Текст книги "Свадебные люди (ЛП)"

Автор книги: Элисон Эспач

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 22 страниц)

– Раньше мы умели веселиться. Однажды не ложились всю ночь и посмотрели все три части «Крёстного отца». Придумывали тематические коктейли, например, ко Дню президентов. И всё было прекрасно. Правда прекрасно. Но жизнь странная: всё время думаешь, что вот это сделает тебя счастливым. А потом получаешь это и, может быть, уже не так счастлив, как представлялось, потому что каждый день всё равно остаётся просто днём. Счастье будто становится таким огромным, что тебе остаётся только жить внутри него, и в конце концов ты уже не видишь его и не чувствуешь. Тогда сосредотачиваешься на чём-нибудь другом: хочешь ребёнка. Потом ребёнок появляется, и это счастье такое огромное, что словно перестаёт ощущаться. Становится просто воздухом вокруг.

Пока, конечно, не исчезнет. Пока ты не похоронишь жену или не разведёшься с мужем – а дальше что? Что делать? Начинать сначала? Устремляться к чему-то новому, что уж точно сделает тебя счастливым? Сколько раз за жизнь человек это проделывает? Может, это и есть жизнь?

– У нас была целая жизнь, – говорит он. – И вся эта жизнь… исчезла. Нелепо, что я должен просто это пережить.

– Не знаю, должны ли, – говорит она.

– Но я должен, – говорит он. – Я не могу так дальше.

– Как?

– После смерти жены наступила такая тишина, – говорит он. – Сложился обычный распорядок, не совсем жизнь, но очень на неё похожий. Я мог прожить день, если сосредотачивался на самых простых делах. Больше всего любил просто чистить картошку к ужину. Клянусь, пока я её чистил, мне было нормально. Но тогда, в джакузи, вы спросили, когда мне стало лучше. На это трудно ответить: я вообще не уверен, что мне лучше. По-моему, я с тех пор так и застрял в этом нейтральном состоянии. Где всё… нормально.

Он говорит, что здесь ему страннее, чем он ожидал.

– Все смотрят на меня и говорят: «Поздравляем, ты, наверное, так счастлив», – говорит он.

– Почему это странно?

– Не уверен, что ещё умею чувствовать счастье, – говорит он. – С тех пор как умерла Венди, я почти не думаю о том, что сделает счастливым меня. Будто в какой-то момент решил: я уже никогда не смогу быть счастлив, значит, надо думать о том, что сделает счастливыми других.

Она кивает. Смотрит в окно на фейерверки.

– На самом деле поэтому я и пошёл тогда в Лайлину галерею, – говорит Гэри. – Джим очень хотел. Я отказывался: было слишком тоскливо. У меня была годовщина свадьбы. Но Джим всё настаивал, а мне хотелось его порадовать. После всего, что он для нас сделал. Не понимал, зачем именно Джиму понадобилось в художественную галерею. Наверное, он думал, что радует меня, занимает чем-то в печальный день. В общем, мы пошли.

Он ходил по галерее Лайлиной матери и злился на Джима, на себя. Знал положенные движения: кивать, всматриваться в цвета, впитывать каждый. Но ничего не чувствовал, вообще ничего, и не понимал, что это значит: с ним что-то не так или с картинами? Художественным критиком у них всегда была Венди – она решала, хорошие они или плохие, а Гэри ориентировался на цену. Если картину продают за сто тысяч долларов, наверное, хорошая.

– Но на портрете Патриши цены не было, – говорит он. – Это казалось возможностью. Испытанием. Я так долго на него смотрел и думал: хорошая это картина? Или плохая?

Когда подошла Лайла и заговорила так, словно ждала, что он заберёт картину домой, он почувствовал себя виноватым. Стала рассказывать, где её можно повесить, хотя ему даже не приходило в голову её купить.

– А через несколько дней Лайла входит ко мне в кабинет, – говорит он. – Они пришли за вторым мнением. Такое совпадение, словно нас свели не просто так. Лайла так надеялась, что и я начал надеяться.

Надежда – сильная вещь. Он смотрел на снимки колоноскопии старика, видел опухоль, но ему казалось, что всё это, возможно, ещё поправимо.

