Текст книги "Свадебные люди (ЛП)"

Автор книги: Элисон Эспач

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 22 страниц)

Глава 4

Она сидит на кровати под балдахином и пытается расслабиться. Но расслабленно относиться к собственной смерти, оказывается, трудно даже на этой огромной кровати с мягчайшим матрасом. Всё ещё кажется, что надо делать что-то значительное. В голове она всё ещё слишком похожа на себя: тревожится о мелочах, которые уже портят её красивый конец. Кровь на платье невесты. Шум спускаемой воды за стеной. Запах кондиционера. Не говоря уже о свадебных людях, собирающихся внизу на террасе.

Невестин приём по случаю открытия начался.

Она надевает наушники старого дискового плеера, чтобы заглушить голоса внизу. Но диск так исцарапан, что музыка перескакивает. Вместо успокоения – тревога. Она снимает наушники, выходит на балкон и закуривает.

На этот раз курит по-настоящему. Надеется, что так сидение на стуле станет чем-то возвышеннее простого сидения на стуле. Делает затяжку, словно позирует художнику. «Женщина курит, пьёт и о чём-то думает» – так она назвала бы картину.

Но, выдохнув дым в солёный воздух, закашливается так сильно, что лёгкие обжигает.

– Чёрт, – говорит она. Неприятное чувство. – Фу. Это правда ужасно.

И всё же затягивается снова: представляя свою смерть, она представляла себя с сигаретой. Ей казалось, это будет как метроном, отбивающий время. Удерживающий её в ровном ритме. Потому что больше удерживать нечему. Нет ужина, который надо съесть, музыки, которой можно насладиться, багажа, который надо разобрать, мужа, которому можно позвонить, книги, которую надо закончить, столешниц, которые надо протереть, гормонов, которые надо вколоть, отпуска, который надо спланировать, будущей жизни, которую надо разложить по таблицам. Времени больше нет, и потому, как ни странно, спешить больше некуда.

Остаток сигареты она выкуривает медленно. Не хочет торопиться. Не хочет уходить в отчаянии, через окно, как Септимус в «Миссис Дэллоуэй». Та сцена так её расстроила, что за всю аспирантуру это была единственная книга, которую она не дочитала.

В животе урчит. Она надеется, что не проголодается настолько, что не сможет покончить с собой. Ещё глоток шоколадного вина. По крайней мере, вино отчасти шоколад, думает она. По крайней мере, у меня есть этот балкон. Вдали начинают собираться волны, но ни одна не вырастает настолько, чтобы разбиться. Как джаз, доносящийся с приёма внизу: ноты поднимаются, опускаются, поднимаются, опускаются, но конца всё нет.

Она перегибается через перила, чтобы лучше разглядеть приём. Ей любопытно, признаётся она себе. Она всегда любила свадьбы: досмотрит любую телепередачу, дочитает любую книгу, если ей обещают свадьбу. Так она и осиливала длинные романы в аспирантуре: читала сотни страниц, чтобы посмотреть, как люди поженятся.

Ищет невесту, но видит только Пучок и Подушку: они берут с подноса бокалы на длинных ножках. Под гирляндами стоят Джимы, спорят с такими лицами, будто хотят друг друга убить, – и, когда они разражаются смехом, Фиби удивляется.

По крайней мере, я на верхнем этаже, думает она. Здесь, на балконе, можно смотреть и судить, оставаясь незамеченной, как чайки, кружащие высоко над головой. Отсюда ей видно всё. Даже то, каково будет быть мёртвой, – потому что один из немногих подарков депрессии – взгляд сверху. Она уже знает, как выглядит мир без неё. В прошлом августе она сидела дома, пока все возвращались в свои кабинеты, к своим привычкам, к своим ролям. И знает: невеста тоже это сумеет. Услышав о самоубийстве Фиби, она, может, ахнет, но потом пойдёт вдоль пляжа, чтобы успокоиться. Почувствует, как ветер откидывает ей волосы. Будет благодарна солнцу. Своему шампанскому. Засмеётся, склонится к плечу жениха; красивые волосы упадут на лицо. И к закату о Фиби забудут.

– Просто делай уже, – говорит себе Фиби.

