Текст книги "Свадебные люди (ЛП)"

Автор книги: Элисон Эспач

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 22 страниц)

Среда. Прогулка под парусом

Глава 6

Проснувшись, Фиби не сразу вспоминает, кто она и где. Потом видит лампы с кистями. Чувствует запах кокосовой подушки.

– Я жива, – произносит она вслух, чтобы убедиться.

На террасе тихо. Праздник закончился. Подушка пахнет кокосом так сильно, что снова заснуть трудно. Мешает и огромный будильник, с немалым драматизмом отсчитывающий время. Три часа ночи. Час скорби – по словам психотерапевта Фиби. Час демонов – по мнению средневековых крестьян. Час, когда просыпаются от избытка кортизола в организме, – как говорил врач, к которому она когда-то ходила.

Как бы его ни называли, Фиби часто просыпается именно в этот час.

Невеста права. Фиби была на достаточном количестве свадеб, чтобы знать: невеста всегда права. Надо что-нибудь сделать. Встать и сделать хоть что-то, потому что она знает, какое чувство придёт, если позволить себе остаться в пустом стыде трёх часов ночи. Особенно после попытки покончить с собой.

Обычно она просто сидела бы в постели и задавала себе вопросы, от которых чувствовала бы себя ничтожеством. Какая психопатка пытается покончить с собой? Что муж делает прямо сейчас? Спит? Занимается сексом с Мией в эту самую секунду? Всё ещё сидит где-нибудь в баре, где ему наливают бесплатно, потому что люди почему-то всегда любили давать ему что-нибудь даром? Потом, наверное, открыла бы инстаграм Мии, хотя от этого становилось паршиво. Потому что от этого становилось паршиво. Там всегда была Мия с яркой помадой: смотрите на мои большие красные губы. Смотрите, как мы проводим осенние выходные. Смотрите, какой пирог я испекла на Четвёртое июля. И смотрите, как моя малышка откусывает от этого пирога маленький малышовый кусочек, ну разве она не малышка.

Но, к счастью, телефон Фиби разрядился. Она решает больше никогда в него не смотреть. Нет смысла оставаться в живых лишь затем, чтобы делать всё то же, из-за чего хотелось умереть.

И Фиби думает: что я могу сделать прямо сейчас вместо этого? Хотя бы что-то одно.

Вопрос Лайлы удивил её. То ли она не ожидала проницательных вопросов от человека, на котором столько автозагара, то ли последние несколько лет её подавляло всё, чего она не могла: работы, которые не могла проверить; разговоры, которых не могла вынести; ребёнок, которого не могла создать; премии, которых никогда не получит; брак, которого не могла починить.

Пора, она знает, представить, что ей всё-таки по силам.

Сейчас – немногое. Тело измучено, истощено. Но она может почистить зубы. Прополоскать рот. Выпить бутылку воды. Потом долго полежать в прекрасной глубокой ванне.

Но, открыв кран, она понимает: ванну-то принять нельзя. Нет пробки.

Ничего, думает она. Даже лучше. Можно спуститься в гостиничное джакузи и смотреть на океан.

Она раздевается до белья. Чёрные кружева – самое нарядное из того, что у неё есть: умирать в плохом белье она отказалась. Заворачивается в огромный пушистый халат. Такие ей уже встречались в отелях, но почему-то надеть их ни разу не приходило в голову. А сейчас кажется, что сам Бог положил его сюда, чтобы в эту минуту ей было мягко.

Она тянется к дверной ручке и замечает обручальное кольцо. Снимает, кладёт на чёрный мраморный поднос в ванной и решает больше никогда не надевать.

Внизу она идёт через пустой вестибюль. Проходя мимо встроенного дубового книжного шкафа, впервые замечает: с книгами что-то очень не так. Все стоят задом наперёд, видны только обрезы. Ради монохромного оформления – такой приём она однажды видела в передаче об интерьерах. Безумие. Тогда её это возмутило, а теперь, вживую, возмущает ещё сильнее.

