Текст книги "Свадебные люди (ЛП)"

Автор книги: Элисон Эспач

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 22 страниц)

– Как думаешь, он правда любил свою любовницу? – спрашивает Джус.

– Прости? – переспрашивает Фиби.

– Альберт Скайлер.

– Наверное, должен был любить, – говорит Фиби. – Для человека, который тебе просто более-менее нравится, здания не строят.

Но это другая любовь, знает Фиби. Жена – причина, по которой мужчина становится архитектором. Любовница – причина, по которой архитектор продолжает строить. Чертежи его мечтаний, которые он, может быть, никогда не воплотит, а потому хранит в ящике стола.

– Верно, – говорит Джус. – Хотя, честно, я бы никогда не смогла полюбить человека по имени Альберт.

– Альберты тоже люди, – говорит Фиби.

Джус хохочет. Повторяет себе:

– Альберты тоже люди.

Джус продолжает вполголоса читать Фиби об отеле, словно рассказывает тайную историю, когда уже пора спать, и Фиби с удивлением обнаруживает, что ей по-настоящему интересно. Хотя чему тут удивляться: именно о таком она и любит думать.

Когда они почти возвращаются к причалу, все снова кажутся пьяными и счастливыми. Гэри с Лайлой смеются над чем-то, что говорит Нэт. Марла и Джим увлечённо обсуждают Роя с отцом Марлы. А Джус теперь по-настоящему навалилась на Фиби, словно та – упор для книг. Пока остальные готовятся сходить на берег, Фиби закрывает глаза. Ей не хочется двигаться. Как когда Гарри сидел у неё на коленях и был такой милый, что она даже глотка кофе не делала. Фиби не хочет разрушать эту минуту.

Но вот они уже у причала, и Фиби поднимает взгляд на людей, на дома, на новую жизнь, которая ждёт за ними.

– Как было весело, – объявляет Лайла, вставая.

– Очень весело, – соглашается Сьюз.

Нэт поднимает камеру.

– Целуйтесь!

И они целуются.

Глава 11

В отеле Полин стоит за стойкой в тёмно-синем льняном платье. У неё лицо женщины, которая весь день выслушивала просьбы, выполнить которые невозможно, но, увидев свадебных людей, она радостно восклицает:

– Здравствуйте! С возвращением! Как поплавали?

– Феноменально, – говорит Лайла. – О, кстати. Мне нужно поговорить с вами о моём матрасе.

Лайла поворачивается к Полин, и компания рассеивается. Нэт и Сьюз отправляются делать маникюр. Марле и Джус необходимо вздремнуть. Джим идёт с отцом Гэри в бар, где их ждёт дядя Джим. А Гэри и Фиби молча ждут лифта и слушают, как Лайла объясняет Полин, что матрас недостаточно мягкий.

– Не такой мягкий, как я надеялась, – говорит Лайла.

Фиби думает: может, так Лайла и устроена. Её расстроили похороны на яхте, но об этом она сказать не может и потому жалуется Полин на матрас: Полин же тут и стоит большую часть дня, ждёт жалоб. Полин готова исправить любую неполадку, и Фиби не удивляется, увидев, что книги на полке уже возвращены в исходное положение, страницами наружу.

– Можно что-нибудь сделать? – спрашивает Лайла.

– Не уверена, что с самим матрасом мы можем что-то сделать, – говорит Полин. – То есть матрасы совершенно новые.

– К сожалению, эти совершенно новые матрасы не очень удобны, – говорит Лайла.

Гэри опускает глаза к своим ногам, словно ему неловко, – но, опять же, что Фиби на самом деле о нём знает? Может, именно это ему в Лайле и нравится. Многим мужчинам нравится – ей понадобилось много времени, чтобы это понять. Некоторые любят всю эту суету. Некоторые любят, когда им говорят, что делать: тогда не надо ничего решать, не надо думать. Наверняка было очень удобно, когда Лайла сказала ему, куда повесить картину с обнажённой. Наверное, по тем же причинам Фиби всегда нравилось смотреть, как Мэтт скатывает ремень в аккуратный тугой рулон. Нравилось смотреть, как его рука вычищает водосточный жёлоб. Это возбуждает – видеть, как кто-то со страстью берётся за все проблемы. Особенно такую, как Фиби, вечную пассажирку в отношениях, по словам психотерапевта: она всегда спрашивала «Куда хочешь пойти поужинать?» в надежде, что другой человек знает, куда хочет.

