Текст книги "Свадебные люди (ЛП)"

Автор книги: Элисон Эспач

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 22 страниц)

– Серьёзная актёрская задача, – говорит Фиби.

Все смеются.

– Ей хотелось именно этого, – говорит Нэт. – Спортивную медсестру. Чтобы и в спорте хороша, и жизни спасает.

– А ты, Лайла? – спрашивает Нэт.

– От жениха, – вмешивается официант с бутылкой вина, которую Гэри лично выбрал и прислал на Лайлин девичник. Все хлопают, пока пожилой официант разливает вино по бокалам.

– Гэри такой милый, – говорит Сьюз. – Марк бы никогда так не сделал.

– Ну? – спрашивает Нэт у Лайлы. – Что самое странное ты делала?

– Мне правда неловко говорить об этом при Марле.

– Это настолько странно? – спрашивает Нэт.

– Я не удивлена, – говорит Сьюз. – Все врачи в постели с причудами.

– Не все врачи в постели с причудами, – говорит Лайла. – Нельзя просто так заявлять такие вещи.

– Поверь, в медицинском я переспала с кучей врачей, – говорит Сьюз. – Им так наскучили тела, что всё время требовалось что-нибудь ещё.

– Гэри совершенно не такой, – говорит Лайла.

– А какой? – спрашивает Сьюз.

– Просто расскажи нам, – говорит Нэт. – Мы всего лишь хотим узнать тебя получше. Вот и всё.

– Ну ладно, – говорит Лайла, кажется, тронутая. – Гэри просто очень нежный. В последний раз он остановился прямо посреди секса и сказал, что я так красива в солнечном свете – как картина Вермеера.

За столом замолкают.

– Это не странно, – говорит Нэт.

– Это вообще-то очень красиво, – говорит Сьюз.

– Роберту понадобилось бы лет двадцать психотерапии, чтобы сказать что-то подобное, – говорит Марла.

– Ну я же сказала: мы ничего странного не делаем! – говорит Лайла.

– Тут даже близко ничего странного.

– А почему наш секс обязательно должен быть странным? Он же не становится особеннее оттого, что страннее. Мне нельзя просто заниматься красивым сексом и радоваться?

– Не знаю, – говорит Нэт. – А ты можешь ему радоваться?

– Что ты хочешь этим сказать? – спрашивает Лайла.

– Ты просто говоришь о своём красивом сексе как-то без особой радости, – говорит Нэт.

Лайла смотрит на Фиби, словно отправляет ей личное сообщение. Глазами просит прекратить этот разговор.

– Ой, совсем забыла! – говорит Фиби.

Она достаёт пачку трубочек-членов и расставляет их по бокалам. Но бокалы слишком низкие, трубочки слишком длинные, члены слишком тяжёлые. Кажется, вот-вот выпадут. Выглядят неуместно: слишком яркие, слишком пошлые для этой тихой старинной таверны. Убирая тарелки, официант подозрительно на них косится, но Лайла довольна. Довольна, что секс снова стал просто дурацкой шуткой среди подруг. Она наклоняется и отпивает из члена.

– Теперь настоящий девичник, – говорит Лайла.

Но Марла напоминает, что это бордо купил Гэри. Съездил на настоящую винодельню, удостоенную наград, всё изучил и выбрал.

– Я отказываюсь высасывать пятидесятилетнее бордо через неоново-зелёный член, – говорит Марла. – Это вино нужно смаковать.

– Ну так соси медленно, – говорит Нэт, и все смеются.

– А что бы вы подумали о мужчинах, которые пьют пиво из пластиковых вагин? – спрашивает Марла.

– Можно не говорить о сексе? – спрашивает Лайла и делает большой глоток из маленького члена. – Здесь так… исторично. Мне кажется, надо говорить о чём-то… содержательном.

– Хорошо, о чём? – спрашивает Сьюз.

– О кубизме, например, – говорит Лайла.

– Ты хочешь поговорить о кубизме? – спрашивает Нэт.

– Что такое кубизм? – спрашивает Сьюз.

– Честно говоря, ничего особенно интересного, – говорит Фиби.

– Отлично, ну конечно, Фиби знает. Скажи что-нибудь о кубизме, – требует невеста.

Все смотрят на неё. Фиби тихонько смеётся. Справки о кубизме по первому требованию.

– Ну, это художественное и интеллектуальное течение начала двадцатого века, – говорит Фиби. – Они считали: пока не увидишь предмет со всех сторон, целиком его не увидишь. Мне правда продолжать?