Но тут в дверь стучат, словно кто-то её услышал. Она быстро тушит сигарету, закрывает балконную дверь; странно знакомое чувство – прятать сигарету. От него хочется надеяться, что за дверью муж, хотя, конечно, это не он. Он даже не знает, где она.

– Ты что, серьёзно куришь? – спрашивает невеста.

Невеста входит в номер как к себе. Теперь на платье нет крови: другое белое платье, более воздушное, с эффектными развевающимися рукавами.

– Конечно, да, пожалуйста, проходи, – говорит Фиби.

Рука невесты перевязана, и Фиби гадает, кто её перевязал. Гэри, жених с едва заметными залысинами? Любящая мать? Невеста – из тех женщин, у которых есть любящая мать? Да, решает Фиби. За годы она научилась безошибочно определять, у кого есть любящая мать, а у кого нет. Фиби верит: любящая мать даёт человеку какую-то уверенность в собственном праве существовать, которой у самой Фиби никогда толком не было. Фиби ни за что не смогла бы вломиться в чужую комнату и распоряжаться как у себя.

– Тебе нельзя курить, – говорит невеста.

Она говорит громче, чем нужно, как актёры на сцене: вроде бы здесь, но заперты и законсервированы за четвёртой стеной. И впервые Фиби задумывается, чем невеста вообще зарабатывает на жизнь. Актриса? Или, может, стюардесса: хорошо умеет делать объявления для сорока семи пассажиров.

– Вообще-то это одно из немногих занятий, которые мне ещё доступны, – говорит Фиби.

Словно в доказательство, она снова выходит на балкон.

– Вообще-то нет, – говорит невеста, следуя за ней. – Этот номер для некурящих.

– Тогда хорошо, что я здесь, на балконе.

– Кстати, как это тебе достался настоящий балкон? – спрашивает невеста, словно вот оно, настоящее предательство. – У меня не балкон, а так, намёк на балкон.

Она умолкает, рассматривая вид.

– Да отсюда весь океан видно! Почему, скажи на милость, Полин не поселила сюда меня? Я специально просила номер с видом на побережье.

– Ну, номер с видом на побережье, надо полагать, выходит на… побережье.

– Но я думала, «побережье» значит… что виден берег.

– Побережье – это место, где океан встречается с сушей.

Фиби ждёт, что Лайла покраснеет, но та не смущается. Только злится ещё сильнее.

– Тогда кому вообще нужен номер с видом на побережье? – спрашивает Лайла. – Зачем рекламировать этот вид, будто он чем-то особенный? Если бы я хотела смотреть на дома, осталась бы дома и смотрела на дома из своего окна. Понимаешь?

Фиби закуривает ещё одну сигарету в надежде, что дым заставит невесту уйти. Но та не двигается с места.

– Между прочим, балкон – часть номера, – говорит невеста. – Так что курить на нём всё равно нельзя.

Фиби вдруг хочется поспорить. В ней живёт дух противоречия: просыпается на занятии или в гостях, стоит кому-нибудь осмелиться на безапелляционное утверждение. Правда, она никогда ему не поддавалась: не хотела, чтобы её саму обвинили в безапелляционности. Таких людей она не любила больше всего.

Но теперь-то ей что? Можно напоследок показать миру, что дали ей все эти годы учёбы.

– Слово «балкон» заимствовано из итальянского balcone, – говорит Фиби. – Оно происходит от средневекового итальянского balco, которое первоначально означало «помост». А то, в свою очередь, от прагерманского balkô, что, вероятно, значило что-то вроде «балка».

Невеста стоит в недоумении.

– Таким образом, мы знаем, что слово «балкон» изначально обозначало балку или конструкцию, которая этот балкон держит. – Перед окончательным выводом Фиби долго и медленно выдыхает дым. – Вот насколько он за пределами комнаты. Балкон – это даже не балкон.

– Кто ты такая? – спрашивает невеста.

Она и правда впечатлена, и Фиби готова признать: способность получать удовольствие от таких минут она ещё не утратила. Знание – сила, говорили ей в детстве все учителя. Поэтому лучшие годы юности она провела в тихих углах библиотек, читая книги так быстро, как только могла. Хотела стать сильнее, больше. Знала, что никогда не будет выше отца, никогда не станет больше или сильнее, и только так однажды сумеет увидеть, что есть за пределами его дома.