Но тут Гэри протягивает руку и принимает решение. Разворачивает книгу – так же, как она.

«Большие надежды».

Гэри поднимает кулак.

– Свободу книгам, – говорит он, и Фиби смеётся. Она удивлена. Может, она совсем не знает Гэри. Может, он постоянно принимает такие решения. И почему она вечно пытается упростить людей, втиснуть их в маленькие понятные коробочки, где помещаются всего одна-две черты характера? Гэри – сцена, а Лайла – песня, думает она. Но потом думает: никто не бывает каким-то одним всё время. Ведь однажды Фиби проснулась и решила покончить с собой, а вечная пассажирка жизни так не поступает. Вечная пассажирка жизни просто продолжает сидеть в постели.

– Свободу книгам, – говорит Фиби.

Фиби тоже разворачивает книгу. Так они и продолжают освобождать книги, пока Полин старается угодить Лайле.

– Может быть, матрасам нужно время, чтобы, знаете, немного размяться, – говорит Полин.

– А разве не известно всем, что со временем матрасы становятся хуже?

– Честно говоря, я просто не знаю, что мы можем сделать с матрасами. Они, к сожалению, уже здесь.

– А топпер? – спрашивает Лайла.

– Топпер? – говорит Полин. – Да. Так и сделаем. Найдём вам топпер.

Полин произносит слово «топпер» как иностранное, и Фиби представляет, как она записывает в маленьком блокноте: «Что такое топпер?» Как бы то ни было, в голосе Полин облегчение.

К возвращению Лайлы Гэри и Фиби успели освободить две полки книг.

– Что вы делаете с декором? – спрашивает Лайла. Смотрит на них так, словно наткнулась на ограбление банка.

– Это книги, а не декор, – говорит Фиби.

Убеждений у Фиби немного, но это одно из них.

– Ты сейчас скажешь, что у книг есть душа, или что-нибудь в этом роде? – спрашивает Лайла.

Двери лифта открываются.

– Я скажу, что это книги, – говорит Фиби. – Их полагается читать. В этом и есть смысл книг.

– Ладно, Сиддхартха, – говорит Лайла, потом умолкает, словно поймала себя на том, что слишком похожа на ту Лайлу, какой бывает наедине с Фиби. – Полин говорит, достанет мне топпер. Тебе тоже нужен?

– Нет, – говорит Гэри. – Мне нужен жёсткий матрас.

– Точно, – говорит Лайла. – Твоя спина. Как она?

– Ну, знаешь, всё ещё моя спина, – говорит он и тихо посмеивается. Потом они едут молча, пока Лайла не спрашивает: – Почему этот лифт такой медленный?

– Он 1922 года, – говорит Фиби, прочитав табличку.

– Но почему его не обновили, когда переделывали отель?

– Понятия не имею, – говорит Гэри, и вот они уже наверху.

– Ну, было весело, – говорит Лайла. – Весёлый день.

– Безусловно, – говорит Гэри. – Очень весело. Прекрасная идея.

Но Фиби ненавидит слово «весело». Думает: если бы люди просто перестали говорить «весело», перестали ждать, что всё должно быть весело, – всё снова могло бы стать весёлым. Муж измучил её своим убеждением, что всё должно быть весело. Прежде, когда им действительно было весело, он так не говорил. Но в самом конце, когда уже ничто не радовало, говорил: «Пойдём выпьем, будет весело». «Пойдём в поход, будет весело». Разве не поэтому она вообще предложила «Корнуолл»? «Давай на весенних каникулах устроим что-нибудь весёлое», – сказал он.

– Значит, сегодня вечером из Чикаго прилетает Вивиан, моя главная подружка невесты, – говорит Лайла. – Лучшая подруга со времён колледжа. Она потрясающая. Я знаю, вам обоим она понравится.

– Уверен, – говорит Гэри.

Потом Лайла перечисляет, что ещё хорошего случится сегодня:

– В семь во внутреннем дворе начнётся приём. Нэт будет играть на арфе с виолончелистом, лауреатом премий: он служил в Ираке и научился играть на виолончели в рамках лечения посттравматического расстройства. Может, стоит рассказать об этом Рою.

– Передам ему, – говорит Гэри.