– Я знаю, что спасаю жизни, но я их ещё и разрушаю. Скажу несколько слов – и смотрю, как человек превращается в кого-то совершенно другого. Я не понимал этого, пока один врач не сделал это со мной и Венди, – говорит он. – Поэтому предложил ещё один курс химиотерапии. Сказал, что это может помочь. Или хотя бы, возможно, продлить ему жизнь на несколько лет. Они были так счастливы. Господи, как мне понравилось это чувство. Такой подъём. Хотелось ещё. Хотелось снова сделать её счастливой. И я вернулся в галерею и купил картину.

– По крайней мере, попытался, – говорит он. – Но она настояла, чтобы я взял её бесплатно. В подарок за заботу об отце.

Привезти картину домой было приятно. Повесить в ванной, как советовала Лайла. Казалось, это первое, что он сделал после смерти жены. Маленький шаг обратно в мир, добрый жест, борьба с энтропией, возможность побыть человеком для другого человека. Но прежде всего это было решение сказать: я не знаю, хорошая эта картина или плохая, но, по-моему, в ней есть смысл.

– Ведь в этом смысл искусства, правда? – спрашивает Гэри. – Художники смотрят на мир и видят возможность создавать смысл. Венди всегда всматривалась в свои страдания, пыталась что-то в них увидеть. Даже в конце, когда умирала. Наверное, поэтому я всегда завидовал художникам. Каждый день я смотрю в толстую кишку и вижу либо… смерть, либо дерьмо, – говорит Гэри. – Я полагался на Венди: она видела за меня что-то другое, более красивое.

Он откидывается назад.

– Честно говоря, приятно слышать, как вы говорите об искусстве, – говорит Фиби. – Я в последнее время в нём немного разочаровалась.

Она рассказывает, как в последнее время её тревожит мысль: может, она всегда читала книги лишь ради тех чувств, которые они дарили ей в конце? И она не уверена, чем это отличается от чтения порнографии.

– Разве не вы говорили, что вас восхищают такие люди? – спрашивает Гэри. – Те, кто готов прочитать четыреста страниц, только чтобы кончить?

– А, вы о таких, как вы? – спрашивает она, и он улыбается.

– По-моему, это поразительно, – говорит Гэри. – Сколько мы готовы сделать, только чтобы что-то почувствовать. Не знаю ничего более человеческого.

Фиби согласна. Она чувствует к нему такую нежность, но не знает, как об этом сказать, и говорит:

– Мне не хватало таких разговоров.

Она любит глубокие, извилистые разговоры, то поднимающиеся, то опускающиеся, – особенно посреди ночи, когда всем полагается спать. Забыла, как разговоры, по-настоящему хорошие, могут преображать её, словно дерево. Иногда оголять, иногда делать пышнее.

– Мне тоже не хватало таких разговоров, – говорит Гэри. – С вами очень легко делиться, знаете? Вы на всех так действуете?

– Судя по прошлому, нет, – говорит она. – Я скорее славилась тем, что после разговора со мной людям ещё неловче, чем было до.

– Не могу представить, – говорит он. – Мне кажется, я мог бы рассказать вам что угодно.

Эта искренность пронзает её насквозь, и Фиби едва может её вынести.

– Вы пьяны.

– Дело не только в этом, – говорит он, и видно, что она его задела.

Надо встать. Вернуться в свой номер. Но тут она вспоминает Лайлу, стоящую на кровати и кричащую: «Я не хочу выходить за Гэри». Думает: со свадьбой покончено. Этот человек заслуживает услышать что-то правдивое.

– Я знаю, – говорит она. – Я тоже это чувствую.

Он почёсывает бороду – Фиби замечает, что он так делает, когда немного нервничает. Когда свадьбу отменят, думает она, Гэри не придётся её сбривать. Впервые Фиби позволяет себе помечтать об отменённой свадьбе. О будущем, в котором можно протянуть руку и коснуться его лица.

