Джус съедает двенадцать подряд.

– Сколько освежителей вкуса нужно съесть, чтобы полностью освежиться? – спрашивает она.

– Это, пожалуй, вопрос к твоей другой бабушке, – говорит Патриша.

Патриша уже вся взбита и уложена; она предлагает всем шампанское, и все соглашаются, кроме Лайлы.

– На своей свадьбе я хочу быть трезвой, – говорит Лайла, и Патриша недоумённо смотрит на неё.

– Не понимаю, кому такое может прийти в голову, – говорит Патриша и наливает дочери шампанского. Лайла его не пьёт.

Фиби ждёт, что Лайла огрызнётся на мать, но сегодня утром в ней есть какая-то безмятежность и стойкость. Может, это Лайла стала лучше. А может, что-то не так?

Фиби хочется, чтобы остальные ушли. Хочется узнать, что вчера произошло с Гэри после его ухода. Что он сделал, когда спустился обратно к фейерверку? Они сидели на пледе под взрывающимся небом, держались за руки, говорили друг другу честные вещи и заново признавались в любви? Лайла призналась, что ей нравится Джим, а Гэри – что ему нравится Фиби, и эти признания каким-то образом укрепили их союз, как это обычно и бывает? Или они вообще ничего не сказали? Просто держались за руки, улыбались друг другу и продолжали жить как ни в чём не бывало? Поэтому Лайла всё ещё здесь, в халате невесты, с цветами пастельных оттенков в волосах?

Фиби не знает. Не может знать. Она должна сидеть здесь, терпеть горячее дыхание Тифф на лице и отвечать на все её вопросы.

– Преподаватель, – говорит Фиби. – Сент-Луис.

Какое облегчение, когда все волосы собраны наверх и шея открыта. Остальные женщины тоже готовы и уходят: Марла, как обычно, выпрямила перед крошечным зеркалом всё, что в ней могло виться. Волосы Джус собраны в несколько затейливо переплетённых косичек. Три стилистки складывают вещи и прощаются с невестой.

Когда они остаются совсем одни, Лайла наконец оборачивается. Фиби стоит и ждёт обвинения.

– Как сзади выглядит? – спрашивает Лайла.

Фиби часто кажется, что невесты похожи на мультяшных персонажей, и сегодняшняя Лайла не исключение. Слишком много косметики, потому что красят не для людей в комнате. Красят для фотографий.

– Я выбрала классику, – говорит Лайла.

– Красиво, – говорит Фиби.

– А спереди?

– Ещё красивее.

Это правда. Фиби подходит к невесте, помогает надеть платье.

– Викторианское, – говорит Лайла.

Но не настоящее викторианское, думает Фиби. Такого Лайле не нужно. Она хочет быть викторианской невестой, только без всех этих оборок. Винтажной, но сексуальной. А это платье сексуальное. Спина совершенно открыта, грудь прикрывает тонкое кружево, расшитое камнями.

– Только причёску не испорти, пожалуйста, – говорит Лайла, когда Фиби прикрепляет фату.

– Я ничего не испорчу, – говорит Фиби совершенно искренне.

Лайла снова смотрит в эркерное окно.

– Даже дождя не будет. Идеальный день. Не верится.

– Правда идеальный.

– Ничто не испортит мою свадьбу.

– Нет.

– Даже ты.

– Даже я, – говорит Фиби.

– Я была так уверена, что что-нибудь её испортит, – говорит Лайла. – Два года всё время что-нибудь мешало. В какой-то момент я уже решила, что свадьбы вообще никогда не будет. А когда в первый день увидела тебя в лифте, подумала: господи, вот оно. Эта женщина превратит мою свадьбу в место преступления.

– Но я не превратила, – говорит Фиби.

– Потом подумала, что, может, Гэри отменит свадьбу. С ним ведь бывает, понимаешь? Он ни во что толком не вкладывается. Например, собираемся на концерт, опаздываем, тут ещё дождь, всё слишком сложно – и он теряется и говорит: «Ну ладно, давай просто не пойдём? Мы же взрослые! Можем себе позволить такое решение».

– Но свадьбу Гэри никогда бы не отменил, – говорит Фиби и, произнося это, понимает, что так и есть.

– Думаешь?

– Конечно, – говорит Фиби.

– Почему?

