Текст книги "Свадебные люди (ЛП)"

Автор книги: Элисон Эспач

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 22 страниц)

Элисон Эспач
Свадебные люди
Роман

Всем незнакомцам, превращавшим унылую минуту в волшебство

Это было ужасно, кричал он, ужасно, ужасно!

И всё же солнце грело. И всё же со всем справлялись.

И всё же жизнь умела прибавлять день ко дню.

Вирджиния Вулф, «Миссис Дэллоуэй»

Вторник. Приём по случаю открытия

Глава 1

Отель выглядит именно так, как надеялась Фиби. Он стоит на краю обрыва, словно старый величавый пёс, терпеливо дожидающийся её приезда. Океана за ним не видно, но Фиби знает, что он там, – так же, как прежде, въезжая на дорожку к дому, чувствовала: муж у себя в кабинете, печатает рукопись.

Любовь была невидимым проводом, соединявшим их всегда.

Фиби выходит из такси. К ней приближается мужчина в бордовом – с таким серьёзным видом, что всё происходящее кажется частью давно отрепетированного действа. И Фиби убеждается: она всё делает правильно.

– Добрый вечер, – говорит мужчина. – Добро пожаловать в отель «Корнуолл». Позвольте ваш багаж?

– У меня нет багажа, – говорит Фиби.

Уезжая из Сент-Луиса, она чувствовала: важно оставить позади всё – мужа, дом, багаж. Пора жить дальше. Она это знала: именно к такому выводу все пришли в прошлом году, под конец заседания по делу об их разводе. Фиби ошеломила окончательность того разговора, то, как муж произнёс: «Ну ладно. Береги себя», – словно почтальон, желающий ей всего хорошего. После этого она только и могла, что лежать в постели, пить джин с тоником и слушать, как холодильник делает лёд. Да и идти особенно было некуда. Шёл самый разгар локдауна; она выходила из дома только за джином и туалетной бумагой, а занятия вела по видеосвязи, каждый день в одной и той же чёрной блузке, – а что ещё, собственно, полагалось носить? К концу локдауна она уже не помнила.

Но сейчас Фиби стоит перед ньюпортским отелем девятнадцатого века в изумрудном шёлковом платье – единственной вещи в шкафу, которую она, положа руку на сердце, всё ещё любит. Наверное, потому, что ни разу его не надевала. У них с мужем никогда не бывало повода нарядиться настолько. Они преподавали в университете. Были людьми неприхотливыми. Непринуждёнными. Им было так уютно у камина, с котиком на коленях. Они любили всё обычное: что подают на разлив, что показывают по телевизору, что найдётся в холодильнике, какая рубашка выглядит нормальнее, – разве не для этого нужна одежда? Чтобы доказывать, что ты нормальный? Что каждый день, несмотря ни на что, ты остаёшься человеком, способным надеть рубашку?

Но сегодня утром, ещё до самолёта, Фиби проснулась и поняла: нормальной она больше не будет. И всё же поджарила хлеб. Приняла душ. Высушила волосы. Собрала конспекты лекций ко второму учебному дню осеннего семестра. Открыла шкаф и посмотрела на всю одежду, которую когда-то покупала лишь потому, что именно в таком, как ей казалось, преподавательнице и следует ходить на работу. Ряды однотонных блузок – женские варианты мужниных рубашек. Она вытащила серую, приложила к себе перед зеркалом, но надеть так и не смогла. Не смогла заставить себя пойти на работу, стоять у принтера и удерживать на лице неизменное выражение интереса, пока коллега пространно рассуждает о неожиданно важной роли сыра в средневековом богословии.

Вместо этого она надела изумрудное платье. Золотистые туфли со своей свадьбы. Нить крупных жемчужин, которую в первую брачную ночь муж положил ей на глаза, словно повязку. Села в самолёт, выпила на удивление хороший джин с тоником; он так приятно и прохладно скользнул по горлу, что, выходя из самолёта, она почти не чувствовала натёртых ног.

– Прошу сюда, мэм, – говорит мужчина в бордовом.