Двери открываются.

– О, хорошо, – говорит мать невесты, целуя Гэри и Лайлу в щёку. – Вы вернулись.

Она похожа на женщину, которую Фиби могла бы встретить на очень дорогом блошином рынке. Струящийся лён под цвет волос. Она целует Фиби в щёку.

– Мой свитер вам идёт, – говорит мать и отстраняется, чтобы её разглядеть.

Фиби забыла, что одежда на ней чужая. Хотя как можно забыть о пайетках на плечах и подсолнухе между пальцами ноги, она и сама не знает.

– Мам, – говорит Лайла. – Это Фиби.

– Значит, это вы та женщина из Миссури, которая приехала к океану без свитера.

Фиби улыбается и пожимает плечами.

– Первый раз.

– Не знала, что ещё остались такие люди! Что ж, этот свитер вам определённо нужнее, чем мне.

Вблизи у матери невесты видна крепкая челюсть, словно за годы пустого созерцания океана она окрепла ещё больше. От неё слегка пахнет алкоголем, но каким именно, Фиби не может определить.

– Только берегите его, – говорит мать. – Это ведь последний подарок твоего отца.

– О, – с ужасом говорит Фиби. – Знаете что? Я его сниму.

– Не глупите, – говорит мать, махнув рукой. Она смотрит на Фиби так, словно на этом этапе жизни ей уже всё равно ничего не вернут. – Носите на здоровье. Он ваш.

– Мам, – говорит Лайла, глядя на дверь её номера. – Почему у тебя перед дверью выстроилась куча статуэток?

– А, Карлсон их заберёт, – говорит она. – Отель очень милый, но искусство в номере просто ужасное. Такое мрачное.

Она поднимает одну из статуэток.

– Кто ставит скульптуру мёртвой птицы в номер пожилой женщине?

Все рассматривают птицу. Лайле тоже, кажется, не по себе, но она говорит:

– По-моему, она не мёртвая.

– Может, спит? – спрашивает Фиби.

– Наверняка просто спит, – говорит Гэри.

– С каких пор птицы спят с такой вывернутой шеей? – спрашивает мать. Показывает на остальных птиц у стены. – Посмотрите на них. Словно их всех убили.

– Ну да, когда ты вот так ставишь их к стенке, жутковато, – говорит Лайла.

Фиби приглядывается.

– Вообще-то вороны так и спят.

– Ну конечно, ты знаешь, как спят вороны, – говорит Лайла.

– Прижимают голову к груди, – добавляет Фиби.

– Что-то им, должно быть, неудобно, – говорит мать.

– И почему все переделывают гостиничный декор? – спрашивает Лайла. – «Корнуолл» нанял титулованных дизайнеров, чтобы они продумали здесь каждую деталь. Нельзя просто брать и всё переставлять.

– Карлсон сказал, я могу делать что хочу, – говорит мать.

Лайла смотрит на Гэри и Фиби.

– Идите без меня.

Лайла начинает заносить птиц обратно в материнский номер, а Гэри и Фиби идут по коридору. Молчат, пока не сворачивают за угол.

– И откуда вы знаете, как спят вороны? – спрашивает Гэри.

– В какой-то момент каждому преподавателю литературы приходится потратить целый день на изучение воронов, – говорит Фиби. – Они повсюду. Писатели перед вороном устоять не могут. Ну, символ смерти, скорби, подземного мира и всё в таком духе.

– О да, обожаю всё в таком духе, – говорит Гэри. – По, верно? Это у него стихотворение про ворона?

– Никогда, никогда.

– Господи, со школы не читал, – говорит он. – Помню, мне нравилось, но уже не помню почему.

– Очень в духе эмо, – говорит она. – Большинство моих студентов именно на это и откликаются. Безутешный мужчина никак не может пережить смерть жены.

Она говорит, не подумав, но его, кажется, эти слова не потрясли.

– Честно говоря, меня просто впечатляет, что им интересны томления немолодого скорбящего вдовца, – говорит Гэри.

– Мои студенты обычно любят героев, которые приговаривают себя к бесконечному горю, – говорит Фиби. – Думаю, молодым это кажется благородным.

– Знали бы они, что настоящий героизм – это как-нибудь… принять душ и дотащить себя до продуктового магазина.

Они смеются.