– Я викторианист, – говорит Фиби.

– А?

– Девятнадцативековед, – переформулирует Фиби в надежде, что так невесте будет понятнее.

– Я всё равно не понимаю, что это значит, – говорит невеста.

– Я исследую литературу девятнадцатого века.

– И за это платят?

– Мало.

– А девятнадцатый век – это ведь на самом деле годы на тысяча восемьсот?

– Верно.

– Я в этом вечно путаюсь.

– Многие мои студенты тоже.

– Но мне двадцать восемь. Я работаю в художественной галерее, – говорит невеста. – Мне положено это знать.

Новая информация удивляет Фиби настолько, что ей хочется впервые задать невесте вопрос.

– Ты куратор? – спрашивает Фиби.

– Это мама, – говорит невеста. – Я её помощница. Но когда-нибудь куратором должна стать я.

Лайла ждёт, словно Фиби должна задать ещё вопросы, но Фиби больше ничего знать не хочет.

– Хотя, честно говоря, после свадьбы я, наверное, уйду, – говорит невеста. – У меня просто не очень получается.

Она признаётся, что все годы изучения истории искусства в колледже получала четвёрки.

– Никогда не понимала, почему мама так помешана на искусстве. Я четыре года его изучала и теперь, честно говоря, понимаю ещё меньше. Нет, серьёзно, какой в нём смысл?

Невеста снова смотрит на Фиби и ждёт.

– Ты меня спрашиваешь? – уточняет Фиби.

– Ты вообще когда-нибудь с людьми разговаривала?

– Вообще-то давно не приходилось.

– Заметно.

– И, честно говоря, я тоже не уверена, что понимаю смысл.

Уезжая в аспирантуру, Фиби имела об искусстве очень ясные и прекрасные представления. Искусство возвышает нас. Искусство – великолепие, выжатое из грязного кухонного полотенца существования. Искусство помогает чувствовать себя живым. И для Фиби так и было: она читала книги и изумлялась. Ходила по галереям, вдохновляясь прекрасным человеческим стремлением творить. Но это было много лет назад. Теперь она не может смотреть на собственные книги. Не выносит мысли о сотнях страниц, которые придётся прочесть, чтобы ещё раз увидеть, как Джейн Эйр выходит замуж.

– Какое облегчение это слышать, – говорит невеста, словно они снова двоюродные сёстры. – Никто никогда не признаётся. Все в галерее ходят и говорят: «Боже мой, взгляните на этот белый холст. Посмотрите, что художник сделал со всем этим белым пространством. Он решил ничего не писать! Он бросил вызов условностям живописи тем, что вообще не стал писать картину! Какая смелость, правда? Разве вам не хочется заплатить за это тысячи долларов?» А некоторые такие: «Да-да, вообще-то хочется».

Фиби чувствует, как легко было бы втянуться в этот непринуждённый разговор о лживых обещаниях искусства. Ей самой хочется разразиться тирадой о литературе, которая в итоге её так и не спасла, но солнце начинает садиться. Вторая сигарета выкурена наполовину. Она оглядывается на таблетки на тумбочке.

– Так зачем ты всё-таки пришла? – спрашивает Фиби.

Прямота вопроса, кажется, задевает невесту.

– Пришла сказать, чтобы ты перестала курить, – говорит она, и в голос возвращается резкость. – И предупредить: если ты не передумаешь насчёт…

Но произнести эти слова не может.

– Самоубийства? – подсказывает Фиби.

– Да. Тогда я расскажу на стойке регистрации.

– Нельзя выставить гостя, который заплатил за номер, за то, что ему грустно. – Эта мысль забавляет Фиби. – «Нам очень жаль, но мы тут проголосовали и пришли к выводу, что для нашего отеля вы слишком грустная».

– Тебе не грустно, ты собираешься убить себя, – говорит невеста. – Тебе нужно немедленно уехать из отеля и обратиться за помощью.

– Пробовала.