Фиби даёт ему двадцать долларов. Кажется, его удивляют чаевые ни за что, но для Фиби это вовсе не «ни за что». Давно уже мужчина не вскакивал, едва увидев, как она выходит из машины. Годами муж не выходил из кабинета, чтобы встретить её по возвращении домой. Приятно, когда при виде тебя встают. Когда твой приезд – важное событие. Когда ты идёшь по старой кирпичной дорожке ко входу и слышишь стук собственных каблуков. Ей всегда хотелось издавать этот звук, входить в лекционную аудиторию величественно и с достоинством, но её университет был целиком сделан из ковролина.

Она поднимается по ступеням, проходит мимо больших чёрных фонарей и гранитных львов, охраняющих двери. Раздвигает портьеры и входит в вестибюль – и это тоже правильно. Словно шагнула назад во времени, в старый мир, который едва ли был лучше, зато уж точно был щедро задрапирован бархатом.

А потом видит очередь к стойке регистрации.

Такую длинную она ожидала увидеть в аэропорту, но никак не в викторианском особняке с видом на океан. И всё же очередь здесь: тянется через весь вестибюль и дальше, за старинную дубовую лестницу. Люди в ней тоже какие-то не те – в ветровках, джинсах, кроссовках. В нормальных рубашках, какие раньше носила Фиби. На фоне бархатных портьер и развешанных по стенам портретов бородатых мужчин в золочёных рамах они до смешного обыкновенны. Крепко стоящие на ногах современные люди, привязанные к земле своими чемоданами титановой прочности. Одни разговаривают по телефону. Другие что-то читают в телефоне, словно готовы простоять в этой очереди вечно; может, и готовы. Может, у них тоже больше нет семьи. Теперь Фиби легко поддаётся таким мыслям – верит, что все так же одиноки, как она.

Но они не одиноки. Стоят по двое, по трое; кто-то под руку, кто-то положил ладонь другому на спину. Они счастливы. Фиби это знает, потому что время от времени кто-нибудь объявляет, как он счастлив.

– Джим! – восклицает старик, по-медвежьи раскинув руки. – Как же я рад тебя видеть!

– Привет, дедушка Джим, – отвечает мужчина помоложе: кажется, почти всех в этой очереди зовут Джимами. Джимы обмениваются сокрушительными объятиями и приветствиями. – А дядя Джим где? Уже на поле для гольфа?

Даже девушка за стойкой выглядит счастливой: с такой самоотдачей она заглядывает в глаза каждому гостю и спрашивает, что привело его сюда, хотя все отвечают одно и то же. Поэтому и она повторяет одно и то же: «А, вы на свадьбу! Как чудесно». Кажется, свадьба приводит её в искренний восторг; может, так оно и есть. Может, она ещё настолько молода, что считает: любая чужая свадьба имеет какое-то отношение и к ней. Фиби в молодости всегда так считала – целый месяц переживала, какое надеть платье, хотя на любой свадьбе, куда её приглашали, оставалась где-то на самой дальней орбите.

Фиби встаёт в очередь за двумя молодыми женщинами с одинаковыми зелёными платьями, перекинутыми через руку. У одной на шее до сих пор дорожная подушка с гепардовым принтом. У другой волосы собраны в такой высокий пучок, что выбившиеся рыжие пряди свисают на лоб, пока она листает журнал People. Они шёпотом спорят, кто хуже долетел, сколько на самом деле лет этому отелю и почему сейчас все так помешались на Кайли Дженнер. Нам что, должно быть не всё равно, что она сексуальнее Ким Кардашьян?

– А разве сексуальнее? – спрашивает Подушка. – По-моему, в них обеих всегда было что-то некрасивое.

– По-моему, это у всех, – говорит Пучок. – У каждого есть что-нибудь, что его портит. Даже у тех, кто, типа, профессионально красивый. Это золотое правило, или как там.

– Ты, наверное, хотела сказать: основное правило.

– Возможно. – Пучок говорит: да, она понимает, что в целом привлекательна, и чтобы это признать, ей понадобилось пять лет психотерапии, но она точно знает, что при улыбке у неё слишком видны дёсны.

– Никогда не замечала, – говорит Подушка.

– Это потому, что я не улыбаюсь во весь рот.

– То есть всё время, что я тебя знаю, ты ни разу не улыбнулась во весь рот?

– Со старших классов.