– Я просто хотел поблагодарить вас за то, что помогли Джус с собакой, – говорит Гэри; в голосе всё ещё слышно чувство, которое захватило его сегодня на яхте. – Знаю, наверное, странно выглядело: столько возни из-за маленькой игрушки. Но ей подарила эту собаку мама, незадолго до смерти.

– Поверьте, я понимаю, – говорит Фиби. – Было видно, что это не просто собака.

Он сказал, что, даже когда Джус выросла из этой игрушки, она каждый день проверяла, как там Человеческая Принцесса. По-прежнему объявляла за завтраком о её главных достижениях: «Человеческая Принцесса кушает», или «Человеческую Принцессу не уложили спать», – и они с женой смеялись до слёз.

– Я сказал, что после свадьбы куплю ей новую, – говорит Гэри. – Но это же безумие, да? Я и сам себе не верил, пока говорил. Наверное, не купим мы ей новую. Ей ведь скоро двенадцать. И отец, наверное, прав: лучше завести настоящую собаку, нет?

– Наверное, – говорит она. – Хотя с настоящими собаками настоящие заботы. Когда они умирают, их нельзя просто бросить в океан.

Они с Мэттом годами спорили, сколько хлопот будет с собакой и стоит ли оно того. Иногда ей казалось, что просто завести собаку было бы легче, чем бесконечно обсуждать, заводить ли её.

– А может, это и хорошо, что их нельзя просто бросить в океан? – спрашивает он.

На мгновение оба, кажется, теряются, думая о Человеческой Принцессе, которая опускается на дно океана: её не покормят, не уложат в виртуальную кроватку. И тут из номера выходят дядя Гэри Джим и тётя Джина.

– Гэри, наш герой дня, – говорит дядя Джим и хлопает его по спине.

– Как вы оба? – спрашивает Гэри, кажется, своим врачебным голосом. Он включает его мгновенно: ровный, сдержанный, дружелюбный, без навязчивости.

– О, просто ужасно, – говорит тётя Джина. – Твой дядя вчера поскользнулся на полу, повредил лодыжку, а сегодня утром ужасно сыграл в гольф.

– Просто ужасно, – говорит дядя Джим.

В одни дни дядя Джим играет отлично. В другие дядя Джим играет паршиво.

– Удар потерял, – говорит он.

– Вернёшь, – говорит тётя Джина. – Ты всегда возвращаешь.

– Я не волнуюсь, Джина, – говорит дядя Джим. – Знаю, что верну. Господи.

Потом дядя Джим наклоняется к Гэри и говорит:

– Слушай, сынок, у нас к тебе вопрос. Насчёт кишечника твоей тёти Джины.

– Ужас какой-то, – говорит тётя Джина. – С пятницы не ходила. В поездках со мной всегда так.

– Вы же приехали из Крэнстона, – говорит Гэри. – Это всего полчаса отсюда.

– На меня уже сама мысль о поездке так действует, – говорит тётя Джина.

– Я могу зайти попозже, – говорит Гэри и хлопает дядю по спине. – Но вы же понимаете, я не могу давать вам настоящие медицинские рекомендации? Я не ваш лечащий врач.

– Да перестань, – говорит дядя Джим. – Ты наш племянник. Конечно можешь. Какой смысл в том, что племянник – врач по дерьму, если даже бесплатного совета не получишь?

Когда они отходят, Гэри достаточно одного взгляда, чтобы Фиби расхохоталась. Между ними снова всё легко – как днём на яхте. Как ночью в джакузи.

– С вами, наверное, часто такое, да? – спрашивает Фиби.

– Скажем так: в какую комнату я ни войду, о форме, размере и цвете дерьма примерно половины присутствующих я осведомлён, – говорит Гэри.

Они смеются. Она знает, что пора идти в номер. Знает, что они разговаривают слишком долго. Но пока не совсем готова уйти. Не хочет снова оказаться совершенно одна в своей комнате.

– Слушайте, простите, что я вчера ночью в джакузи была так прямолинейна, – говорит Фиби. – Если бы я знала.

– Пожалуйста, не извиняйтесь, – говорит он. – Мне стоило сказать, что я жених.

– Да, а почему вы не сказали, что вы жених?

– Обычно я не хожу повсюду и не представляюсь женихом.

– Возможно, пора начать. Из-за вас я решила, что вы…

– Кто?