После ухода мужа Фиби перепробовала столько всего. Подала заявки на сорок две преподавательские вакансии. Записалась на онлайн-курс живописи. Купила новенький велосипед с симпатичным рулём, как советовал её виртуальный психотерапевт. «Идите получать реальный опыт», – повелевал виртуальный психотерапевт. «Идите читать настоящие книги о своём состоянии». И она читала настоящие книги о депрессии. Книги настоящих людей с настоящей депрессией. Вела дневники в настоящих тетрадях. Скачала приложение для медитации. Каждый день ела на завтрак бананы. Начала принимать «Лексапро», потом бросила: лучше не стало, только кончать стало невозможно. А ведь только тогда она и отдыхала от себя – в те немногие мгновения, когда удавалось довести себя до оргазма, представляя мужа ужасным человеком.

Но оргазмы не спасали: после них она всё равно оставалась собой. Рыдала. Зарегистрировалась на сайтах знакомств, переписывалась с мужчиной под ником Трансатлантик, который много рассказывал о своей работе в биотехнологиях. Но потом Трансатлантик встретил другую – в реальной жизни, объяснил он. Фиби удалила анкету, включила телевизор и, в сущности, больше его не выключала.

– Тогда хотя бы подожди до конца свадебной недели! – требует невеста.

– Я ничего не переношу, – говорит Фиби. – Это не запись к стоматологу.

– Я серьёзно не понимаю. Куда спешить? Мёртвой-то ты будешь вечно, знаешь ли. Неделю вполне можно подождать.

Потому что, если не сделает этого сегодня, Фиби знает: чувство уйдёт. Для такого нужно определённое чувство. А если оно уйдёт, завтра придётся просыпаться и ехать домой. Убирать крошки со столешницы. Хоронить Гарри. Потом ехать на работу в серой блузке и каждое утро смотреть, как муж пьёт кофе с другой женщиной.

– Не то чтобы тебе оставалось так уж долго жить, – говорит невеста. – Можно и просто дождаться.

– Ты знаешь о моей истории болезни что-то, чего я не знаю? – спрашивает Фиби.

– Ну, ты явно средних лет. И куришь. И пьёшь. Я бы дала тебе лет двадцать, максимум.

– Очень обнадёживает. Спасибо.

– Мой отец был совершенно здоров. Через день бегал, принимал такие огромные зелёные витамины из Швейцарии – и даже до семидесяти не дожил.

– Может, витамины его и убили, – говорит Фиби.

– Рак толстой кишки.

Фиби знает: полагается сказать «Соболезную». Но сейчас она не может никому сочувствовать. Поэтому молчит.

– Как ты можешь не бояться? – спрашивает невеста. – Я буквально в ужасе от смерти. Все последние два года только и боялась, что подхвачу ковид и умру, не успев сыграть свадьбу.

– А, тогда всё понятно! У меня свадьба уже была, – говорит Фиби. – Получается, вылет разрешён.

– А если попадёшь в ад?

– Ада не существует, – говорит Фиби.

– Откуда ты знаешь?

– Не знаю. Просто так считаю, – говорит Фиби. Одна из немногих мыслей Ницше, с которой она согласилась в аспирантуре. – Куда правдоподобнее, что ад – фантазия о мести, выдуманная несчастными людьми, чтобы мысленно наказывать всех счастливых.

– Хотела бы я в это верить, – говорит Лайла. – Я всё время очень боюсь попасть в ад.

– Кого ты убила?

– Никого, – говорит Лайла. – Но тебе не кажется, что я как бы слишком богатая? У нас в католической школе только и говорили, как невозможно таким богачам, как я, попасть в рай. А потом задали работу по дантовскому «Аду», за которую я, между прочим, получила пятёрку. Но после этого годами снилось, что я застряла в разных его вариантах ада. Дошло до того, что я стала ходить с этим к школьному консультанту.

По её словам, страх ада особенно бесил, потому что, хоть она и училась в католической школе-пансионе, родители не воспитывали её ни в какой определённой вере. Они никак не могли выбрать, в какой. Да, она ходила в школу при Портсмутском аббатстве, но только потому, что там учился её отец-католик. А мать происходила из протестантского рода, восходящего ещё к пассажирам «Мейфлауэра», и всякий раз, когда Лайла приезжала на праздники, шептала ей что-нибудь о том, какую чушь несут католики.

– А я такая: ну спасибо, совсем меня не запутали, – говорит Лайла.

Кошмары продолжались годами.