Потому что он не нарушает обещаний. У Гэри невыносимо развитое чувство верности. Гэри – врач, которому не очень нравится быть врачом, и всё же он остаётся врачом. Человек, который потерял жену и продолжает растить ребёнка сквозь мучительную депрессию и отрешённость, а потом идёт расчищать снег на подъездной дорожке. Едет куда-то, чтобы попытаться полюбоваться картиной в годовщину свадьбы со своей умершей женой.

– Потому что он тебя любит, – говорит Фиби.

Это и положено говорить главной подружке невесты. Она готова на любую ложь. Значит, превращение завершилось: теперь Фиби – одна из свадебных людей.

– Ты правда так думаешь? – спрашивает Лайла.

Но Фиби не может заставить себя повторить это.

– Неважно, что думаю я. Важно, что думаешь ты.

– Ненавижу, когда так говорят.

В дверь заглядывает Полин. Сообщает то, что им уже известно: новая машина будет внизу через пятнадцать минут. Шампанское загрузят.

– Спасибо, – говорит Лайла. Встаёт. – И правда такой прекрасный день.

– И правда.

Свадьба состоится. А чего Фиби ждала? Гэри не из тех, кто отменяет свадьбы, и Лайла тоже. Лайла потратила на это миллион долларов. Фужеры для шампанского прислали сюда из Франции полгода назад. Невесты, которые планируют такие дорогие свадьбы, в самом деле выходят замуж. Люди делают то, чего от них ждут. Попадают в колею и больше из неё не выбираются. Выбирают узор на тарелках, а потом едят из них до конца жизни. Фиби не может припомнить ни одного реального знакомого, который отменил бы свадьбу в самый день свадьбы. Значит, всё: Лайла выйдет за Гэри.

И всё же по дороге к двери Фиби не может в это поверить. Кажется, она идёт не на то торжество, не в тот мир.

– Ты другая, – говорит Лайла.

– Косая чёлка, – говорит Фиби.

– Нет. Что-то ещё.

Фиби не знает, что сказать. Не знает, как объяснить все маленькие и большие перемены, которые произошли с ней за эту неделю.

– Говорю тебе, косая чёлка, – говорит Фиби.

У самой двери Лайла останавливается. Смотрит на сто пятьдесят девять ложек. Берёт одну. Съедает. Кивает, словно пережила некий опыт.

– В зубах ничего нет? – спрашивает она, улыбаясь Фиби.

– Нет, – говорит Фиби. – Идеально.

Вернувшись к себе, Фиби смотрит на зелёное платье. Шесть дней назад она собиралась в нём умереть. В каких-то версиях этой истории её бы уже в нём похоронили. Но в этой версии Лайла велела сотрудникам отеля отдать его в чистку. Оно мерцает на плечиках. Зелёное – как платья подружек невесты. И удивительно надевать его по другому поводу. Удивительно иметь красивую косую чёлку. Удивительно видеть здесь мужа. Вот он, в душе. Моется, чтобы они вместе пошли на свадьбу. Всё так знакомо: он, сам того не замечая, напевает «Жёлтую подводную лодку». Ноги, всё ещё сильные и мускулистые. Ей кажется, они откажут последними: когда он состарится и начнёт терять себя по частям, ноги останутся, как мраморные колонны Греции. Такие толстые и крепкие, что простоят века.

Но будет ли она рядом, чтобы это увидеть? Она не знает. Будет ли держать его за руку, когда он умрёт? Они всегда представляли, что первым умрёт он: отчасти потому, что мужчина, отчасти потому, что его дедушка и бабушка оба умерли от рака лёгких. Всегда представляли, что никогда не выйдут на пенсию, но будут проводить долгие лета в роскошных круизах, плыть по Нилу и писать книги. Их дети будут счастливы в колледже. И они столько раз об этом думали, что всё словно уже произошло. Она видит их: по утрам читают, зимой выходят гулять в четыре, перед самым закатом. Время от времени спрашивают друг друга: как думаешь, дети счастливы?

Но после всего, что между ними случилось, ей, по правде, уже не хочется такой жизни. Она слишком долго мысленно убивала его. Мысленно убивала себя. И вот они вернулись, но уже другими, потому что из мёртвых никто не возвращается прежним. На тебе всегда остаётся немного подземного мира – рана, шрам, – ведь ты видел невыразимое.

– Я тут понял, что у меня нет ничего достаточно приличного для свадьбы, – говорит Мэтт. – Может, заехать купить?

– По-моему, уже некогда, – говорит она. Хочет предложить ему не ехать. Но это кажется жестоким. Он проделал такой путь. – Просто сядь сзади.