– Обычный человек в джакузи.

– Я тоже решил, что вы обычный человек. А вы, оказывается, подруга Лайлы из галереи?

– Нет, – говорит Фиби. – То есть, наверное, я стала её подругой буквально вчера ночью. Или сегодня утром. Не уверена. Но познакомились мы не в галерее.

– Почему тогда Лайла сказала, что в галерее? – Гэри выглядит обеспокоенным, словно сейчас Фиби может открыть ему истинный характер будущей жены. И Фиби не знает, зачем Лайла всем соврала, но подозревает, что дело как-то связано с тем, как оживилось лицо Марлы при упоминании галереи. Или с тем, как неловко было бы объяснять всем, при каких обстоятельствах они с Лайлой познакомились на самом деле.

– Лучше соврать, чем рассказывать всей яхте, что я ненормальная самоубийца, которую она вчера встретила в лифте, – говорит Фиби.

– Вы не ненормальная, – говорит Гэри. – Пожалуйста, не говорите так. Вот и всё, о чём я прошу.

Она кивает. Не будет.

– Но я могла бы…

– Нет, вы были прекрасны, – говорит он. – Вы были такая…

Гэри ненадолго задумывается – не словно колеблется, а словно ищет самое точное слово.

– Какая? – спрашивает она.

Она удивлена тем, что действительно хочет знать. Ей всегда было так страшно узнавать что-либо о себе: читать правду в студенческих отзывах о курсе, видеть свой большой нос на фотографии, слушать, как психотерапевт делает невыносимо точные выводы о ней. «Вы всегда были так критичны к себе?» – спросил он. И да. Да. Всегда. «Я буквально критик», – напомнила она психотерапевту, и он рассмеялся. Но где она этому научилась? Как стала так хорошо находить изъяны? Видеть на деревьях только грибок?

– Живая, – говорит Гэри. – Вы показались мне человеком, который по-настоящему живёт. Это, честно говоря, вдохновляло.

Наверное, должно быть неловко говорить так, быть настолько искренним посреди гостиничного коридора в пять вечера, но Гэри, кажется, не стесняется. Может, к искренности привыкаешь, когда слушаешь, как люди со всей серьёзностью рассказывают о собственном дерьме. Его дни проходят в маленьком кабинете, где людям остаётся только жить или умирать. Именно ему доверено говорить им всю правду об их задницах. Не говоря уже об их судьбах. А Фиби прошла сперва депрессивную школу отца, потом язвительную школу аспирантуры: её учили пробивать дыры в чужих аргументах, находить роковые изъяны в научных статьях, и некоторое время это было увлекательно. «Утверждая, что „Джейн Эйр“ является или не является феминистским текстом, Мэтьюз демонстрирует непонимание самой природы феминизма», – написала Фиби в своей единственной опубликованной статье. Когда та вышла, она гордилась, но потом месяцами во рту стоял кислый привкус, словно она выпустила в мир что-то гнилое; и всякий раз, работая над книгой, она будто только и ждала, что критик укажет, где та протухла. Кому какое дело, сколько раз Джейн Эйр выходит на прогулку? Как Стоун может утверждать, что мир природы одновременно является и домашним, и общественным пространством? И как свобода, которую Эйр испытывает на прогулках с Рочестером, не противоречит прежнему утверждению Стоун о том, что Джейн «заточена в „неестественном“ мире, созданном мужчиной»? Обычно на этом Фиби прекращала работу над книгой и бралась за сигарету.

Этот новый способ разговаривать Фиби нравится больше. И, может, в этом одна из приятных сторон взросления. Может, наступила та пора жизни, когда наконец можно говорить то, что думаешь, – хорошо это или плохо. Потому что никакая правда не может быть хуже того чувства, к которому привели годы пряток от неё.

– Спасибо, что сказали, – говорит Фиби.

– Значит, увидимся на… приёме? – спрашивает Гэри так неловко, будто они прощаются после свидания. И как всё было бы просто, будь это конец свидания. Как хорошо было бы податься вперёд и поцеловать его.

Но это не свидание. По коридору идёт Лайла. Лайла принадлежит Гэри, Гэри – Лайле, а Фиби не принадлежит никому.

– Нет, – говорит Фиби. – Я же сказала, я действительно не из свадебных гостей.

