Текст книги "Свадебные люди (ЛП)"

Автор книги: Элисон Эспач

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 22 страниц)

– Должны же быть варианты получше.

– Всё остальное звучит не намного лучше, – говорит он. – Моя умершая жена?

– Слишком официально, – говорит Фиби.

– Моя покойная жена?

– Слишком старомодно.

– Моя первая жена.

– Мудак.

– Моя ушедшая супруга.

– Так, теперь звучит, будто вы её убили. Вы правы. Понимаю проблему.

– Всегда можно просто называть её Венди, – говорит он. – Но при Лайле это кажется неправильным. Как-то… невежливо.

А жаль, говорит он, потому что имя Венди ему всегда нравилось. И Джус тоже: она сказала «Венди» раньше, чем «мама», – возможно, потому, что столько раз смотрела «Питера Пэна», он не уверен.

– Венди это огорчало. Говорила: «Я ей что, коллега?» – рассказывает Гэри. – Но после её смерти я радовался, что Джус с самого начала могла видеть в матери отдельного человека.

– Хороший взгляд на вещи, – говорит Фиби. – Можно спросить, откуда взялось прозвище Джус?

– Так её называла Венди, – говорит Гэри. Он объясняет: маленькой Джус была невероятно энергичной, носилась туда-сюда по комнате, откуда только силы брались. Венди всё смеялась, что она juiced up – будто накачана допингом.

– Мы давно перестали её так звать, но после смерти Венди Джус попросила снова называть её этим именем, – говорит Гэри. Потом, словно испугавшись, что невежливо так долго рассказывать о своей семье, спрашивает: – У вас есть дети?

– Нет, – говорит Фиби. – То есть я пыталась.

Она рассказывает обо всех попытках. Об ЭКО. О том, что, может, тогда и началась депрессия. Трудно сказать. Трудно оглянуться и разглядеть начало. Все эти приёмы у врачей, а под конец Мэтт уже не хотел идти с ней.

– Мэтт?

– Бывший муж, – говорит она. – Он никогда не хотел идти. Говорил, что не против ЭКО, но потом смотрел на лекарства в холодильнике и говорил: «Всё это так дорого». И это правда. Но ещё я знаю, что так он давал понять: хочет, чтобы всё случилось само. Хотел, чтобы ребёнок вспыхнул во мне, как светлячок. Чтобы всё было так очевидно, так естественно, что для сомнений просто не оставалось бы места.

Но у них были визиты к врачу. У Фиби – полипы. У неё были операции.

– Потом яйцекстракции, – говорит она.

– Яйцекстракции?

– Официально это называется забором яйцеклеток. Но ведь надо называть яйцекстракцией, правда? Ну, честное слово. Само напрашивается.

«Яйцекстракция», – шутила она с мужем. Звучит как название ужастика, который кому-нибудь стоит написать.

– Но Мэтт не хотел об этом шутить. Говорил только: «О господи, кто такое станет читать?»

– Много кто.

Уже виден отель. Внутри ждёт бранч для невесты. Фиби идёт мелкими, медленными шагами.

– Ну вот, – говорит Гэри.

– Не готовы снова разговаривать с людьми?

– Просто семьи было очень много, – говорит Гэри. – Сейчас мне полагается пить с ними кофе, но сколько можно слушать, как Марла перечисляет цены на дома в округе.

– Марла довольно смешная, – говорит Фиби.

– Правда смешная, – говорит Гэри. – Хотя я знаю, что некоторым её бывает слишком много.

– Много – это бывает нормально. Бывает хорошо. Лучше, чем ничего.

Именно этого Фиби жаждала в тишине дома, где росла. Отец не был шумным человеком, и она тоже, но хотела быть. Хотела шума на кухне, грохота кастрюль, смеха людей возле огня.

– Я мечтала о большой семье, как в британских романах девятнадцатого века, – говорит Фиби.

– А я думал, вы мечтали быть сиротой?

– Ну, если уж сиротой стать не получалось, то хотелось большую суматошную семью, – говорит она. – Как в «Гордости и предубеждении», например.

– Просто кивну и сделаю вид, что тоже читал.

– Это одна из тех книг, где речь о большой семье, о том, чем большая семья занята, как большая семья меняется со временем и какими мелочами её члены раздражают друг друга, но всё равно друг друга любят.