Она вытаскивает одну из книг.

«Сонеты» Шекспира.

Оглядывается на стойку – не смотрит ли Полин, – но там Карлсон.

– Здравствуйте, Фиби, – говорит Карлсон.

Должно быть, в отеле полагается здороваться с каждым гостем, знать его имя, так же как полагается никогда не устанавливать для гостей никаких правил. Никогда не спрашивать, что делает гость. Гость платит слишком много, чтобы его расспрашивать. Пусть чувствует себя как дома – даже в половине четвёртого утра, когда свадебные люди в баре требуют ещё по «Манхэттену». Она видит, как бармен наливает им с энергией только что разбуженного человека.

– Здравствуйте, – говорит она.

Ставит книгу обратно на полку, корешком наружу. И выходит к джакузи, гордая тем, что спасла Шекспира.

Фиби считает: об отеле многое можно понять по джакузи. Так же как о муже многое поняла по ногтям, впервые встретив его в компьютерном классе. Коротко подстрижены, все одинаковой длины. Ногти он не грыз. Если у него и были навязчивые привычки, с руками они не имели ничего общего.

А это джакузи – если у него есть недостатки, ей их не видно. Оно у самого края настила, словно между ним и далёким океаном ничего нет.

Она спускается в воду и чувствует, как согревается всё тело. Садится спиной к струям. На массаж не особенно похоже, но она делает вид, что это массаж. Закрывает глаза. Лайла права. Вода помогает. Хорошо, когда тепло. Хорошо иметь тело. Она вытягивает руки, позволяя им плавать на поверхности. Долго сидит так в сонной дымке. А когда наконец открывает глаза, чтобы посмотреть на звёзды, видит, как в джакузи спускается мужчина.

– Здравствуйте, – говорит он.

От свадебных людей здесь и правда не скрыться. И этот – входя в воду, смотрит прямо на неё. Обычно такого общения уже хватило бы, чтобы она вылезла из джакузи, но сейчас от прямого взгляда будто пробегает ток. Приятно, что её видят. Приятно не пугаться других людей. Теперь она боится только себя: из всех, кто здесь есть, лишь она пыталась её убить.

– Здравствуйте, – говорит она.

Лицо у мужчины длинное, угловатое; борода смягчает очертания. Он красив так, как Фиби всегда представляла себе жителей побережья Новой Англии. Красота, потрёпанная ветром и водой, – словно всю жизнь он каждый день выходил под парусом и всякий раз задерживался в море чуть дольше, чем надо. Может, так и было. Может, потому вокруг глаз морщины и в воду он опускается медленно, с долгим вздохом.

– Не думал, что здесь кто-нибудь будет в четыре утра, – говорит мужчина.

– Я тоже.

– Ну, не волнуйтесь, – говорит он. – Обещаю, разговаривать со мной не заставлю.

– Жаль, – говорит она. – Я как раз надеялась, что вы со мной поговорите.

Её прямота, кажется, его удивляет.

– Правда? Вы ещё не устали от разговоров? – спрашивает он. – Я на этой свадьбе только и делаю, что разговариваю с людьми. А потом ещё с людьми.

– О чём?

– Как долетели? – говорит он. – Как вам отель? Какие сериалы смотрели в пандемию? Как использовали всё это свободное время для самосовершенствования?

– И как? – спрашивает она. – Использовали?

Мужчина гладит подбородок, словно усиленно думает.

– В основном вот бороду за карантин отрастил.

– Для карантинной она слишком хороша, – говорит она. – Очень модная.

– Да ну, перестаньте! Не говорите так, – просит он. – Борода не может быть модной. Люди всегда носили бороды.

– Да?

– У Иисуса была борода, – говорит мужчина. – У Дарвина была. У Маркса была.

– Да, но не такая, как у людей сейчас.

– А какие у людей бороды сейчас?

– Сейчас у людей… иронические бороды.