Очередь продвигается, и Фиби поднимает взгляд на кессонный потолок. Он такой высокий, что она невольно задумывается, как его моют.

Снова раздаётся: «А! Вы на свадьбу!» – и Фиби начинает понимать, сколько же здесь, в вестибюле, свадебных людей. Это тревожит, как в тех «Птицах», которые так любил её муж. Заметишь нескольких – и вот они уже повсюду. Свадебные люди развалились на скамье, обитой розовато-лиловым бархатом. Свадебные люди прислонились к встроенному книжному шкафу. Свадебные люди катят за собой такие футуристические чемоданы, что в них, кажется, можно слетать на Луну. Мужчины в бордовом складывают их в высокие прочные башни, рядом с большим белым щитом: «ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ НА СВАДЬБУ ЛАЙЛЫ И ГЭРИ».

– Но на Лайлу твоё правило точно не распространяется, – говорит Подушка. – Я серьёзно: не могу придумать в ней вообще ничего некрасивого.

– Это да, – говорит Пучок.

– Помнишь, её выбрали невестой на нашем показе мод в выпускном классе?

– А, точно. Иногда я об этом забываю.

– Как об этом можно забыть? Я раз в неделю вспоминаю, какая это была дичь.

– Ты о том, что наш школьный консультант настоял, чтобы вести её к алтарю?

– Я скорее о том, что некоторые просто рождены быть невестами.

– По-моему, наш консультант тоже будет на свадьбе.

– Странно. Но хорошо. Хоть кого-то на этой свадьбе буду знать, – говорит Подушка.

– Да уж. Я теперь вообще почти никого не знаю, – говорит Пучок.

– Вот-вот, с этой пандемии у меня такое: ну ладно, видимо, друзей у меня теперь нет.

– Да? Единственный человек, которого я теперь знаю, – это, по сути, мама.

Они смеются, а потом снова обмениваются фронтовыми сводками о своих ужасных перелётах. Фиби изо всех сил старается их не замечать, любоваться великолепием вестибюля. Но это трудно. Свадебные люди куда громче обычных людей.

Она закрывает глаза. Ноги начинают ныть, и впервые с тех пор, как вышла из дома, она думает: может, стоило взять удобную обувь? У неё в шкафу столько пар. Стоят себе рядами, тёмно-синие, ничем не занятые.

– Ну и что ты знаешь про жениха? – шепчет Подушка.

Пучок знает только то, что Лайла вкратце рассказала по телефону, и то, что удалось раскопать, выслеживая его в интернете.

– За Гэри вообще-то скучновато следить, – говорит Пучок и шепчет что-то о враче из поколения икс с такими незначительными залысинами, что, пожалуй, он имеет все шансы умереть почти при всей шевелюре. – Как ты могла не пробить его после того, как Лайла позвала тебя в подружки невесты?

– Я не сижу в интернете, – говорит Подушка. – Психотерапевт потребовал.

– Два года?

– Они столько помолвлены?

– Он сделал предложение прямо перед пандемией.

Они снова чуть-чуть продвигаются в очереди.

– Боже! Ты посмотри на эти обои!

Подушка надеется, что её окна выходят на океан. «Если смотреть на океан, становишься на пять процентов счастливее. Я читала исследование».

Наконец они умолкают. Фиби благодарна им за молчание. Снова можно думать. Она закрывает глаза и представляет, будто смотрит через кухню на мужа и любуется тем, как он смеётся. Фиби всегда любила его смех – то, как он звучал издалека. Как далёкий гудок в тумане, напоминающий, куда идти. Но тут один из Джимов кричит: «А вот и невеста!»

– Джим! – откликается невеста.

Она выходит из лифта в вестибюль. Через плечо – блестящая лента с надписью «НЕВЕСТА», чтобы не было путаницы. Как будто тут можно что-нибудь перепутать. Сразу видно, что она невеста: она ходит как невеста, улыбается как невеста и, подойдя к стоящим в очереди Пучку и Подушке, кружится по-невестински, потому что невесте два-три дня позволено вытворять подобное. Она временная знаменитость, та самая причина, по которой все заплатили тысячи долларов, чтобы приехать сюда.

– Как же я рада вас видеть! – восклицает невеста. Она раскрывает объятия; с запястий свисают подарочные сумочки, словно браслеты, сплетённые из морской травы.