– Понятно, – говорит Гэри. – Просто представлю себя персонажем романа Остин, которого никогда не читал, и всё будет хорошо.

– Совершенно здоровый подход, – говорит Фиби.

Он придерживает дверь отеля, словно дворецкий.

– Дамы ждут, главная подружка невесты.

Она краснеет. Значит, Лайла ему сказала.

– Гэри, ты опаздываешь на «Бурлящий бурбон», – говорит Лайла, едва они входят в оранжерею.

– Что такое «Бурлящий бурбон»? – спрашивает Нэт.

– И как нам его получить? – спрашивает Сьюз.

– Извините, – говорит Лайла. – Это массаж только для мужчин.

– Как массаж может быть только для мужчин? – спрашивает Марла.

– Это как когда пытались продавать вино специально для мужиков, – говорит Нэт. – Будто одни сорта винограда мужественнее других.

– Вино для мужиков, – повторяет Джус и смеётся.

– Лично я спокойно переношу растирание, только если меня натирают настоящим ядом, – говорит Гэри, и женщины смеются.

– Бро, готовы к очень расслабляющему яду? – спрашивает Джус, изображая массажистку.

– Да бросьте. Обычный сахарный скраб с бурбоном, – говорит Лайла. – Люди пользуются им уже… много лет.

Лайла целует Гэри на прощание. Каждый поцелуй на публике кажется торжественнее предыдущего – рассчитан на аплодисменты. У Фиби сводит живот. Может, голодная. Может, нужен плотный завтрак, такой, какие она заказывала себе с похмелья. Фиби садится за стол к женщинам, смотрит меню, пока невеста пытается заказать кофе.

– Это всё, чего я здесь добиваюсь, – говорит Лайла официанту. На его бейдже написано: RYUN, КОНСЬЕРЖ ПО НАПИТКАМ.

– О, у нас есть бесплатный кофе в самоваре, – говорит Райан.

– Что такое самовар? – спрашивает Джус.

Фиби представляет: когда Райану не приходится отвечать на вопрос «Что такое самовар?», он, наверное, подолгу объясняет, почему его имя пишется через U, а не через A.

– Вон тот сосуд с кофе, – говорит Райан, показывая на стол.

– Да, но я не хочу бесплатного кофе из самовара, – говорит Лайла. Показывает в меню. – Я хочу этот кофе.

– Но это тот же кофе, – с улыбкой говорит Райан. – Разница только в том, что этот на шесть долларов дороже.

– Послушайте, я просто пытаюсь заказать кофе, который указан здесь в меню. Вы можете, пожалуйста, принести мне этот кофе?

Джус и Марла переглядываются через стол. Райан кивает.

– Да, хорошо, понял, – говорит он и идёт наливать чашку кофе из самовара. Когда он несёт её Лайле, чашка сильно дрожит на блюдце.

– Спасибо, – говорит Лайла.

Лайла – единственная за столом, кому не неловко.

– Вот твоя папка, главная подружка невесты, – говорит Лайла.

К должности главной подружки невесты прилагаются расписание мероприятий и список обязанностей. Часть уже вычеркнута: «Найти старинный ресторан, который любит Опра», «Забронировать водный спа». Часть ещё предстоит вычеркнуть: «Купить компостируемые столовые приборы с членами», «Подтвердить гадание на Таро, 19:00» и «Подтвердить Женщину по сексу, 17:00».

– Подтвердить Женщину по сексу? – переспрашивает Фиби.

– Кто такая Женщина по сексу? – спрашивает Джус.

– Никто не знает, милая, – говорит Марла.

– А мне знать и не положено, – говорит Лайла, закрывая папку. – Сегодняшний день должен быть сюрпризом.

– Наверное, одна из тех женщин, которые приходят с игрушками и всякими штуками и вроде как учат нас заниматься сексом, – говорит Сьюз.

– Бро, ты не умеешь заниматься сексом? – спрашивает Джус у Лайлы.

– Мэл, пожалуйста, не называй меня «бро», – говорит Лайла.

– Бро, пожалуйста, не называй меня Мэл.

– Но Мэл – красивое имя, – говорит Лайла. – А Джус, между прочим, прозвище профессионального футболиста, которого судили за убийство на знаменитом процессе.

Марла смотрит на Лайлу с укором, а Джус спрашивает:

– Погоди, что?

– Это правда, – говорит Марла с извиняющимся видом. – О Джей Симпсон.