– Тогда берегите себя, – говорит Гэри. Он смотрит на неё долго и пристально, словно знает: больше они никогда не увидятся.

– Пока, – говорит она.

В номере Фиби с разочарованием возвращается к обстоятельствам собственной жизни, к ночи, которую проведёт в «Бурных двадцатых» совершенно одна. Не говоря уже о жизни, которую проведёт одна. И почему она так делает? Почему прекрасно проводит день с людьми, чувствует близость с ними, а потом, оставшись одна, думает только о возможных ужасах одиночества впереди?

«Вы катастрофизируете, – однажды сказал ей психотерапевт. – Депрессивный реализм».

Она знает. И всё же мысли по-прежнему властвуют над ней. Пригвождают к клетчатому ковру, к одинокому существованию.

Наверное, надо позвонить новому психотерапевту. Но у неё всё ещё чувство, что она вне времени. Она должна быть мертва, а жива – и ей всякий раз помогает мысль, что она живёт в какой-то бонусной загробной жизни, где у неё вид на океан и человек по имени Карлсон, который приходит на закате «подготовить номер ко сну».

– Подготовить ко сну? – переспрашивает Фиби.

– Чтобы вы были готовы к ночи, – говорит Карлсон.

– У вас здесь есть такая услуга?

Фиби представляет, как Карлсон отгибает простыню, укрывает её, как когда-то отец. Говорит ей милые вещи о вселенной, как бывало с мужем. Гладит по голове, пока она погружается в сон без сновидений.

– Да, – говорит Карлсон. – Очень жаль, что вчера из-за приёма пришлось её отменить.

Фиби смотрит, как Карлсон готовит номер ко сну. Опускает шторы. Включает свет, взбивает кокосовую подушку. Отворачивает простыню.

Хороший ритуал. Ей нравится, что для него есть особое выражение: подготовить номер ко сну. Признать, что ночь – нечто, к чему нужно готовиться. Потому что ночь тяжела.

Обычно для Фиби это худшее время суток: депрессия проступает наружу, как киста. Психотерапевт предположил, что дело, возможно, в организме, может, ей просто не хватает сахара и шесть перекусов в день сделают её счастливее. Но она стала перекусывать шесть раз в день, а солнце начинало садиться, она смотрела на туфли мужа, которые всё ещё стояли у двери, и рыдала на пустой кухне так громко, что сама пугалась. Забиралась в постель и думала обо всех женщинах, которыми могла бы стать. Обо всех способах, какими женщины получше неё заканчивают день. Как заканчивала свой день Мия?

Она не знала, почему конец каждого дня ощущается таким испытанием, но так и было. Словно репетиция конца жизни – что не сулило ей ничего хорошего, потому что Фиби часто репетировала с бокалом в руке, просматривая бесконечные серии какой-нибудь исторической драмы. Включала в доме весь свет, потом телевизор, а басы убавляла: выстрелы британских винтовок звучали слишком правдоподобно.

– Вам что-нибудь ещё нужно? – спрашивает Карлсон.

Приятно, что здесь все постоянно об этом спрашивают, пусть это и работа. Каждый раз словно ещё одна возможность потренироваться просить то, что ей нужно, – а раньше Фиби это давалось с таким трудом. «Мне необходимо поехать в тот отпуск в марте», – следовало сказать ей. «Мне нужно, чтобы сейчас ты чаще говорил, что любишь меня», – следовало сказать ей. Но это казалось унизительным. Потому что мужу не нужно было ничего: вечно занят, с ним всё совершенно нормально, вечно выходит из дома с миллионом бумаг в руке.

Но Карлсон ждёт, даёт Фиби время подумать, смотрит так, словно действительно хочет помочь, – и, может быть, хочет.

– Мне нужна зарядка для телефона, – говорит Фиби.

– Конечно, – говорит он. – Что-нибудь ещё?

– И пробка для ванны.

– Непременно, – говорит Карлсон. – Сейчас вернусь.

– Вы ведь не в CVS идёте? – спрашивает она.

Он смеётся.

– Нет. Просто вниз.

Ей нравится его тягучий южный выговор, и она думает: не звучит ли он, как Полин, добрее, чем есть на самом деле? Хотя, подозревает она, с большинством людей так, особенно с ней самой. Потому что Фиби не была доброй. Нет – Фиби просто изо всех сил старалась понравиться, даже Мие и мужу, даже после измены. Она вела себя как очень хорошая женщина из пьесы Ибсена, которая ждёт, что зрители вот-вот зааплодируют или ополчатся на неё. Объявят её ужасной женщиной или великой. Но в своих фантазиях она думала вовсе не добрые мысли. Всё время желала им обоим плохого.