– Боже упаси, – говорит Сьюз, но невеста кивает.

Вернувшись в отель, подружки невесты собираются в синей гостиной: их ждёт местная гадалка на таро.

– Я Тайм, – говорит женщина, сидящая за горящей свечой. И поворачивается к невесте: – Невеста хочет первой?

Лайла кивает, Нэт и Сьюз хлопают.

– Пойдёмте со мной, – говорит Тайм.

Выйдя из гостиной в коридор, подружки невесты переводят дух. Потом, как в спа, каждая отправляется в собственное путешествие. Сьюз звонит мужу. Нэт идёт в номер немного вздремнуть. Марла смотрит на Фиби и говорит:

– Выпьем?

Они едва успевают сесть, а Марла уже переходит к делу.

– Вы меня ненавидите, потому что я изменяла, как ваш бывший муж? – Марла смотрит на Фиби так, будто ждёт приговора.

Фиби не кивает и не качает головой.

– Я вас не ненавижу. Вы не мой бывший муж. И, честно говоря, даже его я не ненавижу.

– Какое облегчение.

– Если честно, единственное, за что я могла бы вас ненавидеть, – это за то, что вы недобры к Лайле.

Марла кивает.

– Это правда.

– Если бы вы потрудились узнать её, то поняли бы, что она вообще-то интересный человек, – говорит Фиби. – И хорошая подруга.

– Очень трудно себе представить.

– Она при вас нервничает, – говорит Фиби. – С вами она другая.

– Послушайте, я понимаю, она ваша подруга и всё такое, – говорит Марла. – Но я не обязана её любить только потому, что она выходит за моего брата. Она ужасно избалованная. И нелепая.

– А вы злая, – говорит Фиби. – И изменяете мужу.

– Вот видите, всё-таки ненавидите меня за это, – говорит Марла. – И я вас не виню. Я сама себя за это ненавижу. Иногда просто не верится, что я так поступила с Робертом.

– Тогда зачем поступили?

– Мне казалось, иначе я умру.

Двадцать лет ходить вместе на мероприятия. Двадцать лет муж смотрит на неё в платье и говорит: «Вполне ничего».

– Значит, у того судьи было что-то, чего не было у вашего мужа? – спрашивает Фиби.

Но Марла видит это иначе. Теперь она понимает: на самом деле дело было вообще не в этих двух мужчинах.

– Скорее в том, чего не было у меня, – говорит Марла. – По крайней мере, так считает наш психотерапевт. Роман на стороне – лёгкий выход. Фантазия о том, что другой человек даст тебе то, чего ты не умеешь дать себе сама.

Фиби думает, что к её мужу это, наверное, тоже относится.

– По-моему, мой муж мечтал потерять контроль, – говорит Фиби. Её муж, туго скрученный, как его ремень. Человек, который ел «Орео» только тайком. – Он не мог до конца раскрепоститься со мной. Не знаю почему.

– Но это не значит, что вы виноваты, – говорит Марла. – Это его вина. Что не мог. Что не попросил у вас того, что ему было нужно.

– Кажется, я начинаю это понимать, – говорит Фиби.

– Я учусь просить Роберта о комплиментах. Он говорит, что не может, и психотерапевт предложил нам секс по переписке. Как лёгкий наркотик, с которого можно перейти на настоящие комплименты. И теперь я на пути к тому, чтобы простить Роберта, а Роберт – на пути к тому, чтобы простить меня, – говорит Марла. – Так это описывает психотерапевт. И когда мы дойдём до конца пути, нам, видимо, разрешат снова заниматься настоящим сексом.

Её тревожит, насколько долгим окажется этот путь.

– Мы переписываемся только со вторника, а у меня уже закончились способы описывать свою вагину, – говорит Марла. – И ещё очень трудно заниматься сексом по переписке одной рукой.

– Помогает? – спрашивает Фиби.

– Пока неясно, – говорит Марла. – В основном мы пишем друг другу непристойности вперемежку с очень практическими вещами. Например: «Оближи мне яйца, грязная девчонка», – а потом: «Мастер приходил посмотреть, почему течёт посудомойка?»

Они смеются.

– Вот это брак, – говорит Фиби.

Фиби вспоминает своё неудачное эротическое сообщение мужу. Как страшно ей было, как она боялась. Столько нежности она чувствует к той себе, которая нажала «Отправить».

– Вы жалеете? – спрашивает Фиби.