– Тогда почему мама меня так называла? – спрашивает Джус.

– Честно, не помню, – признаётся Марла.

Джус недовольна. Смотрит на Лайлу так, словно это она виновата, что прозвище теперь испорчено навсегда. Откидывается на спинку стула и обречённо скрещивает руки.

– Так что здесь вкусного? – спрашивает Фиби, закрывая папку.

– Очень советую тост с тыквой, – говорит Лайла.

– А что случилось с тостом с авокадо? – спрашивает Фиби.

– Его время прошло, – говорит Лайла.

– Так скоро? Я только начала понимать, что в нём хорошего.

– Поздно. Тост с тыквой – это уже следующее поколение, – говорит Лайла.

– Тост с авокадо – сплошной грабёж, – говорит Марла. – А с тыквой – ещё больший.

– Какой же это грабёж? – спрашивает Лайла. – В меню написана цена.

– Да, двадцать два доллара! Он каким-то образом дороже тоста с авокадо, хотя тыквина исторически самый дешёвый овощ, известный человечеству.

– Что такое тыквина? – спрашивает Джус.

– Тыква, – говорит Фиби.

– Почему тогда просто не сказать «тыква»? – спрашивает Джус.

Возвращается Консьерж по напиткам.

– Мне тост с тыквиной, – говорит Джус, но Консьерж по напиткам из роли не выходит.

– Кому-нибудь ещё? – спрашивает он.

– Мне то же, – говорит Фиби.

Фиби плевать, сколько это стоит. Фиби голодна. Фиби всё ещё полна сил после прогулки. Фиби хочет накормить своё тело.

– Будем, – говорит она, когда наконец откусывает.

Но Фиби знает: будь она на этой свадьбе по-настоящему, как Марла, будь она той Фиби, какой была десять лет назад, тоже составляла бы в уме счёт, всё подсчитывала, стараясь выстроить убедительное обвинение в расточительстве.

Но теперь она считает другое.

– В одной только этой комнате десять дверей, – говорит Фиби. За это она и любит старые дома, хотя остальные не выглядят поражёнными.

– Это начало какой-то игры? – спрашивает Сьюз.

Джус разрывает пакетик сахара над чашкой кофе.

– Джус! – говорит Марла, когда половина высыпается на стол. – Ты всё засыпала сахаром.

– Ничего, – говорит Джус. – Слижу, как священник.

– Прости, – говорит Фиби. – Вот это придётся объяснить.

– Бабушка сказала, что, если священник проливает вино, он должен слизать его с пола, – говорит Джус. – Потому что это буквально Иисус. А если не слизать, Иисус так и останется на линолеуме до скончания времён.

– Погоди, серьёзно? – спрашивает Нэт, и Джус кивает, а потом слизывает сахар со стола.

Лайла переводит взгляд на Фиби.

– Ты знаешь, что такое туфли с открытым носком? – спрашивает она.

– Это экзамен на главную подружку невесты? – спрашивает Фиби.

– Очень надеюсь, что нет. Знаешь ведь?

– Отказываюсь удостаивать это ответом.

– Видишь? – говорит Лайла Джус, которая всё ещё слизывает сахар. – Я так Мэл и сказала. То есть Джус. Все знают, что такое туфли с открытым носком.

Джус отстраняется от стола, внезапно похолодев.

– Ну извини, я не знаю.

– Сегодня Фиби отвезёт тебя купить туфли с открытым носком.

– Это было в папке? – спрашивает Фиби.

Не совсем так она представляла себе этот день. Она представляла массаж. Представляла, как лежит у бассейна.

– Вам обеим нужна обувь, – говорит Лайла. – Можете взять винтажную машину.

Лайла смотрит на Джус в ожидании хоть какого-то восторга, но видит только презрение.

– Ту, на которой вчера ездили? – спрашивает Джус. – Ненавижу эту машину.

– Красивая машина, – говорит Лайла.

– Позорная, – говорит Джус. – Люди просто смотрят на тебя, пока ты едешь.

– В этом и смысл, – говорит Лайла.

– Зачем тебе, чтобы на тебя всё время смотрели?

Лайла открывает рот, чтобы ответить, но Фиби встаёт, обрывая спор.

– Поехали, – говорит Фиби. – Джус, встретимся в холле в полдень.