В какой-нибудь другой версии этой истории она бы так и сделала. И они бы поцеловались. А утром проснулись бы и чувствовали себя ужасно. Но теперь Фиби слишком много знает, чтобы так поступить. Ужасных утр у неё было достаточно на целую жизнь. Поэтому она просто стоит и любуется его лицом, даже сединой по краям бороды. Особенно сединой. Она не понимала, что с возрастом происходит вот что: именно то, что отталкивало в молодости, теперь влечёт. Для Фиби есть что-то невероятно сексуальное в седых волосках Гэри, в его усталости, в его искреннем непонимании жизни, и она сама не вполне понимает почему. Её влечёт эта усталость от прожитой жизни. Мужчина, который глубоко любил, внезапно потерял и живёт дальше. Мужчина, который похоронил жену, ушёл с кладбища, проснулся и стал чистить картошку к ужину. Мужчина, который пережил достаточно, чтобы ценить камни под ногами.

– Так когда Лайла сказала, что на картине её голая мать? – спрашивает Фиби.

Приятно видеть, как он смеётся.

– Через три месяца, – говорит он. – Три месяца я принимал душ рядом с голой будущей тёщей.

Она берёт его за руку и сжимает её. Гэри удивлён прикосновением, но не озадачен. Примерно так же он смотрел на неё, когда она стояла перед ним в джакузи и говорила, что хочет трахаться. Словно он тоже хочет, но не может заставить себя признаться.

– Мне пора к себе, – говорит он.

– Спокойной ночи, – говорит она.

Гэри уходит, и Фиби ложится в Лайлину кровать. На этот раз она не фантазирует ни о муже, ни о Мии, ни о девчонках из винного магазина Джо. Думает только о Гэри: какая тёплая у него была рука и как всё время, пока она её держала, он не отводил глаз.

Пятница. Объединение семей

Глава 16

– Ты убралась, – говорит Лайла, стоя над Фиби на следующее утро. – Постараюсь не принять это за оскорбление.

Лайла бросает на тумбочку новый ключ от номера. Фиби садится. Видит аккуратно развешанные в углу Лайлины платья и разом вспоминает вчерашнюю ночь. Уборку. Слёзы. Руку Гэри в своей руке. Лайлу, которая прыгала на кровати и кричала, что больше не хочет выходить за Гэри. Но сегодня утром Лайла такая же, как всегда, когда врывается в комнату.

– В своём приступе уборки ты случайно не наткнулась на «Мотрин»? – спрашивает Лайла.

– Самочувствие, я так понимаю, не лучшее?

– Мягко сказано. Возможно, это худшее похмелье в моей жизни. Хуже, чем после церковного вина.

Фиби ждёт, что Лайла скажет ещё что-нибудь, заговорит о ночных признаниях. Но в дверях кто-то появляется.

– Ты должна была встретить нас в девять в вестибюле, на сёрфинг, – говорит Джус, стоя посреди дверного проёма в одном купальнике и полотенце.

– Точно, – говорит Лайла. – Сёрфинг.

Закрывает глаза, словно уже от него устала.

– Мы опаздываем, – говорит Джус. – Папа уже внизу, в машине.

– Дай мне пару минут снова превратиться в человека, и я спущусь, – говорит Лайла.

– Ты ведь тоже едешь, Фиби? – спрашивает Джус.

Фиби хочется поехать с ними. Но она понимает: им нужно дать побыть без неё. Есть вещи, с которыми им предстоит разобраться.

– Нет, я не умею кататься на сёрфе, – говорит Фиби.

– Никто не умеет! – говорит Джус. – Нас будут учить. Это урок.

– В этот раз я пропущу, малыш, – говорит Фиби.

Джус уходит, а Лайла никак не встретится с Фиби взглядом. Фиби ждёт, но Лайла открывает флакон «Мотрина».

– Откуда «Мотрин» знает, где болит голова? – спрашивает Лайла. – Никогда этого не понимала.

– По-моему, он просто уменьшает боль во всём теле. В голове тоже.

Лайла включает душ.

– Ты собираешься в душ перед сёрфингом? – спрашивает Фиби.

– О нет, сегодня никакого сёрфинга не будет.

– Ты же только что сказала Джус, что поедешь?

– Я не умею кататься, никогда не научусь и устраивать из себя цирковое представление не собираюсь.

– Тогда зачем включила утро сёрфинга в свадебную программу?

– Потому что это единственное, о чём попросила Джус, – говорит Лайла. – И, наверное, я думала, что к свадебной неделе стану человеком, которому захочется кататься на сёрфе.

Под глазами у Лайлы густые следы вчерашнего макияжа.

– Я правда хотела бы быть человеком, который любит сёрфинг. Но, к сожалению, проснулась и вспомнила, что я просто не такой человек.