– А у Дарвина была какая? – спрашивает он. – Искренняя?

– Полагаю, – говорит она, – борода Дарвина была порождением викторианских представлений о мужественности и натуралистических убеждений, которые соединились…

– В нижней части его подбородка…

– И образовали бороду Дарвина.

– Верно, – говорит он. – Верно. Ну что ж, прекрасно. Спасибо за научную рецензию на мою бороду. Непременно учту замечания.

Она смеётся. Кто этот мужчина? Учёный? Он флиртует? Она флиртует? Столько времени прошло, что Фиби уже не помнит разницы между весёлым разговором и флиртом. Может, разницы нет. Она поднимает ступни, даёт ногам всплыть.

– А вы? – спрашивает он. – Как совершенствовались в локдаун?

Можно соврать, ответить то, что он, наверное, слышал весь день. То, что вчера, вернувшись в университет, она говорила коллегам. О, в пандемию я столько написала. Книга здорово продвигается!

Но ведь так всё и происходит, понимает она. Раз притворишься, что у тебя всё замечательно, потом ещё раз – а через десять лет обнаружишь, что всю жизнь только и делала, что притворялась, будто всё замечательно.

– Я много пила, – говорит она.

– Помогло? – спрашивает он.

– Помогло не обращать внимания на то, что я, по сути, перестала переодеваться, – говорит она. – И на то, что моя диссертация на самом деле кусок дерьма.

Она ждёт, когда он отведёт взгляд, посмотрит в телефон, найдёт предлог выйти из разговора. Но он продолжает смотреть на неё, и она говорит дальше.

– А научный руководитель всё писал мне письма: «Какая разница, что это кусок дерьма! У всех диссертация – кусок дерьма. Диссертация – это и есть кусок дерьма».

Он смеётся.

– Вы в аспирантуре?

– Я преподаю в университете.

– Не знал, что у нас в семье есть университетский преподаватель. – Он смотрит на неё, словно пытается что-то сообразить. – Что-то я вас не припомню. Вы из Уинтропов?

– Нет.

– Из Росси?

– Вообще-то я приехала не на свадьбу.

Он смотрит озадаченно.

– А я думал, Лайла сказала, что здесь будут только свадебные гости. Отлично помню, для неё это было прямо очень важно.

– Ну а я не из них.

– То есть вы приехали отдохнуть, а тут сюрприз – свадьба?

– Я приехала не отдыхать.

– Всё загадочнее и загадочнее.

– Я приехала сюда покончить с собой, – выпаливает она.

Вот какой подарок могут преподнести случайные незнакомцы, понимает Фиби: рядом с ними можно говорить что угодно и быть кем угодно. Какая, в сущности, разница? Он её не знает и никогда не узнает. Сейчас он перечислит всевозможные причины, по которым ей не стоит умирать, она скажет, что больше и не собирается, потом они вылезут из джакузи, вернутся каждый к своей жизни и больше никогда друг о друге не вспомнят.

Но он только говорит: «Блядь», – словно она наступила в грязную лужу. И от этого сказанное ею кажется мелкой, поправимой неприятностью. Чем-то ему понятным.

– Наверное, надо было добавить, что я передумала, – говорит она.

– Вообще-то это довольно существенная подробность, – говорит он. И добавляет: – Не стоило так шутить. Простите.

– Нет, пожалуйста, шутите, – говорит она. – Это единственное, от чего во всей этой истории может быть хоть какое-то удовольствие.

– Можно спросить, как вы собирались это сделать?

– Профессор Стоун, кошачьим обезболивающим, в «Бурных двадцатых», – говорит она.

– Кошачьим обезболивающим? Это немного…

– Банально?

– Нет, – смеётся он. – Неэффективно. Кто вообще использует кошачье обезболивающее?

– По всей видимости, люди, которые не очень-то нацелены на успех.

– То есть вы проделали такой путь, чтобы покончить с собой при помощи таблеток какого-то кота…

– Ну, кот был не какой-то. Это был мой кот.