– И купи несколько платьев, раз уж поедете, – говорит Лайла. Никто не спрашивает, почему Фиби – главная подружка невесты, а платьев на неделю не привезла. Идёт третий день свадьбы, все готовы принять любую действительность, которую установит невеста. – По одному на каждый вечер. Езжайте на Бельвью. Там лучшие вещи.

Прибывают новые свадебные люди и осаждают невесту. Она вскакивает с визгом. Обнимает их, потом каждого представляет своей свите. Двоюродный брат, лыжник, который чуть не попал на Олимпиаду. Дядя, в льняном костюме с головы до ног. А потом бабушка, которая называет себя «Бутси», а стоящего рядом мужчину представляет как «мой мужчина». Она стара, почти древняя, и озирает комнату так, словно в жизни не останавливалась в отеле.

– Не понимаю, почему нельзя было устроить свадьбу дома, – говорит Бутси. – Как у Джеки.

– Мы это обсуждали, бабушка, – говорит Лайла, целуя её в щёку. – Это не свадьба Джеки. Теперь всё делается по-другому.

– Но Брейкерс ужасно безвкусный. Европейский замок для бедных, – говорит Бутси.

Лайла смотрит на Моего Мужчину.

– Поможете бабушке устроиться в номере «Сент-Джордж»?

Они провожают Бутси взглядом, и Фиби шепчет:

– Кто такая Джеки?

– Джеки Кеннеди.

В «Бурных двадцатых» Фиби открывает папку главной подружки невесты и чувствует себя прежней собой, готовой приступить к череде задач. Обнаруживает, что хочет сделать этот день идеальным для Лайлы. Начинает со звонка Женщине по сексу.

– Алло? – отвечает женщина.

Фиби надеялась, что она, сняв трубку, представится, как это делают во многих компаниях.

– Здравствуйте, вы… – начинает Фиби. – Я звоню подтвердить ваш визит на девичник Лайлы Росси-Уинтроп сегодня в пять вечера?

– Росси-Уинтроп? – говорит Женщина по сексу. – Подождите, пожалуйста.

Для Женщины по сексу она держится очень официально. Долго вводит какие-то сведения в систему и не пытается заполнить тишину разговором.

– Да, всё верно. Пять вечера, – говорит она. – А проектор будет?

– Он вам нужен? – спрашивает Фиби.

– Исторически – да, – говорит Женщина по сексу.

У стойки, пока Фиби ждёт Джус, она спрашивает Полин, где в этом городе можно найти компостируемые столовые приборы с членами.

– О! – говорит Полин, и если вопрос кажется ей странным, то она этого не показывает. – Такие бывают? Не знаю, бывают ли. Но если бывают, то в магазине «Коустал Интимейтс», в районе военно-морской базы. Позвать вам водителя?

– Нет, я возьму винтажную машину, – говорит Фиби. – И ещё нам понадобится проектор ровно в пять вечера в бильярдной, для девичника.

– Конечно, непременно! – говорит Полин так, словно разумнее просьбы на свете не бывает.

Фиби оборачивается и видит Джус у двойных дверей. В огромных чёрных армейских ботинках, на фоне бархатных портьер она выглядит не к месту. Словно девочка из будущего, заблудившаяся во времени.

– Привет, – говорит Фиби.

Но Джус только машет рукой. Она снова замкнулась, как по дороге к причалу. Фиби не знает, то ли потому, что они впервые остались вдвоём без её семьи, то ли с Джус просто так бывает на ярком, жарком полуденном солнце.

– Ваша машина подана, – говорит мужчина в бордовом.

Глава 13

Фиби едет быстро, но не настолько, чтобы напугать Джус. Джус, кажется, от этой скорости расслабляется, что-то читает в телефоне, и Фиби вполне устраивает молчание. Даже приносит облегчение. Фиби терпеть не может изображать счастье перед чужими детьми. Наверное, поэтому ей столько раз говорили, что материнского в ней маловато, но, по её мнению, люди имеют в виду другое: она не похожа на маму из телевизора, которая часто говорит громко и вечно норовит кого-нибудь обнять – неважно кого.

Но Фиби не любительница обниматься. И отец не любил. Когда хотел сказать «Я тебя люблю», легонько хлопал по спине. Он не охал и не ахал над Фиби, поэтому и Фиби не охала и не ахала над чужими детьми.