Лайла никогда не захочет кататься на сёрфе – по тем же причинам, по которым никогда не хотела заниматься спортом, – и готова это признать. Она заворачивает волосы в полотенце, упоминает дядю, который сегодня прилетает из Санта-Фе, и процедуру для лица в полдень. Но говорит без всякого воодушевления. Судя по всему, от собственной свадьбы она окончательно устала.

– Понятия не имею, зачем я запланировала столько всего, – говорит Лайла. – Можешь поехать вместо меня? Урок на троих.

Но Фиби пока не готова сдаваться.

– А что я им скажу, когда тебя не будет?

– Скажи, что у меня расстройство желудка, – это, между прочим, не ложь, – и что увидимся потом на Объединении семей.

Она произносит это как название культурного мероприятия и включает телевизор.

– Разве ты не в душ собираешься? – спрашивает Фиби.

– Я всегда принимаю душ с включённым телевизором.

Лайла находит кулинарный канал Food Network и прибавляет громкость, чтобы слышать, как Джада рассказывает о брускетте, пока она моется.

– Мы правда не будем говорить о вчерашнем? – спрашивает Фиби.

– Вообще-то у меня есть вопрос о вчерашнем, – говорит Лайла. – Мы ели капусту?

– Да, – говорит Фиби.

– Уф, – говорит Лайла. – Не верится, что моя главная подружка позволила мне есть капусту за два дня до свадьбы. От капусты я погибаю.

– Значит, свадьба будет.

– Конечно будет, – говорит Лайла.

Наверное, сейчас Фиби и следует сказать: вообще-то я не могу поехать на сёрфинг. Вообще-то мне не стоит впутываться в эту свадьбу ещё больше. Вообще-то я приехала сюда просто покончить с собой, а сёрфинг – практически противоположность самоубийству. Сёрфинг – занятие для других людей. У неё в голове есть целая коробка таких вещей: танцы под техно, сплав по реке в Большом каньоне – всё то, что она однажды решила оставить жителям Калифорнии. Таким, как Райан. Таким, как её мать до своей смерти.

Но она проделала весь этот путь, чтобы увидеть океан.

– Ладно, – говорит Фиби. – Как хочешь.

Лайла сбрасывает халат. Заходит в душ. Джада поджаривает хлеб. Фиби встаёт, собираясь уйти.

– Ой, заодно купи мне «Газ-Икс», – кричит Лайла, и вчерашнее сочувствие Фиби испаряется. Избалованный ребёнок, выкрикивает распоряжения из своего мраморного душа. Даже спасибо не сказала.

На пляже им выдают гидрокостюмы, с виду вполовину меньше их самих. Фиби и Гэри недоверчиво переглядываются.

– И это должно на нас налезть? – спрашивает Гэри.

– Безусловно, – отвечает инструктор Аспен.

Но Фиби не может натянуть костюм выше бёдер. У Гэри он застревает на икре.

– Это нелепо, – говорит Гэри, дёргая ткань. – Я должен целиком в это влезть?

Он прыгает на одной ноге, пытаясь натянуть костюм на икру, потом валится, как несгибаемый небоскрёб.

– Чёрт. – Ударившись о землю, он смеётся.

Фиби нравится его громкий, раздувающийся, как воздушный шар, смех. Нравится и то, как он ругается. Так легче поверить, что когда-то он был подростком. Что не родился отцом. Или женихом. Он просто Гэри, пытающийся надеть штаны.

– Вы целы? – спрашивает Фиби.

– Об этой части никто не предупреждает, да? – говорит Гэри.

– Нет, – говорит Фиби. – Из фильмов о сёрфинге всегда вырезают все кадры, где сёрферы просто пытаются надеть гидрокостюмы.

– Вот такой фильм о сёрфинге я когда-нибудь и сниму, – говорит Гэри. – Просто невероятно сексуальные люди застревают одной ногой в костюме и падают.

– Хочу отметить: вы только что назвали себя сексуальным.

– Надеюсь, вы простите меня, учитывая, что я сделал это исключительно ради продолжения шутки.

– Мы ценим вашу жертву.