– Жалею, что причинила Роберту боль, – говорит Марла. – Жалею, что врала. Жалею, что придётся уйти в отставку. Но доверия не было уже до романа. Мы обманывали себя, думая иначе. За все эти годы мы миллион раз делали друг другу больно, а потом притворялись, что ничего не было. Измена просто вытащила всё наружу. И вот, посмотрите на нас! Занимаемся сексом по переписке! Смотрите! Пока мы с вами разговариваем, мой муж пишет, что хочет отдолбить мне киску!

Она поднимает телефон.

– Прогресс, – говорит Марла. – Может, когда он приедет, мы и правда сможем заняться сексом. Я на это надеюсь.

К тому времени, как подходит очередь Фиби встретиться с Тайм на жёлтом диване, свеча уже оплыла.

– Всё получится и без свечи, – говорит Тайм. Берёт карты. – У вас есть ко мне вопрос?

– Ой, – говорит Фиби. – Я как-то не придумала.

– Можно сделать общий расклад на какой-нибудь период.

– Нет, – говорит Фиби. Ей хочется иметь вопрос. – Наверное, я всё думаю, что мне делать.

– С чем?

– Вообще со всем. Куда мне отсюда идти? Что дальше?

Она ещё не позволяла себе об этом думать: что будет, когда свадьба закончится? Куда отправится Фиби?

– Хорошо, – говорит Тайм. Вытягивает карты. – О, ничего себе. Выпали именно те две карты, каких я ожидала. Карта детей и карта карьеры. Десятка пентаклей – на этой карте она очень сосредоточена на пентаклях. Больше ни на чём. У вас, похоже, или одно, или другое. Значит, вероятно, вам предстояло принять важное решение. Вам это что-нибудь говорит?

– Да.

– Императрица уходит, и для меня это значит, что беременность тоже уходит. Это таро, понимаете, жизнь ваша, знать можете только вы, но я вижу, что детей у вас сейчас не получается.

Фиби кивает.

– Но здесь у вас Отшельник. Ваша карта. Это вы.

– Звучит не очень хорошо.

– Вообще-то это прекрасный знак. Я очень рада его видеть: он значит, что, что бы ни случилось, вы всегда будете здесь.

Фиби неловко от того, как быстро её это тронуло. Она ведь даже не верит, а всё равно действует. Как в фильмах ужасов: знаешь, что всё понарошку, и всё-таки прячешься под одеяло всякий раз, когда кого-нибудь режут ножом. Кажется таким настоящим.

– Вижу Повешенного, – говорит Тайм. – Ваша родственная душа? Он колеблется. Или вы. Кто-то из вас отступает. Кто-то встревожен. Похоже, у вас был важный разговор? Вы что-то решили?

– Да.

– Что бы вы ни решили, вот Восьмёрка жезлов. Она означает движение. Путешествие. Вам предстоит переезд. Не в духе «Есть, молиться, любить». Нет. Простите, в Индию вы не поедете. Индии в вашем будущем я не вижу. Но вы можете сделать что-то другое. Поменьше. Может быть… купить небольшую недвижимость. И эта недвижимость как-то связана с деньгами. Либо очень много денег, либо в ней есть деньги. Точно не скажу.

Услышать, как эта женщина заново придумывает для неё будущее, – это многое значит. Неважно, сбудется ли оно. Неважно, если всё это чушь. Неважно, что Тайм на самом деле, как в какой-то момент признаётся, начинающая писательница и пытается продать исторический роман об Американской революции. Так долго Фиби не могла представить себе другого будущего – и вот изумляется, как легко эта женщина наколдовывает ей новую недвижимость. Для Тайм совершенно очевидно: Фиби предназначено величие, а ещё много денег и, может быть, дом на две квартиры у воды. И едва она это произносит, Фиби уже хочет, чтобы так и было. Вот как это работает. Вот зачем приходят люди.

Тайм переворачивает ещё одну карту.

– А это что? Вот ваш Король кубков, – говорит Тайм. – Ваша большая любовь. Кубки – это любовь. А у короля их, ну, понятно, больше всех. Но это в будущем. Не сейчас. Кубки движутся к вам, но ещё не пришли. Не торопите события. Понимаете?

– Да.

Она переворачивает последнюю карту.

– И вы! Отшельник. Вы всё время появляетесь. Так необычно. Вас очень много в этом раскладе. Карты словно говорят мне: что бы ни случилось, вы здесь. Простите, точнее не могу. Только это мне и удаётся понять. Вы здесь. Для вас это что-нибудь значит?