Но это не значило, что дети ей не нравятся. Просто она не видела нужды так стараться с ними, как всегда старался муж. Подозревала, что детям не очень нравится, когда взрослые стараются сверх меры, – главным образом потому, что ей самой в детстве это не нравилось. Хотя, когда муж впервые взял на руки маленькую дочь Мии, он закружил её, словно самолётик, и та, кажется, была в восторге.

– Она уже ест настоящую еду? – спросил он у Мии.

Это был их последний совместный День благодарения, за три месяца до начала романа. Мия и Том пришли с малышкой, потому что большой семьи у Мэтта тоже не было. «Моя семья – люди из университета», – всегда говорил он. Для него это было естественно. С ними он обвенчался на всю жизнь.

– Как раз сегодня впервые попробует настоящую еду, – сказала Мия.

– Ого, – сказал Мэтт. Муж Фиби выглядел искренне восхищённым, а Фиби не знала, как выглядеть искренне восхищённой. Главным образом она чувствовала себя толстой после последней попытки ЭКО. – Теперь она каждый день будет ждать ужин на День благодарения.

– Точно, – сказала Мия. – В детском саду у неё будет самый изысканный вкус. «Простите, а где соус из сока индейки?»

Они смеялись, и, хотя роман ещё не начался, Фиби уже чувствовала, что осталась за пределами чего-то, что их объединяет. Они были какими-то другими: это они шутили над индейкой. Это они обсуждали, подойдёт ли ребёнку вальдорфская школа, а Фиби просто старалась держаться. Старалась улыбаться. Фиби становилась похожа на Тома. Она посмотрела на него в поисках солидарности, но Том оценивал индейку.

– Это потроха? – спросил Том.

Фиби словно во сне смотрела, как Мия, Мэтт и Вальдорфский Ребёнок весело продолжают праздничный ужин. Как Том спрашивает, почему индейка лежит вверх ногами, а Мэтт отвечает: «Только так её и надо готовить».

У мужа всегда было полно таких советов. Он знал, как лучше делать всё на свете, и Том, кажется, тоже хотел этому научиться. Том задавал ему множество вопросов, пока Мия сидела с обнажённой грудью, а Фиби не могла вспомнить, что невежливо: смотреть на грудь или не смотреть.

Фиби попыталась сказать что-нибудь приятное о Вальдорфском Ребёнке. Представила, что сказала бы другая женщина. Другая мать.

– Ой, как мило, посмотрите, какие китики-убийцы у малышки на комбинезончике, – сказала она.

– По-моему, теперь принято говорить «косатки», – сказала Мия.

Обычно в такую минуту Фиби могла бы переглянуться с мужем и посмеяться. «По-моему, теперь принято говорить „косатки“», – представляла она, как они повторяют. Но никто не встретился с ней взглядом. Ей оставалось в одиночку выслушать замечание. Это не шутка, а просто факт. Родители говорят «косатки», а не «киты-убийцы». Ну-ну. Потом они ели, а она всё замечала, что никто по-настоящему не смотрит ей в глаза. Рассказывая истории, её обходили взглядом, словно она в разговоре не участвовала. Может, дело в волосах? Они были серо-бежевой стеной, сливавшейся с серо-бежевой стеной. За столом гремел хохот. Муж смеялся, откинув голову, и смотрел на Вальдорфского Ребёнка с такой нежностью. Ей пришло в голову: если муж от неё не уйдёт, наверное, придётся уйти самой. Смотреть, как он вот так смотрит на ребёнка.

Когда гости ушли, облегчения Фиби не почувствовала. Ей стало тревожно, словно они унесли с собой настоящую жизнь. Оставшийся пирог. Вальдорфского Ребёнка. Всю жизнь целиком. Она принялась убирать, надеясь, что это вернёт её к себе.

– Мне нравятся дети, – сказала Фиби. И зачем ей понадобилось это говорить? – Просто скучно всё время делать их центром внимания. Это как принести на ужин новую игрушку, смотреть только на неё, говорить только о ней и ждать, что всем остальным это будет интересно.

Муж сперва ничего не сказал. Просто мыл блюдо из-под индейки.

– А по-моему, было весело.

В эту минуту он разлюбил её и полюбил Мию? Это он пытался сказать ей на кухне? Хватит видеть во всём плохое. Просто будь весёлой. Просто говори «косатки».