– …а тут, блядь, сюрприз – свадьба?

– Да, – говорит она. – Поэтому и не смогла. Ещё потому, что еду в номер не приносят.

– Лично я никогда не убиваю себя в отелях без обслуживания номеров, – говорит он.

Она смеётся – словно облачко выскальзывает изо рта и уплывает в небо.

– А ещё, – говорит она, – из кондиционера странно пахло.

– Можете не продолжать.

Вдруг всё это кажется ей таким нелепым. Таким смешным.

– Мне жаль, что вам было так больно, – говорит он. – Знаю, каково это бывает.

Она смотрит на него. Теперь уже её удивляет его откровенность.

– Вы когда-нибудь… пытались?

– Не совсем, – говорит он. – Но был близок. Несколько лет назад я часто об этом думал.

– А теперь не думаете?

– Теперь не думаю.

– Как вам удалось перестать?

– Честно? Кажется, я просто переждал. Ну и месяц каждый вечер смотрел «Во все тяжкие».

– Целебная сила неудачных сделок с наркотиками.

– Вы смеётесь, а под конец я правда почувствовал облегчение оттого, что я не Уолтер Уайт. Ну, хотя бы не подстрелил себя из собственного пулемёта после того, как за мной гонялся собственный свояк.

– Эй, это же спойлер, – говорит она.

Он смеётся.

– Десять лет прошло! Ну бросьте.

Потом они просто сидят молча, откинув головы на бортик, и наслаждаются теплом – словно поделились чем-то жизненно важным. Словно больше не заперты наедине с собой и своими тайнами. Она поднимает глаза к небу, и его ступня задевает её ногу.

– Простите, – очень быстро говорит он, но ей приятно. Внутри что-то трепещет – давно забытое чувство. Глубокой ночью к ней прикоснулся мужчина, который ей не муж, и да, он всего лишь случайно задел её ногой, но для неё это невероятное событие. Может, потому, что она к этому времени уже должна была умереть, а может, потому, что она вообще-то должна быть женой своего мужа. А может, ей просто хочется с ним потрахаться?

– У вас есть ещё какие-нибудь тайны? – спрашивает она.

– Конечно.

– Расскажите одну.

– Я вас даже не знаю, – говорит он.

– Разве так не лучше? – спрашивает она.

Он задумывается.

– В колледже я как-то подсел на любовные романы своей девушки. Мы начали читать один вместе, в шутку, но потом меня всерьёз затянуло. То есть я совсем на них помешался. Читал месяцами. Вот такая история.

– Не так уж это и стыдно. Что тут плохого?

– Явно что-то очень нехорошее, – говорит он. – Двадцатиоднолетний парень сидит в общаге и читает «Признания викторианской девственницы»?

– Не знаю, – говорит она. – Меня всегда почему-то восхищали люди, которые читают четыреста страниц ради одного оргазма. Столько труда. Посмотреть видео было бы несоизмеримо проще.

– Спасибо за поддержку, но мне кажется, полезнее было бы всё-таки дочитать «Моби Дика» или что-нибудь в этом роде.

– «Моби Дик» – тоже порно, – говорит она.

– «Моби Дик» – не порно.

– Корабельное порно! – говорит она. – Чистейшая фантазия о том, как ты, мужчина, плывёшь на корабле навстречу невероятным приключениям. Только заканчивается всё не тройным оргазмом у женщины, а…

– Эй, без спойлеров!

– Огромным китом…

– Который испытывает тройной оргазм?

– Именно. Потом он врезается в корабль, и почти все погибают.