Фиби опускает голову к коленям и начинает плакать.

– Да.

В «Убере», по дороге в «Бум-Бум-Рум», женщины рассказывают, что каждой нагадала Тайм.

У Сьюз будет семеро детей.

Марла когда-нибудь преуспеет в электронной торговле.

– Очень конкретно, – говорит Фиби. – Почему не в обычной торговле?

– Она всё повторяла: «Электронная торговля! Вижу, вы выйдете замуж за электронного продавца!» – говорит Марла.

– Они же гораздо сексуальнее обычных продавцов, – говорит Сьюз.

– У нас с женой родится сын, – говорит Нэт. – А потом мы сразу поедем в Италию.

– А я обзаведусь недвижимостью, – говорит Фиби.

Но когда приходит очередь Лайлы, она говорит:

– Со мной она совсем промахнулась.

– Ты же говорила, она потрясающая? – спрашивает Марла.

– Разве? – спрашивает Лайла.

Тон резкий, слишком серьёзный. Так звучит день, который пошёл наперекосяк. Может, для её тела сорок второго размера алкоголя оказалось слишком много. Может, виноваты каблуки и вся эта брусчатка. Фиби чувствует, что у неё самой на ногах уже вздуваются волдыри.

Но вот они входят в «Бум-Бум-Рум», и Лайла говорит:

– Танцевать!

Нэт и Сьюз радостно визжат, будто всё прекрасно, и начинают танцевать вдвоём – совсем как девушки, которых Фиби помнит по университету. Сама она в университете не танцевала. И на собственной свадьбе почти не танцевала. Они с Мэттом были не из танцующих. Правда, брали уроки, учили шаги, научились достаточно, чтобы исполнить фокстрот. Но она никогда не танцевала, как эти женщины, – не думая: ведь они столько раз танцевали вместе, в комнатах общежития, на вечеринках, вскинув руки. Может, так и выглядели их школьные годы: Лайла расстроена, потом Лайла уже не расстроена. А потом – безудержные танцы.

– Давай! – зовёт её Лайла.

И Фиби присоединяется. У неё не осталось другого выхода, кроме как присоединиться: она пыталась отказаться, пыталась отсидеться в стороне, пыталась уйти из этого мира. Но она всё ещё здесь. И она входит в их кружок, а они радуются ей, хлопают и кружатся вокруг. Поначалу она чувствует себя глупо, но с ними всё так легко. Они щедры на восторг. Отдают его Фиби целиком, держат её за руки, толкают бёдрами. К концу песни Фиби настолько переполнена, настолько чувствует себя одной из них, что извиняется и уходит в туалет. Смотрит в зеркало.

Я здесь, думает она.

– Шоты! – восклицает Лайла, когда Фиби возвращается.

Но Марла не понимает.

– Какой смысл пить шоты в нашем возрасте?

– Полагаю, смысл в том, чтобы очень быстро напиться, – говорит Фиби.

– Да. Но зачем? Разве мы все ещё не бывали пьяными?

– Если тебе не хочется очень быстро напиться, я тебе никогда этого не объясню, – говорит Нэт.

– Давай, Марла! – говорит Лайла. – Будь мне сестрой.

Марла, кажется, тронута.

– Ладно, – говорит она с таким видом: а какого чёрта, почему бы и нет? Побуду сестрой. Марла выпивает шот. Потом ещё один. – Давайте очень быстро напьёмся.

– Не верится, что я выхожу замуж! – кричит Лайла, и все возвращаются на танцпол. Лайла встряхивает волосами, показывает движения, заученные в детстве для танцевальных выступлений. Она снова счастливая невеста, такая юная и радостная рядом с подругами. Приятно видеть её такой.

Но вот ночь закончилась, а «Убер» сможет приехать только через час. Слишком много людей одновременно пытаются вызвать такси. На тротуаре мужчина швыряет стакан в лицо другому, и осколки разлетаются во все стороны.

Они идут домой пешком. Путь оказывается длиннее, чем можно было понять со слов Марлы. Когда доходят до своей улицы, Лайла снимает фату. В ночной тишине, осмелев от выпивки, признаётся: она знает, что Тайм была права.

– Права в чём? – спрашивает Сьюз.

– Что у меня нет личности, – говорит Лайла.

– Она так тебе и сказала? – спрашивает Нэт, словно хуже оскорбления нет.