Сам роман начался только после Дня святого Валентина. Но Фиби знала, что что-то изменилось ещё после Дня благодарения: они перестали прикасаться друг к другу, проходя мимо на кухне. Перестали заниматься сексом, и Фиби пугало, как легко оказалось жить без секса с мужем. Пугало, что ей больше нравится другая его версия – та, которую она создала в своих фантазиях. Об этом муже она думала, когда мастурбировала по утрам. Голова кружилась. Внутри было пусто, но как-то чисто. Порой отсутствие секса ощущалось как отказ от мяса или макарон. Порой она до нелепости собой гордилась.

Но через три месяца она порой так скучала по настоящему мужу, что подходила к дивану и целовала его в губы.

– Простейшее задание, – говорил он, проверяя работы. Был февраль, весенний семестр начался всего несколько недель назад, а они уже страшно его раздражали. На него это было не похоже. – Проанализировать метафору с вороной. Но они всё время понимают её неправильно. Вечно пишут, что ворона – какой-то предвестник смерти, хотя в отрывке ничто на смерть не указывает. Но они ждут от ворон предвестий смерти и не видят, что автор пытается сказать: вороны на самом деле очень любознательные и общительные существа! Вот что мне хочется написать им в работах: вы видите слова на странице? Вы вообще знаете, что такое ворона?

К обеду муж всё ещё так злился из-за ворон, что ему пришлось прерваться и пообедать. Потом решил продолжить проверку в университете: там нужно было закончить кое-какие дела по комиссии. Им с Мией поручили выбрать картины для коридора гуманитарного центра, и ему надо было посмотреть на то, что привезли.

Хотя они договорились встретиться, увидеть Мию в коридоре показалось чудом – так он сказал Фиби во время их первого разговора об измене. Сказал, что сидел дома, проверял работы и чувствовал себя ужасно подавленным из-за всего: своей жизни, их брака, студентов и ворон. А когда они закончили обсуждать картины, домой ему не захотелось. Он спросил Мию, не хочет ли она выпить, и Фиби думает: сказал ли он это так же, как когда-то ей? «Слушай, хочешь пива?»

Хотя к тому времени это уже был виски. Пива муж больше не пил. Он был взрослым мужчиной, профессором и пил только янтарные напитки, пока они обсуждали свои жизни: депрессию Тома, депрессию Фиби, то, как легко впасть в депрессию от чужой депрессии. А когда выпили, пошёл дождь, и это, по его словам, показалось поводом остаться и заказать ещё: ни одному из них не хотелось идти через университетский городок под дождём. И тут муж подумал: а что, если мне вообще больше не надо возвращаться домой? Ему это и правда никогда не приходило в голову, но теперь он не мог перестать об этом думать. Можно просто никогда не вернуться. Начать новую жизнь. Взять за руки женщину напротив и сказать: «Я тебя люблю».

Он сказал, что слова сами вырвались, словно чих, который невозможно удержать. Произнёс – и понял, что это абсолютная правда. Увидел целое будущее с Мией и Вальдорфским Ребёнком. Мия тут же ответила: «Я тебя люблю».

До той минуты ни один из них не знал. Он сказал, что влюбиться в Мию было всё равно что оказаться лягушкой в воде, которую медленно доводят до кипения, и Фиби сказала: «Полагаю, когда ты говоришь об этом с ней, романтическую метафору подбираешь другую?» А он: «Я просто хочу сказать, это происходило медленно, понимаешь, так медленно, что я не заметил». А она: «Но разве лягушка в кипятке – не миф? Она бы не выпрыгнула, она бы просто умерла». Фиби надеялась, что он подхватит шутку, что вместе они разберут метафору по частям, пока в ней не останется никакого смысла.

– Я люблю её, – снова сказал он.

– Ты любишь то, что у неё есть ребёнок, – сказала Фиби.

– Не всё сводится к этому, Фиби.

Он сказал, что дело и не в сексе. Наверное, думал, ей от этого станет легче, но стало только хуже. До начала пандемии они переспали всего один раз, и это было ошибкой. Он знал: надо было подождать. Надо было поговорить с Фиби о том, что он чувствует к Мие. Но потом началась пандемия, и он не знал, что делать. Всё лето Мэтт и Фиби были заперты в своём доме, Мия и Том – в своём. Он думал, что сможет подождать до конца пандемии, но в какой-то момент лгать Фиби стало слишком мучительно. Тайком уходить, чтобы позвонить Мие, было просто неправильно. К концу лета он понял: придётся решить, как он хочет жить. И в августе решил.

