Текст книги "Свадебные люди (ЛП)"

Автор книги: Элисон Эспач

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 22 страниц)

Глава 7

До того как влюбиться друг в друга, Фиби и её муж два месяца сидели рядом в компьютерном классе для аспирантов и не разговаривали. Оба старались дописать диссертации до конца шестого года учёбы; оба обладали какой-то нечеловеческой способностью неотрывно сосредоточиваться на работе, даже в самые жаркие сент-луисские дни, когда грозы раскалывали небо над головой. Они печатали, печатали и печатали – и, наверное, продолжали бы так вечно, если бы не отключилось электричество.

– Вот дерьмо, – сказала Фиби.

Комната замерла, словно тело, из которого ушла жизнь. На мгновение стало слишком тихо.

– Не помню, когда я в последний раз нажимала «Сохранить», – сказала Фиби.

Мэтт тут же подошёл к ней, словно спасатель по вызову.

– Всё будет хорошо, – сказал он. – Ничего страшного. Документ всегда можно как-нибудь восстановить.

Всё утро она переделывала главу – страницы, которые, по словам Боба, переделывать уже не требовалось: он как раз начал всерьёз беспокоиться о том, что называл её непродуктивным перфекционизмом. «Просто закончи к маю», – сказал Боб, а сейчас был апрель.

– Мы всё вернём, – сказал Мэтт с уверенностью капитана. Фиби ещё не знала, откуда он родом, ещё не знала, что у него очень заботливая мама, которая каждый год ставит настоящую рождественскую ёлку. Но чувствовала это.

– Надеюсь, – сказала Фиби, успокаиваясь.

Вошёл Боб, забрал бумаги из принтера и сказал:

– О, отлично! В самую последнюю секунду успели распечататься.

Потом посмотрел на Фиби стеклянным взглядом человека, который весь день не выходил на улицу, и добавил:

– А, привет, Фиби. Не сразу тебя узнал. Сегодня ты не так похожа на Вирджинию Вулф.

Фиби опустила глаза. А обычно похожа? Она растерялась. Ей самой такое никогда не приходило в голову.

– А, – только и сказала она. – Да.

Научный руководитель ушёл, и в комнате стояла тишина, пока она не спросила:

– Это был комплимент или оскорбление?

– Смотря как посмотреть, наверное, – сказал Мэтт. – Вирджиния Вулф была… секси?

Фиби рассмеялась.

– Мне вообще не приходит в голову считать исторических личностей сексуальными. Для меня они такие бестелесные, пыльные сущности в оттенках сепии.

Мэтт согласился.

– Даже американские президенты, которые прославились как красавчики, вроде Кеннеди, – на самом деле мы бы их красавчиками не назвали.

Они сидели и обсуждали американских президентов: «Ну, у Линкольна, по-моему, лицо неплохо скроено» – «Что? Он же был знаменит своим уродством». Спорили, был бы Ницше секси, если бы кто-нибудь из тётушек сбрил ему усы, но тут трудно было что-либо сказать: представить его лицо без этих усов оказалось решительно невозможно, и наконец Мэтт спросил:

– Слушай, хочешь пива?

Мэтт с друзьями держали пиво этажом выше, в кафедральном холодильнике: у философов такое было можно, а новая секретарь дружила со всеми. Они сидели в жутковатом фиолетовом свете грозы и говорили, как хорошо ничего не писать и как вообще вышло, что каждая минута бодрствования теперь посвящена диссертации?

– Когда родители звонят, мама всё спрашивает: «А что-нибудь интересное на лето ты запланировал?» А я ей: «Ну, я много размышлял о платоновских идеях».

Фиби рассмеялась. Казалось, она прогуливает школу, хотя на самом деле никогда в жизни не прогуливала.

– У меня так же, – сказала она. – То есть отец. Он тоже не очень понимал.

Она рассказала, что отец не понимал, зачем она столько читает. Это его тревожило; он сказал ей об этом, когда в первый год аспирантуры она приехала домой на День благодарения. Все каникулы она читала, вместо того чтобы встречаться с друзьями или ходить на свидания. И да, порой она читала слишком много. Порой она читала книги вместо того, чтобы жить, – но разве это не означало всего лишь, что её жизнь и состоит в чтении книг? И разве такая жизнь хуже той, которая целиком состоит в плавании по реке? Каждый вечер она видела, как отец облачается в рыбацкое снаряжение, молча садится в лодку и пытается подцепить на крючок ту же рыбу, которую ловит уже много лет, – и ему это ничуть не казалось странным. Но, увидев её с «Эммой», он говорил: «Выйди на улицу, поживи хоть немного».