Подушка и Пучок были правы. Фиби не может найти в невесте ни единой некрасивой черты – возможно, именно это её и портит. Она выглядит ровно так, как должна выглядеть: в белом летнем платье, под которым не угадывается ни малейшего следа белья, каким-то образом кажется и гибкой, тоненькой, и миниатюрной. Светлые волосы уложены в такую романтическую и замысловатую путаницу кос, что Фиби гадает, сколько видеоуроков она пересмотрела в инстаграме.

– Какая ты красивая, – говорит Пучок.

– Спасибо, спасибо, – говорит невеста. – Как долетели?

– Без приключений, – врёт Подушка.

Ни о внезапной стае чаек, ни об аварийной посадке они не упоминают: невеста здесь. Их работа на всю свадьбу – врать невесте, быть в восторге от дороги сюда и от предстоящей свадьбы в Ньюпорте после двух лет, за которые они практически ничего не делали.

– Когда мы познакомимся с Гэри? – спрашивает Пучок.

– Ну, на приёме вечером он, конечно, будет.

– Ну, конечно же, – говорит Подушка, и они смеются.

Невеста раздаёт плетёные сумочки (с «запасом на крайний случай»), и женщины ахают, доставая большие бутылки спиртного. У всех разное, объясняет невеста. Она прикупила всё это, когда в прошлом месяце они с Гэри путешествовали по Европе.

Скотч. Риоха. Водка.

– Ух ты, какой шик, – говорит Пучок.

Невеста улыбается, довольная собой. Гордая тем, что она из тех женщин, которые, путешествуя по Европе с женихом-врачом, думают о других женщинах, менее везучих. Гордая тем, что вернулась оттуда женщиной, знающей, что следует пить, а чего не следует.

– А это тебе, – говорит она Фиби так по-свойски, будто они двоюродные сёстры, которые сто лет не виделись. Будто когда-то в детстве они вместе играли в шашки в жутковатом дедушкином подвале или ещё что-нибудь такое. Невеста протягивает ей одну из сумочек, а затем крепко-крепко обнимает: должно быть, тренировала невестинские объятия, как муж Фиби перед собеседованиями тренировался в профессорских рукопожатиях. – Маленький подарок в благодарность за то, что проделала такой путь. Мы знаем, как нелегко было сюда добраться!

На самом деле Фиби добраться сюда было очень легко. Она не приостанавливала доставку почты, не договаривалась с соседским мальчишкой о поливе сада, не просила Боба подменить её на занятиях, как всегда делала перед отпуском. Даже крошки от тоста со столешницы не смахнула. Просто надела платье, вышла из дома и ушла так, как ещё никогда ниоткуда не уходила.

– Ой, я… – начинает Фиби.

– Знаю, знаю, о чём ты думаешь, – говорит невеста. – Какого чёрта, кто вообще пьёт шоколадное вино?

Невеста хороша. Очень хорошая невеста. Удивительно, когда с тобой так разговаривают, после двух лет глухой изоляции, после вопроса «Что такое литература?», обращённого к морю чёрных квадратиков на экране компьютера. Ни один квадратик не знал ответа, или ни одному не было дела, или ни один вообще не слушал. «Что такое литература?» – снова и снова спрашивала Фиби, пока сама не перестала знать ответ.

А теперь её просто так обнимают и дарят сумочку с шоколадным вином. Красивая незнакомка смотрит ей прямо в глаза после стольких лет, когда муж в глаза ей не смотрел. Фиби хочется плакать. Хочется, чтобы и она приехала на свадьбу.

– Но оно вкуснее, чем кажется, – говорит невеста. – Немцы его, оказывается, обожают.

Невеста улыбается, и Фиби замечает кусочек еды, застрявший между двумя передними зубами. Вот оно: то единственное, что сегодня портит невесту.

– Кто следующий? – зовёт девушка за стойкой.

Фиби не сразу понимает, что подошла её очередь. Видит, что Пучок и Подушка уже заходят в лифт. Она берёт сумочку, благодарит невесту и направляется к стойке.

– Вы, наверное, тоже на свадьбу? – спрашивает девушка. Её зовут Полин.