– Она вернула меня к жизни, – сказал Мэтт Фиби. – Я ничего не могу с собой поделать. Мне нужно пройти этот путь до конца.

После его ухода Фиби ещё несколько месяцев мутило при мысли о том, что другая женщина вернула её мужу ощущение жизни. Она так ревновала – но завидовала не только Мии. Её муж снова чувствовал себя живым. Фиби не могла даже вообразить, каково это.

Фиби охватывает лёгкое волнение: машина плавно следует изгибам берега. Чувствовать себя живой на этой прекрасной дороге, на границе моря и суши. Быть здесь, вести эту прекрасную машину в этот прекрасный день.

– Лайла такая сука, – говорит Джус.

Она произносит это, лишь когда Фиби начинает искать место для парковки, – словно умение Фиби ехать в полной тишине, её упорное нежелание вытягивать из Джус слова произвели на девочку такое впечатление, что она наконец заговорила сама.

– Почему ты так говоришь? – спрашивает Фиби. За годы работы со студентами она научилась сохранять невозмутимый тон: задавать вопросы так, чтобы они звучали как утверждения.

– А ты не будешь меня ругать за то, что я назвала твою лучшую подругу сукой? – спрашивает Джус.

– Нет, – говорит Фиби.

Джус озадачена, словно никогда не встречала таких взрослых. Которым насрать. И Фиби понимает: вот одно из главных преимуществ бездетности. Ей и вправду может быть насрать. Ей незачем тревожиться о развитии Джус, о том, не перепрограммирует ли телефон её мозг, хотя, конечно, перепрограммирует. Она не мать Джус, даже не преподавательница больше, уже не стоит перед аудиторией в безупречно уместной блузке и юбке, из-под которой чуть выглядывают колени – но, разумеется, совсем чуть-чуть. Теперь она свободна так, как никогда не будут свободны ни Гэри, ни Мия. Может носить юбку какой угодно длины. Может разговаривать с Джус просто как с другим человеком в машине, потому что Джус и есть другой человек в машине.

– Но мне хочется понять, почему ты так говоришь, – продолжает Фиби. – Чтобы назвать человека сукой, нужно довольно веское основание.

– Честно? По-моему, она просто такой родилась.

– То есть она из тех младенцев, которые вылезают из утробы уже законченными суками?

– Именно, – говорит Джус.

– Лайла выскользнула наружу, а врачи такие: «Поздравляем, мама и папа, у вас… сука!»

– Да! – смеётся Джус. Шутка доходит до неё, и теперь её не остановить. – Сюрприз! У вас здоровенная сука!

– Хотите запеленать вашу здоровенную суку? – спрашивает Фиби, и тут Джус окончательно заходится от смеха.

Они выходят из машины. Идут по Бельвью-авеню, и Джус останавливается перед художественной галереей.

– Фу, – говорит она. – Лучше бы папа никогда сюда не заходил.

Международная художественная галерея Уинтроп. Дверь заперта, свет выключен, но сквозь витрину Фиби различает в темноте большие полотна и блестящие рамы. Она пробует представить, как сюда входит Гэри, а за столом сидит Лайла.

– Подожди, это что, картина художника школы реки Гудзон? – спрашивает Фиби.

Джус пожимает плечами.

– Что ещё за школа реки Гудзон?

Они заходят в соседний бутик: у дальней стены Фиби замечает обувь.

– Я правда не понимаю, – говорит Джус. – У меня уже есть обувь!

Фиби смотрит на её армейские ботинки.

– Но нет обуви с открытым носком.

– Какая разница?

– В ботинках не видно пальцев.

– Ну да, потому что мои пальцы, вообще-то, – это личное.

– Боюсь, ненадолго, – говорит Фиби. – На этой свадьбе пальцы могут быть только общественным достоянием.

– А кто-нибудь когда-нибудь спрашивал себя… зачем? Почему всем так хочется смотреть на чужие пальцы?

– Джус, – говорит Фиби. – Давай я тебе очень упрощу жизнь. Тебе всегда нужна та обувь, какую велит невеста.

– Но почему? Я устала делать всё, что ей хочется.

– Просто есть такое правило.

– Какое такое?

– Ну, например: никто, кроме тебя, не имеет права высмеивать твоего отца. Перед пробежкой нельзя съедать огромный торт. И всегда нужно покупать ту обувь, какую велит невеста.