– Чёрт, я так и знал, – говорит он, и они смеются. Она раскидывает руки, водит пальцами по тёплой воде, смотрит на луну. Жизнь – штука невероятная, думает она. Ещё вчера вечером она собиралась умереть одна в гостиничном номере, а теперь сидит в джакузи и флиртует с мужчиной, которого прежде сочла бы «слишком красивым». Увидела бы в баре – и сразу отмела, именно потому, что красив. Какая же нелепость. Она запрещала себе увлекаться слишком привлекательными мужчинами по той же причине, по какой её муж отказался взять на работу философа, у которого был агент. «Ну, надо же задаться вопросом: захочет ли настолько знаменитый человек вести у нас введение в этику? – спросил он у неё. – Думаю, нет». И она согласилась: знакомясь с мужчинами, она нередко размышляла о том же. Захочет ли настолько красивый человек вытирать пролитое со столешницы? Придерживать волосы нашей дочери, когда ту будет рвать от гриппа? Выслушивать мои пространные рассуждения об идеологических предпосылках моды на бороды в викторианскую эпоху?

Нет. Такого она представить себе не могла. В её воображении красивые люди могли делать только красивое. Но сейчас она чувствует себя столь же красивой. Даже красивее. Она жива. Она зачарована. У меня есть пальцы, думает она и поднимает их к поверхности воды. Только посмотрите на эти волшебные, блядь, пальцы.

– Так какая у вас специальность, профессор? – спрашивает он. – Научная область? Не знаю, как это называется.

– Моя область – викторианская литература, – говорит она. – В основном романы. Брачные сюжеты. Всякие «Джейн Эйр».

– Книжка про девочку-сироту? – спрашивает он. – Или я путаю с «Энни»?

– Они обе сироты.

– То есть ваша область – это… сироты?

– Да, – шутит она. – Я специалист по… сиротам.

Она говорит, что её всегда тянуло к их историям.

– А вы… были сиротой? – спрашивает он.

– Нет. Но всегда хотела.

– А кто не хотел? – говорит он. – Вот кому хорошо живётся – сиротам.

– Вообще-то моя мать умерла, когда я родилась.

– Ага. То есть вы были на полпути к мечте.

– Но меня вырастил отец.

– Мне очень жаль.

– Да, настоящая трагедия. – Она смеётся. – Нет, он был хорошим человеком. Я его любила. Но смерть мамы так его подкосила, что большую часть времени его словно почти и не было рядом. В общем, кажется, я убедила себя, что родителей у меня, по сути, нет, а отцовским правилам подчиняться всё равно приходится.

– Сирота без полагающихся привилегий.

– Одиночество есть, а уличного авторитета нет.

– Странно, в каких вещах мы убеждаем себя в детстве, – говорит он. – Я вот в юности всё хотел, чтобы меня отмутузили как следует.

– Зачем?

– В кино парней вечно мутузили, и мне казалось, что это что-то вроде обряда посвящения. Будто я не смогу вырасти и стать настоящим мужчиной, пока мне не искривят к чертям носовую перегородку или ещё что-нибудь.

– Все настоящие мужчины так говорят.

– К сожалению, этого так и не случилось, – говорит он. – Я же всем старался угодить.

Он умолкает. Откидывается назад.

– Устали разговаривать? – спрашивает она.

– Нет, – говорит он. – Просто устал. Это вообще не похоже на разговор.

– А на что похоже?

– Будто просто сижу здесь, – говорит он. – Отдыхаю.

Потом смотрит на неё, словно немного удивлён тем, что она здесь. Словно не вполне верит в происходящее – как не вполне верит и она. Ей хочется протянуть руку, прикоснуться к нему. Хочется верить, что дальше может случиться что-то ещё более удивительное. Она уверена: ради этого мгновения и других таких же мгновений она и осталась жива.

– Понимаю, – говорит она.

Но в какой-то момент человек больше не может оставаться в джакузи, как бы ему ни хотелось. Слишком жарко. Тело не выдерживает. Она встаёт и вспоминает, что на ней только чёрное бельё.

Мужчина отводит взгляд.

– Простите.

– Не надо извиняться, – говорит она. – Это же я здесь в белье. Мне и извиняться.