– Нет, – признаётся Фиби. – Не на свадьбу.

– О, – говорит Полин. В голосе разочарование. Даже растерянность. Она бросает взгляд на невесту в другом конце вестибюля. – Я думала, у нас все на свадьбу.

– Я совершенно точно не на свадьбу. Но я забронировала номер сегодня утром.

– Да я вам верю, – говорит Полин, одновременно печатая. – Просто, кажется, кто-то из нас допустил очень большую ошибку. Возможно, даже я! Вы уж извините, у нас с ковида не хватает сотрудников.

Фиби кивает: «Дефицит рабочей силы».

– Именно, – говорит Полин. – Так, как вас зовут?

– Фиби Стоун.

Это правда. Так её зовут, это имя она привыкла считать своим. И всё же сейчас, произнося его, она словно лжёт: ведь фамилия принадлежит семье мужа. Всякий раз, когда она слышит эту фамилию из собственных уст, её будто выталкивает из тела. Она видит себя сверху, с птичьего полёта, – наверное, так видят её свадебные люди, – и не сомневается: оттуда им тоже заметно то единственное, что её портит. Волосы. С волосами надо что-то сделать. Она совершенно забыла сегодня причесаться.

– Вот вы, – говорит Полин. Она настолько сосредоточена на качественном обслуживании, что даже не поднимает головы, когда за спиной Фиби в дверях появляется один из свадебных людей и поскальзывается.

– Дядя Джим! Господи! Ты цел? – кричит невеста.

Дядя Джим не цел. Он лежит на полу и кричит что-то про лодыжку, а ещё про сам пол: ужасный, говорит он, пол, просто полное дерьмо. Мужчины в бордовом собираются вокруг и начинают извиняться за пол. Да, да, соглашаются они, хуже пола не придумаешь, хотя Фиби видит: это какой-то итальянский мрамор.

– Нашла, – говорит Полин. Полин – герой. – У вас «Бурные двадцатые».

– Каждый номер посвящён какому-то десятилетию? – спрашивает Фиби. Она представляет: у каждого номера своя причёска. Своя война. Свой набор биржевых взлётов и крахов. Своё определение феминизма.

– Знаете, я и сама пока не разобралась, какие у них у всех темы! – говорит Полин. – Я недавно работаю. По-моему, они выбраны как попало. Но вопрос прекрасный.

Она открывает ящик, ищет нужный ключ.

– Это наш люкс в пентхаусе, – говорит она. – Единственный, откуда океан виден как следует.

Звучит отрепетированно, словно каждому гостю Полин шепчет что-нибудь, чтобы он почувствовал себя особенным. Это наш единственный номер со столом из семейного особняка Вандербильтов. Это наш единственный номер с бесконечным запасом туалетной бумаги.

– Чудесно, – говорит Фиби.

– И что же привело вас в отель «Корнуолл»?

Фиби знала, что этот вопрос прозвучит, и всё-таки вздрагивает. Воображая себя здесь, она не представляла, что придётся с кем-то разговаривать. Она просто отвыкла.

– Здесь я счастлива, – выпаливает Фиби. Не вся правда, но и не ложь.

– А, так вы уже у нас останавливались? – спрашивает Полин.

– Нет, – говорит Фиби.

Два года назад Фиби увидела рекламу отеля в каком-то журнале – из тех, что читала только в очереди в клинике репродуктологии. Она разглядывала фотографии викторианской кровати под балдахином, с видом на океан, и думала: кто вообще выбирает, куда поехать в отпуск, по туристическим журналам? Эти люди её злили, хотя лично она никого такого не знала. Но через несколько дней, когда психотерапевт предложил ей закрыть глаза и описать место, где она счастлива, она представила себя на той кровати под балдахином. Счастливой она могла вообразить себя только там, где ещё не бывала, в постели, в которой ещё не спала.

– Что ж, это и правда счастливое место, – говорит Полин.

Фиби берёт ключ. Разговора уже слишком много. Слишком долго приходится изображать нормальную, а она платит восемьсот долларов не за то, чтобы жить здесь и изображать нормальную. С тем же успехом можно было остаться дома. Она чувствует, как устаёт, но у Полин ещё столько вопросов. Не желает ли она добавить пакет спа-процедур? Не желает ли записаться к их штатному тарологу? Какую подушку она предпочитает – обычную или кокосовую?