Джус впечатлена.

– А какие ещё правила ты знаешь?

– Слишком много, – говорит Фиби.

Фиби помогает Джус выбрать золотистые босоножки, которые та ненавидит не сильнее, чем саму жизнь, а себе берёт чёрные. Примеряет – и они так хороши, что она испытывает гордость за собственные ступни.

– Ну как? – спрашивает Фиби, вытянув ногу.

– Похоже на ногу, – говорит Джус. – В босоножке.

– Но тебе нравится?

– Ты прямо как Лайла, – говорит Джус. – Лайла помешана на своих ногах.

– В каком смысле – помешана на своих ногах?

– Во время пандемии она часами смотрела телевизор и отмачивала ноги в педикюрной ванночке, которую купила. А ведь это была моя ванночка. Ну, она подарила её мне на день рождения. И такая: «Да, но ты же ею не пользуешься». А я: «Ну да, с чего бы мне ею пользоваться?» Какая вообще разница, как выглядят чьи-то ноги? Она как будто не в курсе, что мы все когда-нибудь умрём.

Джус наклоняется расстегнуть босоножку.

– Ты ей так и сказала? – спрашивает Фиби.

– Один раз, – говорит Джус.

– Жестоко.

– Ну а что, это ненормально. Она помешана на том, как выглядит. Буквально часами решает, что надеть, чтобы сходить… в туалет. Столько времени впустую.

Примерно так же Фиби рассуждала в аспирантуре, когда все приходили на занятия с таким видом, словно целое утро превращали себя в постмодернистскую картину. Ей становилось легче оттого, что сама она просто носит джинсы. Но теперь Фиби уже не кажется, что этим всё исчерпывается.

– Женщину приглашают в гости ради её нарядов не меньше, чем ради неё самой, – говорит Фиби. – Это из романа Эдит Уортон.

Фиби поразила правдивость этой фразы, хотя студентам она всегда казалась поверхностной. Джус тоже.

– Ну, это просто грустно, – говорит Джус. – Нельзя приглашать человека куда-то из-за его одежды.

– Мне кажется, Уортон имела в виду кое-что ещё, – говорит Фиби. – Она хотела, чтобы мы подумали: какие тайны люди выдают выбором одежды? Например, когда нам нравится чьё-то платье или пиджак, на самом деле нам нравится что-то другое.

– Например, тело? – спрашивает Джус. – Или сколько у человека денег?

И да, да. Но нет.

– Я так понимаю, тебе ещё не случалось влюбиться в мужчину за то, что он каждый день носит один и тот же кожаный ремень, – говорит Фиби.

Джус смеётся.

– Погоди, ты влюбилась в мужчину из-за ремня?

– Мой бывший муж пришёл в нём на наше первое свидание, – говорит Фиби. – Мне запомнилась кожа: гладкая, светло-коричневая. А потом я снова и снова замечала на нём этот ремень.

Хороший ремень, сказал Мэтт, когда она наконец о нём спросила. Купил в восемнадцать лет и надеется проносить до самой смерти. И Фиби увидела всю их будущую жизнь: как этот мужчина будет беречь один-единственный ремень, как каждый вечер будет обходить дом, проверяя, заперты ли двери и стоят ли чашки в шкафу в идеальном порядке.

– Так и было? – спрашивает Джус.

– Да, – говорит Фиби.

– Тогда почему вы больше не женаты?

– У него был роман на стороне.

– А. Как у Альберта Скайлера?

– Как у Альберта Скайлера.

– Он тоже построил своей любовнице целое здание?

Фиби усмехается. Как хорошо наконец посмеяться над этим по-настоящему.

– Не совсем, – говорит она.

– Значит, ты ошиблась насчёт ремня, – говорит Джус. – Он не заботился о тебе до конца жизни.

– Нет, – говорит Фиби. – Но насчёт ремня я не ошиблась.

Фиби вспоминает последнюю ночь, проведённую с мужем: как смотрела, пока он раздевался перед сном, скатывал ремень в маленький рулончик. Вот человек, который обо всём заботится, думала она. Складывает бельё с точностью портного. Почему же с этим он тоже не мог справиться? Почему она верила, что он всегда сумеет её спасти, – словно её матка была шкафчиком, в котором все чашки стоят не на своих местах? И муж всё там переставит, если только сумеет добраться.