– И реально жуткие. Например, однажды я всё бегала по беговой дорожке, а меня били моей же ногой. В другой раз я превратилась в дуб перед папиным домом и истекала кровью каждый раз, когда мама срывала с меня лист.

Фиби выпускает дым так медленно, что получается почти красиво. Уже хорошо выходит, думает она.

– Это у Данте происходит с самоубийцами, – поясняет Лайла. – Только листья, конечно, не моя мама срывает. А какие-то левые гарпии.

– Читала, – говорит Фиби.

– Тогда как ты можешь так рисковать? Я не говорю, что Данте прав. Но вдруг Данте прав?

Пытаясь объяснить мужу свои чувства, Фиби усвоила: такую тьму не объяснишь тому, кто её никогда не чувствовал. А невеста очень похожа на её мужа. Фиби видит это по тому, как она одета: всё так точно подогнано по фигуре. Вблизи заметно, что романтическая путаница кос – на самом деле тщательно рассчитанная система, с совершенно одинаковым числом косичек по обе стороны головы. Она как героиня романа Остин: порой разочарована ходом событий, но никогда не разрушена ими изнутри. Никогда не парализована экзистенциальным ужасом. Всегда может найти утешение в долгой прогулке по полям или в повседневных хлопотах. Такой была и Фиби – в аспирантуре и почти все годы брака. Не понимала, почему человек вроде Тома хочет умереть. Но ведь Мия такая красивая? Но ведь Том врач? Но ведь у них ребёнок? Тогда Фиби могла думать об этом только практически, как сейчас невеста.

Поэтому Фиби старается говорить на языке невесты.

– Дело в том, что этот отель очень дорогой, – говорит Фиби. – Я не могу позволить себе прожить здесь всю неделю в ожидании.

– Проблема решена, – говорит невеста. – Я заплачу.

– Нет, – отказывается Фиби.

– Почему?

– Я тебя даже не знаю. И это слишком большие деньги.

– Хочешь узнать, сколько я уже потратила на эту свадьбу? – Невеста оживляется, словно весь день мечтала кому-нибудь рассказать.

– Нет. – Чем больше Фиби узнаёт о свадьбе, тем труднее всё становится.

– Миллион долларов, – говорит она и поворачивается к океану, будто сейчас заплачет. – Столько мне дал отец, когда заболел. Сказал, что его предсмертное желание – увидеть, как единственная дочь выходит замуж, пока он жив. Но мы не успели, он умер. А потом на два года случилась всемирная пандемия. Так что самое меньшее, что ты можешь сделать, – тоже не умирать.

Фиби слышит по голосу невесты: сейчас та заплачет. Теперь особенно важно говорить твёрдо.

– Моя смерть не имеет к тебе никакого отношения, – говорит Фиби.

– Ещё как имеет! Ты умрёшь здесь, во время моего торжественного приёма!

Невеста начинает медленно вдыхать, затем выдыхает, считая до четырёх. Глядя на неё, Фиби испытывает старый знакомый порыв – нежность, что-то вроде того, что чувствовала, когда студент сидел у неё в кабинете на грани слёз. Перед ней был выбор: промолчать и сделать вид, будто не заметила отчаяния, потому что через пять минут нужно на занятие, а разбираться с отчаянием обычно дольше. Или смягчить голос и задать ещё один вопрос. Например: «Что на самом деле происходит? Вы в порядке?» Тут студент разражался слезами и рассказывал всю свою жизнь. Фиби опаздывала на занятие, но студенту становилось легче. И ей тоже.

Но невеста не её студентка. Фиби не обязана заботиться о ней или хотя бы изображать участие. Не станет расспрашивать об умершем отце. Не станет вникать в свадьбу. Не станет переносить собственное самоубийство.

– Ты знаешь, сколько я потратила только на сегодняшний вечер? – спрашивает невеста.

Фиби смотрит, как догорает сигарета между пальцами, как с каждой секундой молчания удлиняется пепельный нос. Фиби переждёт.

– Пятьдесят тысяч долларов, – говорит та. – Ага, именно. Пятьдесят тысяч долларов.

Но, видимо, Фиби недостаточно впечатлена, потому что невеста продолжает.