– Она сказала: «Дорогая моя, вы – тысяча разных людей, вращающихся вокруг столба», – произносит Лайла с французским акцентом.

– Но она же не француженка, – говорит Марла.

– Разве мы все не этот столб? – говорит Сьюз. – Я иногда чувствую себя таким столбом.

Фиби тоже.

– Хотя порой я не уверена, что там вообще есть столб.

Они смеются. Лайле явно полегчало. Она успокоилась. Но Нэт смотрит на них с отвращением.

– Серьёзно, да что с вами, натуралками, не так?

– То, что мы натуралки, тут ни при чём, – говорит Лайла.

– Да, при чём тут то, что мы натуралки? – спрашивает Сьюз.

– Я всю жизнь старалась понять, кто я и что мне нравится, чтобы никто не решил этого за меня, – говорит Нэт. – Для меня это важно. А вы будто даже не пытаетесь. Даже не задумываетесь, кто вы и что вам на самом деле может нравиться.

Нэт сердится. У неё такой вид, словно она годами хотела это сказать.

– Ну да, я же только что сказала, – говорит Лайла. – Я понятия не имею, кто я, блядь, такая.

Собственное признание ошеломляет Лайлу, и она умолкает. Нэт тоже ошеломлена. Она разражается смехом, словно счастлива наконец высказать то, что всегда хотела. Обнимает Лайлу за плечи.

– Разберёмся, – говорит Нэт.

И потом до самого отеля – тишина, только стук каблуков по брусчатке.

В вестибюле Лайла словно пугается света, хотя это в основном мягкий свет свечей. Чтобы удержать равновесие, она опирается на Фиби.

– Чёрт, – говорит она. – Меня сейчас вырвет.

Лайлу рвёт в горшок с растением у лестницы. Она остаётся лицом к стволу оливы. Смеётся. Говорит:

– Кто насыпал в эту миску землю?

Из-за стойки тихо отвечает Полин:

– Я.

Наверх Лайлу провожает Фиби. Остальные женщины, кажется, благодарны. Они очень устали. Хотят спать. Шесть дней – слишком долго для любой свадьбы.

Но Фиби не устала от Лайлы. Фиби ни от кого не устала. Ей кажется, что она только что вернулась откуда-то очень издалека. Фиби здесь.

– Уф. Мой ключ не работает, – говорит Лайла. – Наверное, это твой.

– А твой не в сумочке? – спрашивает Фиби.

– Не знаю. Я слишком пьяная, чтобы искать. Позвоню Гэри. Я дала ему запасной ключ.

Лайла оставляет ему голосовое сообщение с просьбой помочь. Когда она заканчивает, Фиби собирается предложить самой поискать в её сумочке или спуститься за другим ключом, но Лайла вставляет ключ в замок Фибиного номера.

– Господи, не могу налюбоваться этим видом, – говорит Лайла, открывая дверь.

– Там кромешная тьма.

Лайла забирается на Фибину кровать. Откидывается на подушку, будто вот-вот уснёт, и Фиби снимает с неё туфли. Сзади на пятке у Лайлы кровь.

– Уф. Опять кровь, – говорит Лайла.

От вида крови у неё портится настроение.

– Нэт права, – говорит Лайла. – Я никогда не думаю о том, что мне на самом деле могло бы понравиться.

– Ты о чём?

– Я просто тревожусь, – говорит Лайла. – Я не думаю о том, чего хочу. Только волнуюсь, что со мной может случиться, и придумываю, как этого не допустить. А когда мне кажется, что я знаю, чего хочу, я всё равно толком не знаю, потому что хочу чего-то слишком… странного.

– Ты же говорила, тебе не нравится ничего странного.

– Не в том смысле странного, – говорит она. – Ужасно странного.

– Чего?

– Не могу сказать.

– Просто скажи.

– Слишком страшно.

– Я сказала тебе, что хочу умереть. Что может быть страшнее?

Лайла кивает.

– Ладно. Хорошо. В последний раз меня по-настоящему возбудил Джим. Разве это не ужасно?

– Не обязательно, – говорит Фиби. Снимает с Лайлы серьги. Ленту. Лайла поднимает руки, как ребёнок.

– Вчера после приёма мы жгли костёр на пляже, – говорит Лайла. – И Джим весь вечер был такой красивый – господи, Фиби. Сел рядом со мной у костра, открыл пиво, а я смотрела на него как заворожённая. И он поймал мой взгляд. Такой: «Что?» И не знаю почему, но мы засмеялись. Мы так смеялись, Фиби, я даже объяснить не могу.