Он смотрит на костюм, присосавшийся к икрам. Фиби думает, откуда у него такие икры. От отца? От школьного футбола? От двадцати лет походов в спортзал после работы? Он не похож на такого человека, но Фиби уже достаточно пожила, чтобы понимать: глупо удивляться чужим тайным увлечениям.

– Впрочем, признаю, сцена очень драматичная, – говорит Фиби. – Сумеют ли они? Или так и останутся навеки на песке?

– Похоже на то, – говорит Гэри. – Я же ни за что, чёрт побери, сюда не влезу.

Подходит Джус, уже в гидрокостюме. Профессионал.

– Что не так? – спрашивает она.

– Не могу натянуть на икры, милая, – говорит Гэри.

– А я – на бёдра, – говорит Фиби.

– Помоги нам, – говорит Гэри.

– Фу, – говорит Джус, глядя на них обоих. – Это странно.

Джус уходит тренироваться вставать на доску. Фиби натягивает костюм, просовывает руки в рукава и торжествует, а Гэри лежит поверженный.

– Так, – говорит Фиби. – В общем, это почти как надевать колготки.

– Я не ношу колготки.

– Нужно просто понемногу подтягивать эту штуку, чуть поворачивая туда-сюда.

Фиби становится на колени у его щиколоток. Осторожно тянет ткань – или из чего он там сделан.

– По-моему, вы только что выдрали несколько волосков, – говорит он.

– Сёрфинг – это боль, Гэри.

– Сёрфинг уже слишком трудный.

Она протаскивает костюм через выпуклость икры.

– Ура, – говорит Гэри и без труда натягивает остальное. – Теперь я человек в гидрокостюме.

Фиби застёгивает молнию у него на спине и плотно закрепляет липучку. Жест интимный – как застегнуть ожерелье на шее жены. Какой он славный, думает Фиби. Какой хороший: стоит здесь, готовится кататься с дочерью, хотя у него похмелье и спина ни к чёрту. Он смотрит на Фиби так, словно она, может быть, хорошая ровно по той же причине. Может, они команда. Она легонько даёт ему пять, словно главное дело дня позади. Это дружеский жест, который обеззараживает повисшее между ними мгновение.

– Готовы? – говорит Аспен, втирая в лицо солнцезащитный крем. Объявляет, что в него попал песок. – Скраб!

Потом немного разминается и говорит: «Так, берите доски». Показывает, как на них лечь: живот прижат к доске, ноги по центру, чтобы держать равновесие.

– Равновесие – это всё, – говорит Аспен.

Движения похожи на йогу, думает Фиби. И вдруг радуется всей той йоге, которой пыталась заниматься по Zoom во время пандемии. Может, время всё-таки не пропало зря, если благодаря ему она может быть здесь, в этом мгновении. Может, в этом и суть: сейчас ты делаешь что-то для человека, которым надеешься стать через два года. Не убиваешь себя, когда тебе грустно, потому что однажды, возможно, тебе не будет грустно и захочется покататься на сёрфе с мужчиной, который тебе очень нравится?

Фиби отжимается от доски, выходит в планку, потом прыжком ставит ноги куда нужно. Гэри смотрит на неё с изумлением.

– Очень хорошо, – говорит Аспен.

Они заходят в океан. Фиби нравится, как холодная вода обжигает щиколотки. Она окунает палец в воду и пробует. Всегда было любопытно.

– Правда солёная, – говорит она.

– Этим он, в общем-то, и знаменит, – говорит Гэри.

Волны маленькие, и Фиби благодарна. Аспен первой помогает Джус: с приходом волны подталкивает доску, и девочка сразу встаёт. Гэри и Фиби кричат ей ободряющие слова, хотя Джус, наверное, не слышит. Кричать приятно. В каком-то смысле эти возгласы – для самих родителей. Приятно радоваться за девочку, которая делает то, чего страстно хотела с тех пор, как… Лайла и Гэри обручились. Даже Аспен улыбается.

– Кто следующий? – спрашивает Аспен.

– Дамы вперёд, – говорит Гэри.

Фиби скользит на доску, чувствует, как Аспен берётся за неё сзади.

– Так, гребите! – кричит Аспен, когда подходит волна.