– Свет дали, – сказал Мэтт.

Ей захотелось, чтобы по университетскому двору пронёсся торнадо и они так долго прятались в подвале, что им пришлось бы начать новую жизнь вместе. Но в комнате уже горел свет, компьютеры снова ожили, и Мэтт сказал:

– Ладно, давай оценим потери.

Она открыла документ в Word. Всё, что было сделано за утро, пропало.

– Это очень плохо? – спросил Мэтт.

– Да, – сказала она. – Очень плохо.

На то, чтобы закончить диссертацию, оставалось две недели. И в отличие от Мэтта её не ждала осенью должность с перспективой постоянного контракта. Повезло, объяснил он: кое-кто вовремя вышел на пенсию. Но Фиби знала, что дело не только в этом. Наверняка на кафедре философии все по-настоящему любили Мэтта – она уже чувствовала, как сама начинает его любить. В какой бы комнате он ни оказался, капитаном становился он, и рядом с ним казалось, что всё будет хорошо. Он будет руководить программой стажировок, поможет разобраться, почему философия больше никого не интересует, и издаст книгу, которая получит восторженные отзывы, – такую популярную, что даже принесёт ему деньги.

А Фиби любимицей кафедры не была. Её не ненавидели, но и звездой она не считалась: в отличие от многих коллег у неё не было настоящих публикаций, потому что она вечно сидела в компьютерном классе и всё пыталась закончить диссертацию.

И всё же оно того стоило, подумала Фиби: потерять утреннюю работу, получив взамен его общество. Может быть, именно об этом говорил отец. Может быть, именно такой жизни он для неё хотел.

– Поражаюсь твоему спокойствию, – сказал Мэтт. – У меня бы всё утреннее пропало – я бы уже сидел под столом, рыдал и пил джин.

– Ну, джина-то нет, так что… – сказала Фиби.

– О, джин есть. По статистике в каждом учебном корпусе найдётся хотя бы одна бутылка джина.

– Пойдём найдём.

– Сначала работа, – сказал Мэтт. – Джин потом.

Они вернулись к работе, но сосредоточиться у неё не получалось. В комнате что-то изменилось. Ей хотелось сидеть здесь и пить джин с этим мужчиной. Хотелось знать: а как всё-таки выглядела Вирджиния Вулф? Она нашла в интернете её фотографию и поняла, что никогда толком не рассматривала эту женщину. Да, видела квадратный портрет на обороте книг, которые читали коллеги, но в тот день увидела Вулф по-новому – так же, как вдруг увидела себя: глазами Мэтта. Глазами влюбляющегося мужчины она разглядела, сколько было в Вулф жизни, как та была красива в правильном ракурсе. Фиби всегда думала о себе так же. Симпатичная, но только под определённым углом.

– Ладно, сдаюсь, – сказал Мэтт. – Всё, что я тут делаю, – гуглю фотографии Вирджинии Вулф.

– Я тоже, – призналась она.

– Ну, тогда скажу тебе одно, – сказал Мэтт. – Боб определённо сделал тебе комплимент.

Она улыбнулась, укрывшись за своим компьютером.

Оба закончили диссертации и провели лето вместе, без работы. Долгие вечера в боулинге. Барабанщики, игравшие в кругу на Делмаре. Дальние поездки вдоль Миссисипи. Барбекю на фестивалях ловцов бобров. Она начала читать «Миссис Дэллоуэй» и влюбилась ещё и в эту книгу. Отправляла Мэтту любимые строки без всяких объяснений, и он понимал.

Но ничто не кажется столь странным, когда ты влюблён (а что это было, как не влюблённость?), как полное равнодушие других людей, – писала она.

Это как я сегодня на заправке, когда заливал бензин, – отвечал Мэтт. – Подумал: то есть мне по-прежнему надо заниматься всякими делами?

Но потом Септимус покончил с собой и начался осенний семестр. Она окончательно отложила «Миссис Дэллоуэй», а Мэтт переехал в новый кабинет. Фиби стала вести свой первый курс как внештатный преподаватель и снова принялась рассылать заявки на работу. Каждое прощание перед очередным собеседованием было мучительным – словно репетиция настоящего расставания. Она звонила ему из гостиниц и чувствовала себя школьницей, которая пытается узнать о Мэтте всё по телефону. Расскажи ещё о маме, об отце, о маленькой собаке, которую ты держал на руках, пока она истекала кровью на улице, а десерты ты любишь шоколадные или цитрусовые, а озёра или океаны, кошек или собак, и почему мир вечно заставляет нас выбирать?