– Что такое кокосовая подушка? – спрашивает Фиби.

– Подушка, – говорит Полин, – с кокосом внутри.

– От этого подушки лучше? – спрашивает она. – С кокосом внутри?

Это спросил бы её муж. Дурная привычка, нажитая за десять лет брака: всё время представлять, что мог бы сказать муж. Даже когда его рядом нет. Особенно когда его рядом нет. Фиби не думала, что станет такой женщиной. Но если последние несколько лет чему-то её научили, так это тому, что никогда не знаешь, кем станешь.

– От этого подушки гораздо лучше, – говорит Полин. – Поверьте мне. Сейчас же пришлём вам одну.

Фиби входит в лифт, и, когда двери начинают закрываться, приходит облегчение. Наконец-то подальше от свадебных людей. Хоть для разнообразия что-то делать. Держать в руках ключ от места, которое не её дом.

– Придержите лифт! – кричит женщина.

Фиби ещё не видит её, но уже знает: невеста. Кричит так, будто этот лифт ей положен. Но никому ничего не положено. Даже невесте. Фиби нажимает кнопку закрытия дверей, но невеста просовывает между ними руку. Двери не отскакивают, как должны бы, – может, потому, что «Корнуолл» построен в 1864 году. Старый отель не знает пощады. Даже для невесты.

– Блядь! – кричит невеста.

– О господи! – говорит Фиби. Она раздвигает двери руками и неверяще смотрит на руку невесты. – У тебя кровь.

Невеста, как ребёнок, подносит к лицу руку с рассечённой кожей на костяшках и берёт протянутую Фиби салфетку, не поблагодарив. Фиби нажимает кнопку, двери снова закрываются. Лифт поднимается; женщины молчат, пока невеста благовоспитанно истекает кровью в салфетку. Фиби слышит, как та пытается выровнять дыхание, и смотрит, как темнеет бумага.

– Мне очень жаль, – говорит Фиби. – Я не думала, что так получится.

– Да ничего, наверняка всё обойдётся, – с трудом выговаривает невеста. Прочищает горло. – Так ты родственница Гэри?

– Нет, – говорит Фиби.

– Моя родственница?

– Ты не знаешь собственных родственников? – спрашивает Фиби. От этого вопроса ей хочется рассмеяться; странное чувство. Впервые за много месяцев хочется смеяться. Может, за много лет. Как можно не знать собственных родственников? Фиби знала всех своих. У неё не было выбора. Семья была маленькая: только она и отец. Такая крошечная, что целиком помещалась в его старой рыбацкой хижине.

– У меня очень большая семья, – говорит невеста так, словно это огромная проблема.

– Ну, я к ней не отношусь, – уточняет Фиби.

– Но ты же должна быть с чьей-то стороны.

– Нет, – говорит Фиби. – У меня вообще нет семьи.

Это осознание было сокрушительным. Оно исподволь зарождалось после развода, крепло с каждым новым праздником, пока сегодня утром она не проснулась в таком тихом доме, что наконец поняла, что значит не иметь семьи. Поняла: так будет всегда – только она, в постели, одна. Даже кота Гарри больше не слышно: некому мяукать под дверью.

– Но все здесь на свадьбу. Я об этом позаботилась. – Невеста недоумённо смотрит на подарочную сумочку в руках Фиби. – Должно быть, какая-то ошибка.

Она произносит это так, словно Фиби – тот самый страшный кошмар, которого она всегда боялась. Фиби – то, что пошло не так, когда всё обязано идти как надо. Ведь на свадьбе любая мелочь может показаться дурным знаком. Как сильный ветер в парке в день свадьбы самой Фиби: он переворачивал бумажные тарелки и пробирал её холодом до самого позвоночника. Надо было взять настоящие тарелки, думала она. Что-нибудь весомое, прочное.

– Никакой ошибки, – говорит Фиби.

Это её счастливое место. Из всех возможных мест Фиби выбрала именно это. Как смеет невеста внушать ей, будто ей тут не место.