Но Фиби не понимает, что значит это Аспенино «гребите». Работать обеими руками сразу, как длинными вёслами? Или скорее как при плавании? Только кистями? Аспен не сказала. На секунду Фиби чувствует себя глупо, барахтаясь, словно выброшенный на берег кит. Но тут волна подхватывает её, вода скользит по доске, по рукам, и она отжимается, как на песке. Подпрыгивает – и вот она уже стоит на воде. Не может поверить. «О господи!» – кричит она никому, себе, Гэри и Джус. Равновесие есть. Она стоит твёрдо.

А потом падает в воду.

Она так давно не падала вот так. Кажется, никогда в жизни так не падала. Целиком, полностью, безо всякой возможности удержаться. Закрученная завитком волны. И ей нравится в этом всё: холодная вода на лице, океан в ушах. Это жизнь. Она забивается в нос и уши, и Фиби хочется проглотить её всю.

Только очень солёная. Фиби встаёт и выплёвывает воду.

– Ты правда смогла! – говорит Джус.

– Да! – говорит Фиби.

Они смотрят, как Гэри пытается встать на доску, и Фиби чувствует, что Джус молча болеет за отца. Фиби тоже болеет, только вслух. Может, вот каково это – быть частью настоящей семьи? Гэри успевает лишь наполовину подняться, тут же теряет равновесие и исчезает в воде. Выныривает рядом со смехом.

– Ну как прокатилась? – спрашивает он у дочери.

– Потрясающе, – говорит Джус.

– Кажется, у вашей дочери только что появилось новое, очень дорогое увлечение, – говорит Фиби, и Гэри смеётся. Они смотрят на Джус, которая уже пробирается обратно к Аспен, туда, за полосу прибоя.

– Чтобы у меня это получалось, мне нужно совсем другое тело, – говорит Гэри.

Но они пробуют снова. Пробовать просто весело. Весело, когда цель – всего лишь покататься на сёрфе, а не стать счастливее. До конца урока они по очереди подплывают к Аспен, и она помогает им поймать волну.

За этот час волны становятся больше. Пока Фиби ждёт своей очереди, она отплывает чуть глубже, чтобы её не сбило с ног. Ей нравится. Нравится этот драматизм. Тёмный серо-зелёный цвет воды там, где её не освещает солнце. Всякий раз, когда нарастает волна, в Фиби поднимается страх. Она ныряет с головой, как её научила Джус, и поднимается вместе с водой. Чувствует, как легко её могло бы унести в море, но сопротивляется. Плывёт обратно к Аспен. Прокатывается ещё раз. И ещё. И ещё. Каждый раз при падении её захлёстывает белая пена, в уши забивается песок. Но она выныривает.

К концу часа все вымотаны. Фиби слишком устала, чтобы снять гидрокостюм, и, когда он застревает на пятке, на этот раз падает она. Смеётся, ударившись о землю. Чувствует себя переутомлённым ребёнком, играющим в песке. Может и истерически расхохотаться, и разрыдаться от радости. Хочется вечно лежать на этом песке, пока Джус тянет штанину её костюма, пытаясь стащить. С каждым рывком обе смеются всё сильнее.

Наконец Фиби снимает костюм. Без него чувствует себя голой. Гэри протягивает им полотенца. Расстилает одеяло. Все трое так и засыпают, а прохладный ветерок сушит их.

– Мне ужасно понравилось, – говорит Джус, когда они просыпаются.

Фиби тоже. Ей и сейчас нравится. Что бы ни случилось, это останется с ней навсегда.

– Давайте завтра ещё, – говорит Джус.

– Никогда, – говорит Гэри и улыбается.

Потом они идут во «Фло» и едят жареных моллюсков, нарезанных полосками. Гэри и Фиби заказывают большие стаканы воды. Поднимают их за этот день. Рядом сидит пожилая пара в одинаковых флисовых кофтах, и Фиби нравится, как они заказывают один и тот же коктейль, только один – с завитком цедры, а другой – с добавочной порцией оливкового рассола. Говорят так, словно гордятся теми небольшими различиями, какие ещё между ними остались.

– Мне надо пописать, – говорит Джус.

– Необязательно сообщать нам, что именно ты там собираешься делать, – говорит Гэри.

Она смеётся. Оставляет Гэри и Фиби вдвоём. В этом мгновении столько возможностей – и в то же время оно обречено. Нога Гэри слегка прижата к Фибиной. Может, случайно, а может, нет. Может, он так устал, что даже не чувствует.