– Люди любят создавать ложные противопоставления, – говорил Мэтт. – Так понятнее.

В ноябре ей впервые предложили работу – должность с перспективой постоянного контракта в одном из колледжей Висконсина. Она нашла городок в интернете, изучала его, как книгу, и мучилась, не зная, что делать. Она понимала: это возможность. Но, представляя себя там, видела только своего отца – в кресле, в тёмной комнате, совершенно одного.

– Решать, конечно, тебе, – сказал Мэтт, и Фиби разочаровалась. Она не хотела решать сама. Хотела, чтобы решил он – чтобы он был капитаном.

Она ничего не решила. Читала черновики новой статьи Мэтта: исправлять его работу было легче, чем свою. Советы она облекала в вопросы: ты знаешь, какую форму принимает твоя аргументация? Если закрыть глаза, сможешь её увидеть?

– Пойдём в парк, – сказал он как-то днём.

Все их знакомые шли в парк. Все уже два дня были помешаны на затмении. Даже друзья, которые ни во что не верили, как будто считали, что оно что-то значит. Что в нём заключена метафора. Что оно каким-то образом что-то символизирует. И ей хотелось это почувствовать, что бы это ни было, поэтому она смотрела прямо в тёмную середину, где прежде было солнце. Красный свет должен был ослеплять, но с ними всё было хорошо, они были защищены. Они были влюблены, не говоря уж о специальных очках, держались за руки в парке, окружённом особняками, построенными во времена Всемирной выставки. Фиби казалось, всё это так прекрасно.

– Слушай, – прошептал ей на ухо Мэтт, – хочешь, поженимся здесь?

Он прошептал это так непринуждённо, что Фиби оторопела. Тем же тоном, каким сказал: «Слушай, давай выпьем пива». Словно их брак был чем-то настолько естественным, настолько живым, что рос вокруг них, как трава.

Глава 8

В полдень Фиби просыпается от громкого стука в дверь.

– Я знала, что ты этого не сделаешь, – говорит Лайла. Входит и встаёт перед зеркалом в ванной. – Как тебе эта шляпа?

Мать невесты была права, думает Фиби. Воображения у невесты маловато. Фиби не может представить, каково это – настолько не интересоваться другими людьми. Не может представить, как войти в чужой гостиничный номер, к человеку, который открыто собирается покончить с собой, и не спросить: «Как ты?» Она даже сеанс психотерапии в Zoom не могла начать, не спросив психотерапевта: «Как у вас дела?» Это её страшно раздражало: разве она платит ему не за то, чтобы не принимать в расчёт, что он тоже человек? Но стоило увидеть его лицо, как становилось совершенно очевидно: перед ней другой человек, – и она уже начинала думать, каково это – девять часов в день сидеть в Zoom и слушать, как такие, как она, рассказывают, что больше не хотят трахаться со своими мужьями.

– Слишком похожа на матросскую? – спрашивает Лайла.

– Смотря чего ты хочешь, – говорит Фиби. – Насколько сильно ты хочешь быть похожей на матроса?

– Вот сама не знаю, – говорит Лайла, словно это большая проблема.

Вчера равнодушие Лайлы показалось бы ей ещё одним доказательством собственного одиночества. Но сегодня утром это подарок. Потому что Фиби не может объяснить, что случилось ночью. Не хочет объяснять. У неё словно появилась тайна, общая только со вселенной – и с мужчиной из джакузи; тайна, которая станет одним из главных воспоминаний и будет с ней повсюду. Как воспоминание о знакомстве с мужем: оно так убеждало её в том, что жить стоит, что поддерживало целое десятилетие.

– Мы идём под парусом, – говорит Лайла. – Нэт и Сьюз сказали, что шляпа симпатичная. Но теперь мне кажется, им вообще нельзя доверять.

Лайла смотрит на океан за окном, словно мимо прошёл её бывший возлюбленный.

– Боже, как же мне, блядь, нравится вид у тебя из окна, – говорит Лайла. Выходит на балкон, садится. Вздыхает. – Честное слово, ты здесь единственная, кому я ещё могу доверять.

Фиби выходит следом и ждёт, когда Лайла заговорит: вот-вот, она уверена, невеста начнёт свой монолог. Но Лайла молчит.

– Почему ты не можешь доверять Нэт и Сьюз? – спрашивает Фиби так, будто знает их.