– Потом я легла спать, и мне приснился сон. Я в большом доме на пляже. И там Джим. Только это не совсем Джим. Я выхожу из кухни, собираюсь встретиться со своим школьным консультантом, как ни странно, но Джим не выпускает меня из дома. Просто стоит и загораживает дорогу. Говорит: «Нет. Ты не пойдёшь к своему школьному консультанту». Потом прижимает меня к кухонному островку, задирает юбку и говорит такие грязные вещи… но меня возбуждает именно то, какой он мерзкий. Разве это не ужасно?

– Нет, – говорит Фиби.

– Ужасно.

Фиби рассказывает ей о своих фантазиях – тех, в которых бывший муж был с ней жесток.

– Но ты думала о своём муже, – говорит Лайла. – А я никогда не думаю о сексе с Гэри. Даже когда занимаюсь сексом с Гэри. Я думаю о Джиме.

– Мысли о Джиме не обязательно что-то значат, – говорит Фиби.

– Мне кажется, значат.

– Может, тебе нужно его одобрение. Может, это символ. Ты хочешь, чтобы он отошёл в сторону, дал тебе разрешение – из-за Венди?

– Господи, ты сейчас прямо как моя мать.

– В этом был бы смысл.

– А если я просто… хочу с ним трахаться? – спрашивает Лайла. – Иногда я так его хочу, что не могу вынести.

– Значит, ты его хочешь.

– Но я не могу его хотеть! – говорит Лайла. – Я же для Гэри картина Вермеера. А Гэри такой замечательный. Я знаю, что замечательный. Он так хорошо ко мне относится. Он такой умный. Такой хороший отец. Но иногда я его просто ненавижу.

– Ненавидишь? – спрашивает Фиби. – Почему?

– Потому что в тот день в кабинете он положил мне руку на плечо и сказал: «Всё будет хорошо. Новое лечение может помочь». И сказал так, что я ему поверила. Правда поверила. Я его за это полюбила. Правда. А потом папа умер. И ничего не стало хорошо. До сих пор не хорошо. Как Гэри мог просто позволить моему отцу умереть?

От мысли об отце она начинает рыдать, и Фиби обнимает её. Тело хрупкое, ещё худее, чем кажется.

– И мы никогда об этом не говорили. Мы вообще ни о чём не говорим. Всё время притворяемся, что всё нормально, – говорит она. – Как в начале. Но ведь не нормально. Потому что иногда я просто не выношу, когда он ко мне прикасается.

Лайла объясняет: поэтому она и старается, чтобы они всё время были заняты чем-нибудь потрясающим.

– Но вот мы в Лувре, а мне скучно. В Испании скучно. Во Флоренции скучно. Я всё думала: «Ого, Лайла, ты в Италии со своим женихом. Посмотри на эти здания. На картины. На старую церковь. На брусчатку!» А Гэри был в таком восторге. Всё повторял: «Представь, как строители укладывали каждый из этих камней вручную». А я всё это время, честно говоря, думала только: «Мне всё равно». Кому вообще могут быть по-настоящему интересны камни?

Она вытирает нос.

– В общем, вот как мне иногда бывает с Гэри.

– Как будто пытаешься заинтересоваться камнями?

– Как будто говорить больше не о чем и поэтому говоришь о камнях, – отвечает она. – А я никогда не умела интересоваться такими вещами. Мать права. У меня никогда не было воображения. Внутри я практически мёртвая. Иногда мне кажется, мне вообще никогда нечего сказать по-настоящему.

Фиби качает головой.

– Нет, – говорит она. – Это неправда. Даже твоя мать на самом деле так не думает.

– Нет?

– Нет, – говорит Фиби. – И я в это тоже не верю.

Столько студентов сидели перед Фиби с похожими признаниями. Не считали себя любителями чтения. Пожимали плечами: «Извините, истории про женщин – не моё». А потом однажды что-то щёлкало. Однажды они уже сидели с ней и обсуждали, какой Рочестер мудак.

– На это нужно время, – говорит Фиби. – Гэри на двенадцать лет старше тебя. У него было гораздо больше времени, чтобы… развить интерес к камням.

– Но тебе же интересны камни.

– Я тоже на двенадцать лет тебя старше.

– Тогда, может, тебе и быть с Гэри.