Но она не извиняется. Даже не тянется за халатом. Просто стоит. Почему, собственно, белья надо стесняться больше, чем купальника?

– Честно говоря, я никогда не понимала, в чём тут логика, – говорит она. – Бельё прикрывает ровно те же части тела, но стоит сшить его из другой ткани, и оно вдруг становится неприличным?

– Я сам об этом задумывался, – говорит он. – Но почему-то это всё-таки совсем другое.

– Ну, – говорит Фиби.

Она могла бы пригласить его к себе в номер. А почему нет? Её брак закончился. Обручального кольца у него нет. И между ними что-то есть. В этом Фиби уверена: она так давно не чувствовала близости ни с кем, даже с собой. То, что возникло между ними, очевиднее всего на свете – сейчас она только это и чувствует.

Но Фиби колеблется. Прежняя Фиби никогда не делала первый шаг. Даже с мужем после нескольких лет брака – всегда ждала инициативы от него. Ей всегда было слишком стыдно признаться, что она вообще чего-то хочет, словно в самом существовании желаний было что-то унизительное. Но каково это – быть другой? Совершенно честно говорить о том, чего хочешь?

– Я хочу с вами потрахаться, – говорит она мужчине.

– О, – говорит мужчина. Он выпрямляется; расслабленности как не бывало. – Вот уж совсем не ожидал от вас такого.

– Я тоже, – говорит Фиби. – Просто подумала: раз уж мы тут совершенно откровенны…

– Раз уж мы совершенно откровенны, мне стоит сказать, что я…

– У вас кто-то есть, – перебивает она: вот и прежняя Фиби, спешит на выручку. Прежняя Фиби, уверенная, что знает все ужасные мысли в чужих головах, и потому произносящая их первой, словно это каким-то образом защищает её от правды. – Конечно.

Но он, кажется, не обижен и не смущён её словами. Несколько мгновений он молчит. Просто разглядывает её с любопытством, словно увидел в лесу какую-то редкую лань, которая исчезнет, стоит ему издать ещё хоть звук. И вдруг именно прежняя Фиби кажется дурой. Так защищается, так боится, так нелепа перед этой совершенно откровенной минутой, когда два человека просто хотят друг друга.

– Есть, – наконец говорит он.

Она кивает, запахивает халат и завязывает пояс.

– Ну что ж, искренне надеюсь, что на этой неделе кто-нибудь отмутузит вас как следует, – говорит Фиби.

– Спасибо, – смеётся он. – Я тоже.

Всю дорогу до лифта она улыбается. Стоит перед ним, а сердце бешено колотится. Она жива. Она такая настоящая. Кажется, ей под силу всё что угодно, и она принимается разворачивать остальные книги на полке. «Обитель радости». «Гекльберри Финн». Останавливается, только вытащив «Миссис Дэллоуэй» Вирджинии Вулф.

Она держит «Миссис Дэллоуэй» в руках, словно послание от вселенной, хотя прежняя Фиби в послания от вселенной не верит. Это просто книга, принадлежащая отелю. Просто книга, которую, скорее всего, прислали, когда здесь оптом заказали книги в каком-нибудь букинистическом магазине. Но ещё это последняя книга, которую она так и не дочитала.

Она зажимает её под мышкой, входит в лифт – вот так книга и становится её.

У себя в номере она выбрасывает сигареты. Открывает мини-бар, который, если верить лежащим в номере буклетам, вовсе не мини-бар, а «холодильник для напитков». Достаёт комбучу с гуавой и гибискусом.

«Не ешь из мини-бара», – всегда говорил муж.

Но ей всё равно, что её обдерут. Она хочет, чтобы её ободрали. Для того и выбрала этот непомерно дорогой отель. Открывает банку, хмелея от восторга. Потом разворачивает подарочный пакет Лайлы и достаёт «Орео», которые не «Орео», потому что сделаны из любви, а не из трансжиров. Держит на ладони одно не-«Орео», а затем съедает всю пачку, как бывало с её мужем. До романа на стороне «Орео» были единственным, перед чем он терял самообладание.