– Вот, пожалуйста, – говорит Карлсон, вернувшись, и подаёт пробку для ванны и зарядку на латунном подносе. На этот раз она действительно смеётся.

– Забавные эти латунные подносы, – говорит Фиби.

– Нам положено, – говорит он с улыбкой.

– Откуда вы?

– Из Джорджии, но приехал из Южной Каролины, – говорит он. Работает в их тамошнем курортном отеле. Здесь только помогает, пока всё снова налаживается после ковида. – Людей не хватает.

– Что ж, благодарю за службу, – говорит она, и это так чрезмерно официально, что он смеётся.

Он отвешивает церемонный поклон.

– Всегда пожалуйста, дорогая. Приятного вам вечера.

Как провести приятный вечер?

Она ставит телефон на зарядку. Надевает пушистый халат. Наполняет викторианскую ванну. Распускает волосы. Расчёсывает их самой мягкой щёткой в своей жизни, пока небо розовеет.

Опускает в тёплую воду сперва одну ногу, потом другую. Открывает «Миссис Дэллоуэй». Доходит до самоубийства Септимуса и читает дальше, пока вода не остывает. Снова включает горячую и принимается мыться. Берёт душевую лейку – и мытьё оказывается куда менее романтичным, чем можно ожидать от ванны со старинной латунной арматурой. Пытается намочить волосы и случайно заливает весь пол.

– Дерьмо, – говорит она.

В конце концов она оставляет попытки красиво мыться в этой ванне. Оставляет попытки почувствовать себя героиней картины. Сейчас ей не обязательно быть красивой. Ей вообще никогда не обязательно быть какой-либо. Муж не смотрит. Отец не смотрит. Никто на самом деле никогда и не смотрел, кроме Фиби. Только Фиби ждала в темноте, чтобы в конце дня осудить себя за всё до последней мелочи.

«А можете попробовать по-другому? – спрашивал психотерапевт. – Иногда просто попытаться полюбить то, что вы в себе ненавидите?»

Тогда она не поняла вопроса. Не поняла, как можно любить себя. Не поняла, что люди вообще имеют в виду, когда говорят, что любят себя. По правде, она им не верила. Как можно любить себя? Как можно любить себя, когда знаешь каждую ужасную мысль, которая когда-либо приходила тебе в голову? Когда большинство вечеров заканчиваешь фантазиями о том, как муж трахает любовницу у стены? А иногда в этой фантазии есть и Фиби. Фиби смотрит и говорит мужу, что надо сильнее, сильнее, ещё сильнее.

– Это извращение, – сказала Фиби психотерапевту.

– Почему обязательно извращение? – спрашивает он. – Почему это не может быть просто вашим желанием участвовать?

– Ладно, значит, извращение и убожество, – сказала Фиби.

– Хотеть чего-то – не убожество, Фиби, – сказал он. – Это хорошо.

– Хотеть такого – нехорошо.

Но теперь она понимает, что он пытался ей сказать. Хотеть чего-то – правда хорошо, даже унизительного. Даже того, чего хотеть не положено, – например, Гэри, жениха. Потому что каждый раз, вспоминая, как сидела с Гэри в джакузи, она чувствует: как же ей повезло, что она жива. Не может поверить, что чуть не упустила возможность встретить его. Не может поверить, что чуть не выбросила своё тело. Это прекрасное тело, думает она и проводит пальцами по мягкому пушку, отросшему на ногах. По шраму на колене. По грудям, выступающим из воды, словно два гладких древних камня в океане. И это немного возбуждает её – просто смотреть на свою грудь, – и она начинает ласкать себя. Она всегда думала, что все эти оргазмы в воде, которые женщины испытывают в кино, – выдумка, но чувствует: уже близко, всё тело начинает дрожать, – и тут открывается дверь.

– Фиби! – кричит Лайла, входя.

– Господи, – говорит Фиби, так резко выпрямляясь, что вода выплёскивается через край. Она раскраснелась от горячей воды и жара оттого, что её застали. Но Лайла замечает только мокрый телефон на полу.