– Но если ты не на свадьбу, тогда зачем ты здесь? – спрашивает невеста гораздо более низким голосом, словно наконец прорезался её настоящий. Потому что теперь, наедине с человеком, который не приглашён на свадьбу, невесте не обязательно быть невестой. Она может говорить как хочет. И Фиби тоже. Фиби – не Пучок и не Подушка. Она никто, и у этого лишь одно преимущество: теперь можно говорить всё, что, блядь, вздумается. Даже невесте.

– Я приехала покончить с собой, – говорит Фиби.

Говорит без надрыва, без всякого чувства, словно просто сообщает факт. Потому что это и есть факт. Она ждёт, что правда ошеломит невесту, заставит неловко замолчать, но та только недоумевает.

– Э-э, что ты сейчас сказала? – спрашивает невеста.

– Я сказала, что приехала покончить с собой, – повторяет Фиби, на этот раз твёрже. Приятно произнести это вслух. Если не сможет сказать, то, наверное, и сделать не сможет. А сделать надо. Она решила. Она проделала весь этот путь. Двери начинают открываться, и Фиби испытывает облегчение, но невеста нажимает кнопку, закрывая их.

– Нет, – говорит невеста.

– Нет? – переспрашивает Фиби.

– Нет. Покончить с собой тебе совершенно точно нельзя. У меня на этой неделе свадьба.

– Твоя свадьба длится неделю?

– Ну, шесть дней, если уж придираться.

– Это… долгая свадьба.

Свадьба Фиби заняла один вечер. Она старалась не раздувать из неё событие. И зачем? Теперь кажется глупым не отпраздновать хорошее, пока была возможность. Но они с мужем всего год как окончили аспирантуру, приучились жить на стипендию, довольствуясь дешёвым вином и красивым деревом вдалеке. А свадьба – это такая показуха, думала Фиби. Каждый раз, заказывая цветы, пробуя очередной кусочек торта или рассказывая друзьям, как она счастлива, она испытывала мерзкое чувство, будто хвасталась.

– Вообще-то неделя сейчас вполне обычное дело, – говорит невеста таким тоном, что Фиби чувствует себя старой. – И люди едут сюда издалека.

Но Фиби всё равно.

– Это самая важная неделя в моей жизни, – умоляет невеста.

– В моей тоже, – говорит Фиби.

Фиби нажимает кнопку, чтобы открыть двери, но невеста снова их закрывает. И Фиби злится так, как злилась только в пробках по дороге на работу. От всех этих красных огней впереди хотелось кричать, но она никогда не кричала, даже в одиночестве, в собственной машине. Она была не из тех, кто кричит. Не из женщин, которые чего-то требуют от мира; не ждала, что улицы расчистятся только потому, что она торопится. Она была не такая, как эта невеста, которая стоит со своей блестящей лентой, убеждённая, что все ей должны, словно до неё невест вообще не существовало. Так и хочется сорвать с неё ленту, выхватить собственную свадебную фотографию, показать: она тоже когда-то была невестой, а невесты могут превратиться в кого угодно. Даже в Фиби.

Но тут окровавленная салфетка падает на пол. Подбирая её, невеста издаёт что-то похожее на всхлип, а потом смотрит на Фиби так, будто вся её жизнь уже разрушена.

– Пожалуйста, не делай этого, – просит невеста. И Фиби снова чудится, что они знакомы, что невеста просит её как сестра сестру.

– Я буду очень тихо, – обещает Фиби. – Ну, может, включу фоном лёгкий джаз, но вам не будет слышно.

– Ты шутишь? Это какой-то больной розыгрыш? Тебя Джим подговорил?

Фиби достаёт из сумочки древний дисковый плеер и компакт-диск «Саксофон для влюблённых». Одна из немногих вещей, которые она взяла из дома. С первой ночи их медового месяца в Озарке. Маленький мотель на склоне каньона; джакузи в форме сердца, от которого весь номер пропитался влажностью. Муж обнаружил этот диск в проигрывателе. «Саксофон для влюблённых», – прочитал он вслух, и они всё смеялись и смеялись. «Ну так включай, мой влюблённый», – сказала она, и они танцевали, пока не раздели друг друга.

– Господи, – говорит невеста. – Ты серьёзно. Ты собираешься сделать это здесь? У себя в номере? Когда?

– Сегодня вечером, – говорит Фиби. – На закате.