– Они вроде как мои лучшие подруги, но вчера спокойно дали мне ходить с едой в зубах и позориться, – говорит Лайла. – А после приёма началось: «Какой чудесный вечер! Какие прекрасные речи! Твоя мама была такая, такая, такая чудесная!» Ну уж нет. Они мою маму вчера вообще слышали?

– Мне показалось, под конец она всё-таки выправила дело.

– Нет. Ну извините, что я не разговариваю с утками, – говорит Лайла. – Господи. Всю жизнь эта женщина ждёт от меня того, чего матери, по-моему, от детей ждать не должны. И даже историю рассказала неправильно! Гэри не купил картину в первый день, когда мы познакомились в галерее. Он вернулся за ней через неделю. И мамы тогда вообще там не было!

Лайла снимает шляпу.

– И теперь я не понимаю, что имеют в виду мои подруги, когда называют что-нибудь чудесным, – говорит она. – Сьюз и Нэт с самого приезда только это слово и знают. «О, Лайла, Гэри такой, такой, такой чудесный!»

– А Гэри не чудесный?

– Он – Гэри.

– Не понимаю.

– Рождество – чудесное. Отпуск в Тоскане – чудесный. Прогулка на каяке по озеру – чудесная. Крошечные суфле, которые в ресторане надо заказывать за час, – чудесные. А Гэри чудесными не бывают. Они просто не для этого.

Фиби чувствует, как в ней просыпается преподаватель. Преподавателю всегда хочется сказать что-нибудь мудрое, чтобы студент задумался над собственными словами. Что-нибудь вроде: если ты не считаешь его чудесным, может, дело вовсе не в остальных. Ведь Лайла именно за этим сюда и приходит? Чтобы ей сказали правду о матросской шляпе?

– А для чего нужны Гэри? – спрашивает Фиби.

Но Лайла не отвечает. Вдруг на её лице появляется растерянность, словно она и сама понятия не имеет, для чего Гэри приходят на эту землю.

– Уф, – говорит она, глядя в телефон. – Мне пора. У мамы, оказывается, что-то не так с номером.

Лайла направляется к двери, но останавливается, увидев незаправленную постель Фиби.

– Если у тебя депрессия, правда стоит попробовать заправлять по утрам постель, – говорит Лайла. – От этого становишься счастливее. Я читала исследование.

– Ну, передай исследователям, что знаешь женщину, которая сорок лет каждый божий день заправляла постель, и это не помогло.

– А может, помогло. Может, если бы ты не заправляла постель, то покончила бы с собой на много лет раньше. Видишь? Никогда не знаешь.

– Тогда предлагаю заправить её тебе. У тебя свадебная неделя. Пусть тебе достанется всё доступное счастье.

– Нет, чтобы получить счастье, надо заправить именно свою постель.

– Ну, эта вообще-то не моя, так что…

– Ой, а кокосовая подушка тебе нравится? Мне показалось, всем будет приятно.

– Очень кокосовая. Может, даже слишком. Хотя я не уверена, насколько кокосовой полагается быть подушке.

– По-моему, идеальное соотношение кокоса и подушки. Я теперь без такой просто спать не могу.

У Фиби начинает слегка побаливать голова – так бывает, когда она слишком долго тянет с утренним кофе.

– Мне нужен кофе, – говорит Фиби, потянувшись за кофейником.

– Ой, нет. Не надо, – говорит Лайла. – Даже в пятизвёздочном отеле кофе в номере – дерьмо. Просто такой гостиничный закон. Давай закажем. День предстоит долгий.

Так и есть. Первый день Фиби после возвращения к жизни. Потому что, если она не собирается умирать, придётся жить. Придётся купить билет на самолёт. Написать Бобу. Придумать для Адама какие-нибудь мудрые слова, которые перевернут его жизнь. Вернуться в Сент-Луис. Похоронить Гарри – а вот об этом она сейчас даже думать не в силах.

– Ты пьёшь чёрный? – Лайла снимает трубку.

– Со сливками, – говорит Фиби. – И с сахаром.

– Слава богу. Люди, которые пьют чёрный кофе, вечно так собой довольны, замечала? Марла сегодня утром: «Ой, нет-нет, мне в кофе ничего не нужно. Я люблю просто чёрный, спасибо». А мне хочется сказать: «Ну уж извините, простите великодушно, но я вообще-то человек и люблю сахар».

Она звонит в службу обслуживания номеров.

– Да, я хочу заказать кофе со сливками и сахаром, – говорит Лайла в трубку. – Два яйца. И патриотический французский тост.