– Почему ты так говоришь? – спрашивает Фиби, но Лайла не отвечает. И Фиби смотрит на неё. Как солдат, вспоминает свой первый долг перед невестой. Всегда быть честной. Говорить то, чего никто другой на этой свадьбе не скажет.

– Ты хочешь выйти за Гэри? – спрашивает Фиби.

– Я не хочу не выходить за Гэри, – говорит Лайла. – Я не хочу быть одна.

– Можно быть замужем и быть очень одинокой, – говорит Фиби. – Ещё более одинокой, чем когда ты, ну, одна. Поверь мне.

Лайла молчит, но смотрит на Фиби, ожидая продолжения.

– Муж не будет заботиться о тебе так, как ты думаешь, – говорит Фиби. – Никто не может заботиться о тебе так, как ты должна заботиться о себе сама. Это твоя работа – так о себе заботиться.

– Ты это на подушке прочла? – спрашивает Лайла, потом хватает подушку и закрывает ею лицо, словно понимает: она сказала слишком много. Даже Фиби. Ведь произнести что-то вслух – первый шаг к тому, чтобы оно стало реальностью.

– Для подушки длинновато, – говорит Фиби.

– Какая кокосовая подушка, – говорит Лайла. – Уф. Я даже не знаю, что говорю. Просто не понимаю, почему иногда так трудно быть человеком. Не должно быть так трудно. Это бессмыслица.

Некоторое время они молчат. Потом из-под подушки доносится голос:

– А если я не хочу выходить за Гэри?

Фиби пока не решается заговорить: она растеряна. Накануне собственной свадьбы она не сомневалась. Хотела выйти за Мэтта – всей душой, безоговорочно. Потому и растеряна. Она не знает, что полагается чувствовать. Не знает, что гарантирует счастливый брак. Не знает, значит ли Лайлина неуверенность в Гэри, что они обречены, или в этой неуверенности есть место для роста, для уверенности, которая придёт с годами.

Но вот это ясно:

– Я не хочу выходить за Гэри, – снова говорит Лайла.

Фиби убирает подушку с её лица, и Лайле вдруг становится так смешно, что она начинает истерически хохотать. По этому смеху Фиби видит, какой Лайла, наверное, была маленькой, когда её ещё звали Делайлой и она спала у мамы в кровати.

– Господи, – говорит Лайла. Встаёт на кровать. Кричит: – Фиби! Я не хочу выходить за Гэри!

– Хорошо, – говорит Фиби и тянет её обратно вниз. – Только, может, не надо кричать.

– Но мне нужно ему сказать. Нужно, чтобы все знали.

– Утром.

То ли при мысли об утре, то ли заметив в зеркале свою фату, она перестаёт улыбаться.

– Уф. Это ужасно, – говорит Лайла. – Он так расстроится. Все расстроятся. Что мне делать?

– Сейчас ничего. Завтра проснёмся и вместе всем скажем.

– Ты будешь со мной?

– Конечно, – говорит Фиби. – А сейчас просто поспи.

– Я очень рада, что ты здесь.

– Я тоже.

– И не волнуйся, – говорит Лайла. – Я не храплю.

Лайла храпит.

Храпит так громко, что Фиби не может спать в этой комнате. Слишком напоминает ночи рядом с мужем, когда его громкое гудение заполняло всё вокруг. Фиби раздевается в тёмном углу и кутается в пушистый халат.

Роется в сумочке Лайлы, пока не находит второй ключ, и идёт в номер невесты, в котором нет ничего особенно невестиного. Он называется «Полковник». Ярко-красные цветастые шторы, красные цветы на всём. Чопорный белый ковёр. Вид на берег, несколько испорченный огромным флагштоком, рассекающим его пополам. И портрет мёртвого мужчины на стене – надо полагать, полковника.

Фиби удивляет Лайлин беспорядок. Она бы скорее ожидала воинственной аккуратности. Но бельё валяется повсюду. Вся её жизнь разбросана по комнате.

Фиби начинает подбирать платья Лайлы, чтобы утро не казалось таким непосильным. Оно и так будет тяжёлым: отменить эту огромную свадьбу. Сказать всем правду. Пусть хотя бы проснётся в комнате с чистым полом.

Но тут её пугает стук в дверь. Она открывает.

– О, – говорит Гэри. – Вы не Лайла.

Фиби затягивает пояс халата.

– Лайла уснула у меня в кровати, – говорит Фиби. – Не спрашивайте. Вечер был долгий.

– У нас тоже.