– Я специально заказала с Борнео редкие орхидеи для композиций на столы. Ходила на каллиграфию, чтобы научиться от руки подписывать каждую карточку рассадки. Каждый коктейльный бокал вручную опрыскали жиром гуанчиале. Я выписала тот самый джаз-бэнд, который играл на свадьбе принца Уильяма. И ты знаешь, сколько ушло времени, чтобы выяснить, кто играл на свадьбе принца Уильяма? Сколько часов я просидела на форумах?

– А нанять для этого свадебного организатора? – спрашивает Фиби, искренне поражённая.

– Думаешь, я доверила бы свадебному организатору деньги покойного отца? – спрашивает Лайла.

– Ну, вообще-то да?

– Эти деньги – последнее, что отец дал мне при жизни. Я не собиралась отдавать тридцать три процента какой-то организаторше, которая предложила мне спрыгнуть с парашютом на собственный приём. Нет. Я хотела, чтобы отец гордился тем, как я их потратила, и знаю, что он бы гордился. Знаю, что это будет самая красивая, блядь, свадьба, и если завтра утром я проснусь и увижу, как твой труп выкатывают в вестибюль, имей в виду: я от такого никогда не оправлюсь.

– Я тоже, – говорит Фиби.

– Перестань так делать! – говорит Лайла.

Невеста начинает плакать по-настоящему, и смотреть на это странным образом и приятно, и страшно. Как на снос красивого здания.

– Как ты можешь об этом шутить? – спрашивает невеста сквозь слёзы.

Фиби не знает. Но после ухода мужа её первым порывом тоже было пошутить. Она днями обзванивала друзей по аспирантуре, с которыми не разговаривала годами, и говорила: «Да мне он вообще-то никогда особенно не нравился», – высоким, не своим голосом. Хотела впечатлить людей, как сама была впечатлена, прочитав, что сказала Эдит Уортон, когда увидела запись «Мистер и миссис Уортон» в книге гостей отеля, где никогда не бывала.

– Оказывается, я здесь уже бывала, – сказала Уортон.

Но друзья смеялись неловко. Они были на её свадьбе, видели, как сильно Фиби любила. «Грустить из-за того, что муж ушёл, – нормально», – сказал кто-то. И Фиби почувствовала себя дурой со своими попытками шутить. А ведь шутки – всё, что у неё осталось.

– Просто уйди, – строго говорит Фиби.

– Ты не можешь меня выгонять, – говорит невеста. – Это отель моей свадьбы. Сама уходи!

Фиби не знает, как из некоторых девочек вырастают женщины вроде невесты или Мии: они ко всему, даже к этому особняку девятнадцатого века, даже к мужу Фиби, относятся как к положенному им наследству. Фиби вырастили с чувством вины за всё: простите, что родилась, простите, что чуть не утонула, простите за пятёрку с минусом на экзамене, простите, что не родила детей, простите, дорогие студенты, что не успели посмотреть последние три слайда. Иногда после лекций она писала группе письма с извинениями, если не укладывалась во время. Потому что была хорошим преподавателем. Хорошей женщиной. Но где граница? Когда хорошая Фиби превратилась в Фиби, которая ничего не значит?

Она не знает. Но вот что знает.

– Я заплатила восемьсот тридцать шесть долларов за одну-единственную ночь в этом номере! – кричит Фиби. – Это мой, блядь, номер!

Невеста ошеломлена: словно на неё ещё никто так громко не кричал. В её молчании Фиби ждёт какого-нибудь дурного, стыдного чувства, но вместо него приходит такой прилив восторга, что хочется пожалеть: почему она не накричала так на Мию? На мужа, когда он рассказал о романе? Но тогда кричать она не могла. Всё ещё так старалась быть лучшей версией себя, оставаться разумной, спасти брак, задавать правильные вопросы, собрать всю информацию – будто понимание поможет решить задачу. Но сколько бы он ни рассказывал, она так и не поняла. Её тошнило от информации, тошнило от всего, что она не сказала и не сделала.

– Вон! – кричит Фиби.

– Ладно, – говорит невеста. – Как хочешь. Мне-то что? Просто умри.

– И умру!

Фиби приехала сюда умереть – значит, умрёт.

Но тут невеста говорит «Отлично» с такой злостью, что слегка обнажает зубы, – и Фиби снова видит еду.