– Патриотический французский тост? – спрашивает Фиби, когда Лайла кладёт трубку. – А в какой войне он участвовал?

– Может, он в форме флага или что-нибудь такое, – говорит Лайла.

– Может, ходит на выборы.

Лайла коротко хохочет – словно лошадь, которую застали врасплох.

– Для человека, который хочет покончить с собой, ты довольно смешная.

– Спасибо.

Лайла идёт к двери, но смотрит на Фиби так, будто сдаёт в благотворительный магазин унылый диван.

– Значит, делаем так, – говорит Лайла. – Ты съешь свой патриотический завтрак, а в два придёшь в холл и отправишься с нами под парусом.

– С чего мне идти с вами под парусом?

– Я так хочу.

– Зачем тебе на яхте случайная женщина в депрессии?

– Честно говоря, не такая уж ты и депрессивная на вид, – говорит она. – И капитан сказал, что для равновесия на борту нужно определённое количество тел. А большинство здешних гостей, оказывается, сегодня слишком страдают с похмелья, чтобы выходить в море. И если ты не поедешь, придётся звать маму. Так что даже не трудись рассказывать о своих планах: я знаю, ты планировала к этому времени умереть.

Да, Фиби полагается быть мёртвой. Сейчас она должна лежать холодной тушей в морге, но вместо этого съест патриотический французский тост и отправится под парусом. Разве не для этого они с Мэттом выбрали «Корнуолл»? Чтобы прокатиться на яхте, победившей в Кубке Америки? Почувствовать океанский ветер в волосах? Стать людьми, которые заказывают нелепые завтраки в номер?

– Но я должна выехать в одиннадцать, – говорит Фиби.

– Не нужно, – говорит Лайла. – Я же сказала, что забронирую номер на неделю.

– А я сказала, чтобы ты этого не делала.

– Ну, я не хочу, чтобы сюда заявлялись ещё какие-то левые люди. Ты – единственная приемлемая левая.

– Обязательно напишу это на надгробии. Фиби Стоун: единственная приемлемая левая.

Но Лайла не смеётся. Наоборот, тревожно поднимает брови.

– Я шучу, – говорит Фиби. – И потом, мне нечего надеть на яхту. У меня только это… платье.

Обе смотрят на зелёное платье, которое Фиби бросила скомканным на полу. Оно похоже на труп, упавший там, где его застрелили. Фиби думает: сможет ли она когда-нибудь снова к нему прикоснуться?

– Отдам его в стирку, – говорит Лайла, поднимая платье. – А пока купи что-нибудь в сувенирном магазине. Вещи там не такие уж ужасные.

– Но мне даже до магазина дойти не в чем, кроме этого халата.

– Понятно.

Они окидывают друг друга взглядом – момент, который часто возникает между женщинами: влезешь ли ты в мою одежду? Одинаково ли мы сложены? И ответ очевиден: нет. У Лайлы ноги – тонкие точёные ножки шейкерского столика. А у Фиби тело женщины, которая целый год пила в постели джин с тоником.

– Возьму что-нибудь у мамы, – говорит Лайла.

Фиби возражает, но Лайла её обрывает.

– Всё нормально. Каждый раз, когда мама что-нибудь жертвует, ей кажется, что она стала лучше, – говорит Лайла. – На самом деле это ты ей оказываешь услугу.

– Ну, в таком случае, – говорит Фиби, – ладно.

Вот за это Фиби всегда и ненавидела, и любила жизнь – за непредсказуемость, за то, как всё может измениться в одно мгновение. Только что она думала, что приготовить мужу на ужин, а в следующую минуту он входил в комнату и говорил, что любит другую. Но ведь бывает и так: сегодня ты одна в комнате готовишься умереть, а завтра – отправиться на яхту с красивыми незнакомцами.

– Встретимся в холле в два.

Патриотический французский тост вовсе не в форме флага. Вообще ничего патриотического в нём нет. Фиби разочарована.

Но всё равно его съедает. Оказывается, она очень голодна. Умывается над раковиной, потом расчёсывает волосы – и до чего же, чёрт возьми, красивая щётка. Вырезана из цельного куска дерева, как лодка.

Она долго стоит под душем и пользуется всеми средствами: упаковки такие изящные, что их тоже хочется съесть. Натирает всё тело чем-то, пахнущим густым лесом. Снова слышит стук, открывает дверь, но за ней только пакет с одеждой, оставленный Лайлой. Заглядывает внутрь. Видит что-то блестящее.

– Господи, – говорит Фиби.

А впрочем, надеть на день чужие пайетки – это даже захватывающе.