– Потрясающие полотенца, – говорит он и вытирает лицо.

Она в последний раз смотрит на себя в зеркало, и ей хочется плакать. Такое облегчение – как бывало, когда возвращалась домой после изнурительного рабочего дня и включала свет: снова быть дома, видеть, как озаряется знакомое пространство.

Муж подходит и обнимает её. Целует сзади в шею.

– Ты прекрасна, – говорит он.

Кажется, говорит искренне. Он старается больше выражать свои чувства. Начал ходить к психотерапевту. Понял, что никогда не умел толком говорить о том, что думает. Теперь учится говорить об этом чаще. Учится по-настоящему разговаривать. Она поворачивается и смотрит на его ремень. Вот он, на середине своего жизненного пути: где-то гладкий, где-то сморщенный. Она трогает кожу, ожидая, что та будет на ощупь другой, но она всё та же.

– Пойдём, – говорит Фиби.

Внизу, в вестибюле, Мэтт целует её на прощание и вместе с остальными едет на микроавтобусе в Брейкерс, словно с самого начала был участником свадьбы.

Фиби ждёт с невестой в вестибюле новую старинную машину.

– Машина подана, – говорит мужчина в бордовом.

Лайла выходит, и Фиби несёт её шлейф до самого выхода, мимо огромных свечей. Но при виде новой машины Лайла останавливается.

– Простите, что это? – спрашивает она.

– Ваша машина, – говорит мужчина.

– Я в неё не сяду, – говорит Лайла.

Новая машина – обыкновенный чёрный представительский седан. Примерно такой, на каком Фиби приехала из аэропорта.

– Что с ней не так? – спрашивает Фиби.

– Это какой-то Uber Black, – говорит Лайла. – Разве Гэри не просил старинную машину?

И вдруг кажется, что до свадьбы они никогда не доберутся, словно опять пытаются проехать сквозь пробки к причалу Боуэна.

– Я просила, – говорит Фиби.

– Что-то не так? – спрашивает Полин, выходя из дверей.

– Это Uber Black.

– Уверяю вас, это не Uber Black, – говорит Полин. – Это совершенно новый «Мерседес» 2022 года с самой современной аудиосистемой.

– Но он не старинный.

– Мне очень жаль, – говорит Полин. – За такой короткий срок другой старинной машины найти не удалось.

Они ждут, как отреагирует Лайла. Секунду она не реагирует никак. Потом молча разворачивается. Идёт обратно по ступеням, а Фиби и Полин следуют за ней, стараясь уберечь шлейф.

– Лайла, – говорит Фиби. – Что ты делаешь?

– Я знала, – говорит Лайла. Останавливается на верхней ступеньке. Начинает растирать виски. – Знала, что что-нибудь испортит свадьбу.

– Сомневаюсь, что это испортит тебе свадьбу, – говорит Фиби.

– Никто не может заставить меня сесть в эту машину.

– Формально – верно.

– Нам нужна другая машина.

– Разумеется, – без колебаний говорит Полин.

– Нет, – говорит Фиби.

– Нет? – переспрашивает Лайла.

– Третья машина тебе не нужна, – говорит Фиби. – Тебе нужно вовремя приехать на свою свадьбу. Мы уже опаздываем.

– Ну и что? Без меня не начнут, – говорит Лайла. – Я невеста.

– Именно. Ты невеста. Неважно, на какой машине ты приедешь на свадьбу. Правда неважно. Всем плевать. Все уже внутри. Никто её даже не увидит.

– А мне важно.

– Но почему?

– Просто важно!

– Господи, ну что за глупости, – говорит Фиби.

– Не называй меня глупой! Надоело, что меня все называют глупой!

– Так перестань делать глупости! – говорит Фиби. – Это всего лишь грёбаная машина! Кусок металла! Неважно, как она выглядит!

– Тогда сама в неё садись!

– Хорошо! Сяду, – говорит Фиби. Спускается по ступеням и садится в машину. Совершенно нормальная машина, думает она. – Смотри, салон из настоящей кожи. Пахнет, как внутри кожаной сумки.

– Вообще-то звучит не слишком заманчиво, – говорит Лайла.

– «Вдова Клико» в медном ведёрке со льдом, – вставляет Полин.

Но Лайла в своём платье выглядит такой растерянной. Смотрит на Фиби, как тогда, когда Фиби впервые сказала ей про еду в зубах, – тонет под тяжестью свадебных несовершенств. Не движется ни туда, ни сюда. Фиби поднимает шампанское.