– Было по-настоящему весело, – говорит Гэри.

– Вы будто удивлены, – говорит Фиби.

– Так и есть.

Он смотрит на неё, словно хочет сказать то, чего не может произнести. Просто скажи, думает Фиби. Но сама она сейчас сказать не может. Надо было вчера ночью, когда думала, что свадьбы не будет. Теперь она не знает, что это – трусость или смелость. Не знает, нужно ли ловить мгновение или отпустить его.

– Она замечательная девочка, – говорит Фиби.

– Мне повезло.

– Возможно, дело не только в везении. Не исключено, что вы тоже как-то поучаствовали.

– Пожалуй, несколько часов её детства я всё-таки был рядом.

– О господи, – говорит вернувшаяся из туалета Джус. Руки у неё ещё мокрые. – Там висит табличка: «В ЭТОМ ПОМЕЩЕНИИ НЕ БОЛЕЕ 40 ЧЕЛОВЕК». Зачем сорока людям вообще находиться в туалете? И что ты скажешь сорока людям в туалете?

– Здравствуйте? – говорит Гэри.

Джус смеётся.

– Да! Хорошее начало. Здравствуйте, сорок человек.

– Почему мы все в туалете? – спрашивает Фиби, изображая сорок человек.

– Ребята, чья это была идея? – спрашивает Гэри.

Они смеются, и вдруг Фиби становится неловко от этого смеха. Или страшно. Она не уверена. Что бы это ни было, ей слишком хорошо. Смех соединяет их. Сближает. Словно тёплый свитер, который они надели втроём. Фиби откидывается на спинку стула и пьёт воду. Никогда в жизни она не чувствовала себя за ресторанным столом совершенно как дома. Даже с мужем. Часто тревожилась: что сказать, осталось ли им вообще что сказать друг другу, не застряла ли еда у неё в зубах?

– Пожалуйста, – говорит официантка и кладёт счёт.

Фиби не хочется уходить. Хочется остаться за этим столом: нога Гэри чуть касается её ноги, Джус читает оборотную сторону меню – по сути, короткую историю о том, сколько раз ураганы разрушали «Фло».

– В 1938-м, – читает Джус. – В 1954-м. В 1960-м. В 1985-м. В 1991-м…

– То есть… много раз.

– Очень, очень много раз.

Фиби думает, какая это, должно быть, морока – отстраиваться после каждого разрушения. Особенно такому заведению, как «Фло», где безделушками увешан каждый сантиметр стен. Каждый раз воссоздавать всё с той же бьющей через край, причудливой индивидуальностью – как это делается? Как запомнить, где какая ржавая ложка была наугад прибита к стене? Как не утратить интерес к тому, где висит каждая открывалка, когда вешаешь её в четвёртый раз? Как вести себя так, словно это неповторимое чудаковатое существование совершенно естественно и больше никогда не будет разрушено?

– Ну что, пойдём? – говорит Гэри.

Они встают и выходят. Вот в чём беда, понимает Фиби, когда влюбляешься в незнакомцев. Оставить их себе нельзя. Едва они доходят до парковки, каждый направляется в свою сторону, и Фиби смотрит им вслед.

Какое облегчение, когда Гэри оборачивается и спрашивает:

– Куда теперь?

В аптеке CVS Джус объявляет о своей любви к CVS. Здесь есть буквально всё на свете, говорит она. Всё, что захочешь! Джус покупает маску для сна с зебрами. Потом они с Гэри идут за Фиби к полкам с лекарствами, хотя Фиби всё повторяет: «Я через минуту подойду к вам ко входу».

– А чем ещё нам заниматься? – спрашивает Гэри. – Только ходить за вами на подхвате.

– Да, мы помощники, – говорит Джус. – С почасовой оплатой. Что тебе нужно? Я принесу.

– «Газ-Икс», – говорит Фиби.

Джус и Гэри хохочут так громко, что работник за прилавком оборачивается.

– Мы ели капусту, – только и говорит Фиби.

– Больше ни слова, – говорит Гэри.

На выходе Фиби поднимает глаза и на секунду видит их на мониторе камеры наблюдения. Её поражает неприкрашенность этого изображения, реальность: вот они зашли в обычную аптеку CVS, и история это запечатлела – их всех вместе.