– Положи в сухой рис, и всё будет нормально, – говорит Лайла. – Уверена, Полин может принести с кухни. Хочешь, позвоню?

– Нет, – говорит Фиби.

Телефон Фиби не беспокоит. Куда больше беспокоит, как Лайла сюда попала. Но Лайла просто начинает говорить.

– Господи, не понимаю, как Гэри вообще может быть родственником Марлы, – говорит Лайла. – Ты видела, что она сегодня вытворяла? Честное слово, эта история с «Отпуском в стакане». Не знаю, зачем я вообще стараюсь быть с ней такой милой. И с Джус тоже. Они будто ненавидят меня! Наверное, и правда ненавидят. И ладно, я понимаю. Я охрененно богата. Знаю, это раздражает. Но я не хамлю людям. Я не сука, как Марла! И знаю, что нельзя так называть другую женщину, но что мне делать, если она просто сука?

Фиби смотрит с недоумением, как Лайла садится на маленький чёрный стульчик в ванной, который вдруг кажется поставленным здесь специально затем, чтобы Лайла могла на нём сидеть и называть людей суками.

– На коктейльном приёме она была ещё хуже, – говорит Лайла. – Я кашлянула, потому что водка попала не в то горло, а Марла посмотрела на меня и выдала: «Извини, но теперь уже нельзя вот так кашлять на людях». И я, конечно, промолчала. Потому что она будет моей золовкой. Мне с ней ещё всю неделю проводить. То есть, строго говоря, всю оставшуюся жизнь. Хотя мы же не обязаны вместе отмечать все праздники. Хэллоуин хотя бы нам оставят, да?

Вода в ванне снова остыла. Фиби включает горячую, но она слишком горячая, обжигает пальцы. Вот так всё и происходит. Она просто позволяет людям вокруг делать что им хочется. Не пресекает их выходки. Притворяется, будто ей ничего не нужно, будто совершенно нормально войти к ней в номер, когда она пытается испытать оргазм.

– Как ты сюда попала? – спрашивает Фиби.

– У меня ключ, – говорит Лайла.

– У тебя ключ?

– Ага, мне дали ключ, когда я забронировала номер на неделю, – говорит Лайла.

– Ладно, – говорит Фиби. – Но это не значит, что ты можешь просто входить, пока я принимаю ванну.

– Ой, меня не смущает, что ты голая, – говорит Лайла, глядя прямо на грудь Фиби. – Я всю жизнь прожила в общежитии. Голая женщина для меня примерно как обои.

– Я и не об этом, – говорит Фиби.

– А о чём?

– О том, что я вот-вот должна была кончить!

– В воде? Это правда работает?

– Теперь уже не узнаем, да?

– И жизнь у меня не идеальная. Ты вообще хоть слово из того, что я говорю, слышала?

– Слышала, да, – говорит Фиби. – У тебя есть золовка, которая не хочет заразиться ковидом. Мать, которая жива и приехала на твою свадьбу. Не говоря уже о действительно чудесном женихе.

– Боже, только не ты, – говорит Лайла. – Говоришь как Нэт и Сьюз.

– Нэт и Сьюз правы, – говорит Фиби. – Он чудесный.

– И что же, по-твоему, в нём чудесного?

– Разве ты сама не знаешь?

– Конечно знаю. Но интереснее услышать, что чудесным считаешь ты.

Лайла ждёт.

– Пожалуйста?

– Он искренний, – говорит Фиби: если Лайла хочет честности, она её получит. – Кажется, он принимает, что люди – это, ну, люди.

– Ладно, – говорит Лайла, явно неудовлетворённая. – А ещё?

– Он умный. Но ещё и любознательный. Из тех, кто всю жизнь учится.

– Всю жизнь учится?

– Ему интересен мир. Словно он задался целью узнать его получше. И он остроумный, но не выпячивает этого. У него такой сухой юмор, который сначала трудно заметить: с виду он скорее дружелюбный, чем смешной. Но стоит заметить – и уже не перестаёшь замечать.

– А красивым ты его считаешь? – спрашивает Лайла.

– Ты хочешь знать, считаю ли я твоего жениха красивым?

– Мне интересно, что ты видишь.

– Да, считаю, – говорит Фиби, и ей приятно признаться в этом вслух. Особенно Лайле. – Даже очень красивым.