Гэри садится на маленький диванчик в цветочек. Фиби охватывает ужасное чувство – такое же, как в последние недели жизни кота, когда она на него смотрела. Как страшно, думает Фиби, не знать правды о собственной жизни.

– Хоть хороший? – спрашивает Фиби.

– Странный, – говорит Гэри. – Скажем так: я уже не тот двадцативосьмилетний жених, каким меня помнит Джим. И теперь я просто… пьяный.

Разумеется, Фиби не расскажет Гэри, в чём призналась Лайла. Ни за что. Но молчание заставляет её нервничать. Ей не нравится чувствовать себя нечестной с Гэри.

– А почему странный? – спрашивает Фиби.

– Он устроил мне точно такой же мальчишник, – говорит Гэри. – Отвёл в тот же самый сигарный клуб. На то же поле для гольфа. Купил такую же бутылку виски. Честно говоря, не знаю: то ли он в прошлый раз так напился, что не помнит, что мы делали, то ли просто… пытается меня расстроить.

– Зачем ему это?

– Не знаю, – говорит Гэри. – Не могу отделаться от чувства, что он на меня злится.

– За что?

– Что живу дальше. Что забыл его сестру.

– Но вы не забыли его сестру.

– Мне кажется, Джим так думает.

С тех пор как Венди поставили диагноз, Джим был его лучшим другом. А после её смерти по-настоящему поддерживал их всех. Делал всё. Готовил, убирал. Плакал с Гэри на могиле Венди, и это сделало их братьями. Потом они поехали в Вайоминг, срали бок о бок в лесу, а позже до ночи хохотали с Джус. Но с тех пор как Гэри обручился с Лайлой, всё изменилось.

– Я могу снова жениться, – говорит Гэри. – Но новой сестры у него не будет. Тут никто ничего не исправит. Не знаю, как ещё объяснить: иногда мне кажется, я его предаю.

– Вряд ли он так это воспринимает, – говорит Фиби.

– Я обещал заботиться о его сестре до конца её жизни.

– И… заботились.

– Но её жизнь должна была быть дольше, – говорит он. – Я же, блядь, врач.

– Но ведь это был рак лёгких? Это даже не ваша специализация. Специальность? Как у врачей принято говорить?

– Специальность, – говорит он.

Но чувства захватили его слишком сильно, ему не до шуток.

– Она жаловалась на кашель. А я всё говорил: сходи к врачу, будь осторожнее, когда смываешь краски. Ещё с университета я знал, что ей надо быть с этими веществами поосторожнее. Но не хотел пилить. Она терпеть не могла, когда ей указывали, что делать. Особенно когда указывал я.

– Она заболела раком не поэтому, – говорит Фиби. То ли от усталости, то ли оттого, что эти рассуждения слишком похожи на её собственные, она начинает раздражаться. – Иначе все художники умирали бы в тридцать пять. Вообще-то нелепо думать, что вы в чём-то этом виноваты.

– Не нелепо, – говорит он. – Я всё время даю людям медицинские советы.

– Господи, какие же мы все нелепые! Почему мы вечно думаем, что во всём виноваты?

– Наверное, что-то эволюционное.

– Как-то помогает нам выжить, – говорит Фиби. – Даже когда нас разрушает.

– Да.

Фиби больно за него. Гэри потерялся. Застрял где-то между первым браком и вторым.

– Какая она была? – спрашивает Фиби. – Венди.

– Просто человек-вихрь, – говорит он. – Мы познакомились в университете. Она училась на художницу, я готовился поступать в медицинский. По дороге из больницы я проходил мимо открытых мастерских. Там и увидел её в первый раз: стоит перед совершенно красной картиной. И словно поняла, что до меня не доходит. «Здесь тридцать оттенков красного», – сказала она. А я всё равно не видел. Только когда она стала показывать мне каждый. И мне это в ней охрененно нравилось. Она всегда видела то, чего не видел я. Честное слово, для меня это было одно огромное красное пятно. А через несколько дней я увидел столько разных цветов. И это было потрясающе.

– Кажется, это лучшее описание того, как люди влюбляются, какое я когда-либо слышала, – говорит Фиби.

Они жили в Тивертоне, в красивом старом фермерском доме, о котором написал небольшой тивертонский журнал. У них были хорошие друзья – поэты, писатели, художники, актёры, фермеры, приходившие пить пиво на заднем дворе. Джус ходила в какую-то местную частную школу, где подружилась с другими детьми, которым было интересно смотреть, как гусеницы плетут коконы.