«Они же чертовски вкусные, – говорил он. – Не понимаю, как кому-то удаётся остановиться».

И они правда были вкусные. Она откусывает печенье и думает: даже не-«Орео» чертовски вкусные.

Она открывает «Миссис Дэллоуэй». Больше не хочет думать о муже. О муже она думала уже столько раз, а вот «Миссис Дэллоуэй» ни разу не дочитала. Всегда объясняла себе это тем, что ей не нравится стиль Вулф: предложения, которые ходят по кругу, бесконечные мысли, разделённые точками с запятой; вот так; и так; а потом ещё и так.

«Если захотите научиться пользоваться точкой с запятой, у Вулф не учитесь», – говорила она студентам.

Хотя, будь Фиби честна с собой, ей пришлось бы признать: внутренняя жизнь миссис Дэллоуэй её не занимала. Миссис Дэллоуэй была слишком стара, слишком несчастна, слишком замужем; годы, которые тогда интересовали Фиби, у неё уже миновали. По тем же причинам Фиби терпеть не могла Септимуса – тот вернулся с войны, грозился покончить с собой, а когда он выпрыгнул из окна, она почувствовала себя преданной: книгой, Вулф и всеми остальными великими писателями, которые убили себя. Слишком страшно было знать, что вступить в брак – недостаточно. Что создать свои шедевры оказалось недостаточно, что побывать на Второй мировой оказалось недостаточно, что закончить лучшей ученицей школу, а потом лучшей студенткой колледж – недостаточно: отец всё ещё был подавлен. Всё ещё одинок, всё так же сидел в кресле и смотрел фильмы о войне во Вьетнаме.

Таким она его и нашла, вернувшись из Сент-Луиса после первого года аспирантуры: мёртвым в кресле. Решила, что это самоубийство, – именно этого она всегда боялась, – но потом увидела хлопья из опрокинутой миски у него на пузе и отвернулась. Инсульт, подумала она. Или, может быть, инфаркт. А когда снова взглянула на отца, горе ослепило её.

Она вернулась в университет и много дней не видела ничего, кроме мрака. Она была одна. По-настоящему одна. Бродила по садам Форест-парка и замечала только грибок на листьях. Запах виски от Боба в коридоре. И Нэнси, секретаря кафедры, которая всю жизнь каждый день ела на обед тунца, а потом заболела раком, а потом тихо умерла за сценой, и её сменила женщина с точно такой же стрижкой.

Поэтому она читала романы о медленных, постепенных переменах к лучшему; о сёстрах, которые были ещё и добрыми подругами; о женщинах, слишком остроумных для простодушных пейзажей вокруг; о женщинах, стоявших выше брака и его условностей, но всё равно получавших возможность быть красивыми и вкушать супружеские радости. Она посвятила этим книгам свою научную жизнь, потому что нуждалась в них. Ей было всё равно, что большинству других аспирантов это казалось скучным. Эти истории были для неё маленькими библиями: учили быть нормальной, мечтать, верить, что счастье и новая семья появятся в одно мгновение, на одной странице, словно внезапное крещендо в симфонии. Ей нужно было верить, что где-то её ищут эти люди, добрые и порядочные, с большими поместьями и ещё большими сердцами, которые безумно полюбят её за то, как она одинока, – разве жизнь и без того недостаточно трудна, чёрт возьми?

Но теперь ей нужно что-то другое. Теперь она кладёт голову на кокосовую подушку и начинает читать «Миссис Дэллоуэй». Теперь она знает, каково это – оказаться за пределами обычных сюжетных поворотов человеческой жизни, сидеть в кресле в пустой комнате и чувствовать, что впереди лишь это торжественное шествие, и больше ничего. И всё же должно быть что-то ещё. Внезапно её захватывает любопытство – почти первобытное. Ей необходимо знать: после войны, после брака, после самоубийства – что дальше?