Она выкурит сигарету на балконе. Закажет еду в номер. Вкусно поужинает, глядя на воду. Съест какой-нибудь затейливый десерт. Послушает диск. Примет целый пузырёк обезболивающего, оставшегося от кота, и уснёт в огромной кровати под балдахином, пока солнце садится. Всё будет быстро, красиво и совершенно бескровно: Фиби не желает заставлять персонал убирать так, как убирала её подруга Мия после того, как её муж Том вскрыл себе вены. «Это просто эгоизм», – сказал тогда муж Фиби, и Фиби согласилась, потому что Том выжил. Потому что мужу и жене, казалось, важно сходиться во мнении о таких вещах. Но ещё и потому, что Фиби аккуратный человек, страдающий убеждением, что у каждой книги на полке есть своё законное место, а кровь должна всегда оставаться внутри тела – даже после смерти, особенно после смерти. Какой ужас для Мии: стоять на коленях и вычищать кровь мужа из швов между плитками.

– Никакого беспорядка, – обещает Фиби.

– Нет, – твёрдо говорит невеста. – Ни в коем случае. Этого не может быть. Это не может быть правдой.

Но вокруг её раны расползается красный круг. Невеста смотрит на него и говорит: «Как ты можешь так со мной поступить?»

Но разве Фиби что-то с ней делает? Не Фиби, так что-нибудь другое всё испортит. Со свадьбами так бывает. С жизнью так бывает. Вечно одно за другим. Пора невесте это усвоить.

– Хочешь верь, хочешь нет, но к тебе это вообще не имеет отношения, – говорит Фиби.

– Ещё как имеет! – говорит невеста. – Это моя свадьба! Я всю жизнь её планировала!

– Я всю жизнь это планировала.

Только произнеся эти слова, Фиби понимает: это правда. Не то чтобы ей всегда хотелось покончить с собой. Но такая мысль была. Кнопка самоуничтожения, о существовании которой Фиби не забывала даже в самые счастливые минуты. И откуда взялась эта печаль? Отец передал ей эту печаль по наследству, как болезнь крови?

– Пожалуйста, – говорит невеста. – Только не делай этого здесь.

Но Фиби должна. Только это место кажется правильным: пятизвёздочный отель в тысяче миль от дома, полный богатых незнакомцев, которых её смерть не огорчит, и так хорошо вышколенного персонала, что над её трупом просто кивнут, а утром тихонько увезут её в служебном лифте.

Но вот невеста – и она уже огорчена.

– Пожалуйста, – снова говорит невеста, совсем как ребёнок, и Фиби вдруг понимает: она и есть ребёнок. Двадцать шесть лет. Двадцать восемь, может быть? Ребёнок, какими были они с мужем, когда поженились. Невеста ещё не понимает, что значит быть замужем. Делить всё. Иметь один банковский счёт. Ходить в туалет с распахнутой дверью, рассказывая мужу о пингвинах в зоопарке. А потом однажды проснуться совершенно одной. Оглянуться на всю свою жизнь, словно она тебе приснилась, и подумать: что это, блядь, было?

– А как же твой муж? – пробует невеста, заметив обручальное кольцо Фиби. – Твои дети?

Фиби больше не собирается ничего объяснять. Протягивает ей последнюю салфетку.

– Считай свадебным подарком, – говорит Фиби. – Надеюсь, вы будете очень счастливы.

Двери открываются. Верхний этаж. Фиби наконец здесь. Хотя, конечно, совершенно неважно, где она. Можно быть на верхнем этаже, у океана или в маленькой спальне у себя дома. Счастливых мест не бывает. Потому что, когда ты счастлив, любое место счастливое. А когда тебе грустно, любое место грустное. В тех ужасных отпусках в Озарке они были так счастливы, что смеялись почти над всем. И полотенца были такие дрянные и короткие, но это ничего, ведь из-под них до самого бедра виднелись мускулистые ноги мужа. «Вы меня смущаете», – говорила она.

– Лайла! – кричит из другого конца коридора Пучок.

Ни одной из них не скрыться. Невеста разглаживает платье, готовится снова стать невестой – и замечает красную точку на подоле.

– Это кровь? – спрашивает она Фиби.