Невероятно, что она всё ещё там. Фиби думала, кто-нибудь из подруг уже сказал ей. Но, может, невеста из тех женщин, у которых таких подруг нет: тех, кто скажет правду, даже если неловко. Может, поэтому она здесь, у Фиби, а не потягивает внизу, на своём приёме, коктейль с привкусом свиного жира.

– Хорошо тебе провести время в аду, – добавляет невеста.

Пепел с сигареты падает Фиби на ногу. Ожог застаёт её врасплох. Словно запустилось что-то ужасное. Мир испортился. Невеста спустится на свой приём с едой в зубах, а Фиби умрёт.

Но ещё не сейчас.

– Подожди, – говорит Фиби, потому что не может отправить женщину на собственную свадьбу с застрявшей в зубах едой. Что бы ни думала невеста, Фиби не чудовище.

– У тебя что-то в зубах.

Лицо невесты вытягивается.

– Но я с утра ничего не ела.

Невеста идёт к зеркалу в ванной – высотой во всю комнату. Ковыряет в зубах и говорит: «Я что, серьёзно весь день ходила с едой в зубах, и никто ни слова не сказал?»

– Может, никто не заметил.

– О, поверь, здесь всё замечают.

Она придвигается к зеркалу, ковыряет усерднее.

– Мать Гэри заметила, что моё сегодняшнее платье «очень молодёжное», – это у неё шифр такой: выгляжу как безбожная шлюха. А Марла, моя будущая золовка, заметила, какой дорогой отель, хотя прямо ни за что не скажет. Просто перечислит цены на каждое блюдо в меню, пока нам всем не захочется орать.

Лайла отходит от зеркала.

– У тебя есть зубная нить?

– Зубную нить я, кажется, забыла.

Лайла оглядывает ванную.

– Здесь должно быть всё.

Фиби помогает ей перерыть содержимое самой красивой плетёной корзинки, какую когда-либо видела. Но там только лосьон с женьшенем. Соль для ванны с гибискусом. Гель для душа с тимьяном. Когда она поднимает голову, невеста уже у телефона.

– Можете принести зубную нить в «Бурные двадцатые»? – говорит невеста. – Да, хорошо. Я подожду. Спасибо.

– Зачем ты попросила принести её сюда? – спрашивает Фиби, когда та кладёт трубку.

– Давай подождём на балконе, – только и говорит невеста, словно теперь они команда и единственная их задача – вернуть зубам Лайлы безупречный вид. Но Фиби не двигается, и она добавляет:

– Думаю, вечность подождёт полчаса. О, смотри, вот набор для наблюдения за птицами, который я всем купила.

Она берёт со стола бинокль, проигнорировав брошюру о птицах Северной Атлантики.

– Полчаса? – спрашивает Фиби, но идёт вслед за невестой на балкон. – Сколько нужно времени, чтобы принести зубную нить?

– Карлсону надо сходить за ней в CVS. Оказывается, у них нет.

– Он что, пойдёт за ней в аптеку?

– Это буквально его работа.

– Да?

Лайла пожимает плечами и закидывает ногу на ногу.

– Меня, кстати, Лайла зовут.

После всего случившегося забавно слышать, как Лайла так официально представляется. Наверное, Фиби ухмыляется, потому что Лайла говорит: «В моём имени есть что-то смешное?»

– Нет, – говорит Фиби. – Красивое имя.

В юности Фиби хотела себе такое имя. Перечитала книжек из серии «Школа в Ласковой Долине», где самую красивую девочку звали Лайлой. Одна из первых встретившихся ей икон красоты с каштановыми волосами – ещё до Лайлы из «Огней ночной пятницы», чьи длинные каштановые волосы были такими густыми, что Фиби хотелось переехать на юг и записаться в футбольную команду.

– Это сокращённо. Вообще меня зовут Делайла, – говорит Лайла. – Мама назвала меня в честь любимой художницы. И даже не какой-нибудь знаменитой, классической. Просто тётки из Бушвика, которая зарабатывает миллионы на абстрактных картинах младенцев, поедающих фрукты в форме матки.

Фиби подливает себе ещё немного вина и предлагает бутылку невесте. Почему нет? У них полчаса. И вино-то её.

– Оно правда вкуснее, чем я думала, – говорит невеста, отпив. Перегибается через перила: внизу приём в самом разгаре. – Ого, отсюда действительно всё видно.

Она смотрит в бинокль и начинает выкрикивать имена, словно высматривает диких зверей в зоопарке.

– Вот Нэт и Сьюз, – говорит Лайла. – Марла. Мама. Джим. Дядя Джим.

Фиби чувствует: невеста всё ещё хочет, чтобы её расспрашивали. И ей самой, оказывается, любопытно.

– Сколько человек в твоей семье зовут Джимами? – спрашивает Фиби.

– Джимы со стороны Гэри, – говорит она. – Отец Гэри, дядя и брат его покойной жены.

– А, Гэри уже был женат?

– Да. У них родилась дочь. А потом жена умерла от рака. Странно, правда?

– Не знаю. Предполагалось, что она бессмертная?

– Я о том, что странно видеть брата его покойной жены здесь, в роли шафера. Гэри настоял на Джиме. Всё повторял: «Лайла, ну перестань, он мне брат».

Говорит, они и правда очень близки.

– Вместе смотрели, как умирает женщина, и теперь, наверное, связаны на всю жизнь, – говорит она. – Джим приезжает чуть ли не каждую субботу, хотя у Гэри это единственный выходной, и мы проводим его, глядя, как Джим разделывает на кухонном столе морского чёрта и хвастается. Такой: «Да я тут сижу дома, строю свой гидросамолёт», – хотя я точно знаю, что у него ни одной детали нет. А ты знала, что его двоюродный дед был мафиози?

– Насколько серьёзно дед был связан с мафией?

– Дело совсем не в этом, – говорит Лайла.

– А в чём?

– В том, что я не понимаю, почему Джим всё время должен быть рядом. Они никогда не стали бы друзьями, если бы Гэри не женился на его сестре.

Она объясняет: её жених Гэри – красивый врач, живёт в Тивертоне и свой единственный выходной проводит за научными опытами с дочерью в саду. А Джим – инженер, у которого ни одна девушка не задерживается дольше месяца, поэтому он вечно ко всем подкатывает.

– Даже ко мне, – говорит она. – Он мне, типа, юбку подарил на день рождения. Ну разве не странно?

– Не знаю. Тебе нужна была юбка?

– Гэри спросил ровно то же самое. А я ему: да какая разница, нужна мне была юбка или нет! Зачем брату жены моего жениха дарить мне юбку на день рождения? Она даже не нормальная юбка.

– А какая юбка нормальная?

– Ну, такая, которую можно купить женщине и это не будет странно.

– По-моему, такой юбки не существует.

– Это была какая-то деловая юбка. Из тех, что покупают в Macy’s или где-нибудь ещё, чтобы носить с таким же жакетом. А когда я показала Гэри, он просто сказал: «Да, по-моему, Джим не понимает, как покупать женщинам подарки».

Фиби нравится, как Лайла изображает Гэри. Похоже, голоса ей удаются.

– Говорит: «Лайла, этот человек покупал родной сестре тампоны оптом каждый раз, когда на них были скидки в Costco».

– Вообще-то это мило, – говорит Фиби. Её отец в основном делал вид, что месячных у неё не существует, поэтому и Фиби делала вид, что их нет. Выбрасывая тампон в мусорное ведро, она чувствовала себя преступницей, словно избавлялась от окровавленной туши. Отец не додумался вставлять в ведро пакет, поэтому она часто смывала тампоны в унитаз. Раз в год унитаз засорялся. Она знала, что виновата сама, но смотрела на отца с вантузом и молчала.

– Гэри тоже так подумал, – говорит она. – Гэри такой врач. Он во всех по-настоящему видит только хорошее.

– Мой опыт общения с врачами… несколько иной.

– Ну, может, он просто слепнет, когда дело касается Джима. После смерти Венди Джим целый год мыл им посуду, возил его дочь в школу, когда у Гэри не было сил, – и теперь Джим вечный герой. Как и Венди. Это мёртвая жена.

Слова «мёртвая жена» тяжело падают к ногам Фиби.

– Позволишь предложить другую формулировку? – спрашивает Фиби.

– Да её серьёзно иначе не назовёшь, – говорит та. – Имя произносить нельзя. Стоит его произнести, у кого-нибудь обязательно полный нервный срыв. Иногда у его дочери. Часто у меня. Но всё равно.