Текст книги "Свадебные люди (ЛП)"

Автор книги: Элисон Эспач

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 22 страниц)

– Эй, профессор. Есть такое слово – «разговариваться»? – спросил Джо. – В жизни не слыхал. А вот эта малышка говорит, что есть.

Он указал на молоденькую девушку, которая вечно сидела на табурете возле кассы: сплошная подводка для глаз и фиолетовые ногти. Какая-нибудь малышка там была всегда. Одни работали в лавке, другие просто приходили к Джо и часами сидели на табурете – похоже, именно это и нравилось малышкам.

– Любое слово – слово, – сказала малышка. – Если говорить его достаточно часто. Правда, доктор Стоун?

Эта малышка училась в их университете. Тёмно-каштановые волосы, тёмные глаза. Изучала психологию. На занятия к Фиби не ходила, но говорила, что «слышала» о ней.

– Верно, – сказала Фиби. – Говорите так десять лет, и слово попадёт в словарь.

– Десять лет, – сказал Джо. – И больше ничего не нужно?

Джо хотел нравиться Фиби, потому что хотел нравиться всем женщинам. По-видимому, симпатия к нему была первым шагом к сексу с ним. И иногда Джо ей нравился. Когда громил авторитарные замашки популярных политиков или смотрел на компьютере диснеевский мультфильм и смеялся над всеми падениями и затрещинами. Но потом она видела малышку на табурете и стаканчик у кассы с надписью «НА ПИЗДУ».

Сейчас он был наполовину полон.

– Именно, – сказала Фиби.

Когда они выходили из лавки, муж никогда не комментировал сбор «на пизду». Будто мужчине не пристало одёргивать другого мужчину за его фонд «На пизду». Или будто, если и правда его одёрнуть, придётся искать другое место, где покупать вино, а это ведь удобнее всего, да и выбор лучший. Поэтому она заплатила за бутылки, сказала: «Пока, Джо», – и постаралась не думать, не бросает ли муж мелочь в фонд «На пизду», когда её нет рядом.

Каждый февраль – церемония вручения премий. Каждый год они на неё ходили, и каждый раз Фиби надевала одно и то же платье. Чёрное Calvin Klein, купленное много лет назад для вводной встречи на новой работе. Платье, которое никто никогда не хвалил, но никто и не ругал. Платье, созданное, чтобы его не замечали.

Её удивило, что оно всё ещё впору, что в нём она по-прежнему выглядит как всегда, – и это вогнало её в тоску. Сегодня ей хотелось чувствовать себя иначе. Хотелось войти в зал и быть замеченной. Потому что, если детей у неё не будет, должны быть хотя бы великолепные платья. Она поехала в торговый центр и ходила по магазинам, пока не увидела изумрудное платье. Шёлк был изумительный: словно по телу стекала прохладная вода. Почему она всегда боялась носить шёлк? Носить что-то цветное? Изумрудный ей шёл. Подчёркивал рыжеватый оттенок каштановых волос. Зелёные крапинки в глазах. Оливковую кожу.

Она купила его не раздумывая. Не гадая, что подумает муж, что подумает Боб, что подумает Мия. Настолько оно ей понравилось.

Но перед ужином, надев его снова, она почувствовала себя нелепо: стоит на бежевом ковре возле своих фланелевых простыней. Шёлковое платье – это слишком. Пятьсот долларов. А ужин будет в спортзале. Чем она думала? Оно ведь в пол. Платье для свадьбы, а не для вручения премий в безденежном университете штата Миссури.

Она снова надела чёрное. Не хотела ставить мужа в неловкое положение. Знала, что в последнее время он за неё стыдится. Знала, что слегка распустилась, иногда слишком напивалась к его приходу.

– Сегодня писала? – спросил он, вернувшись за ней. Он предложил поехать на одной машине.

– Да, – соврала она.

Она посмотрела на себя в зеркало. Вот она снова, подумала Фиби. И всё же ей казалось, что сама она где-то далеко: всё ещё в клинике репродуктологии, смотрит, как Мэтт пожимает врачу руку. Или, может быть, на берегу Уза, смотрит, как Вирджиния Вулф набивает карманы камнями. Интересно, сколько камней понадобилось Вулф. Насколько холодной была вода?

– Ты красивая, – сказал он, и, когда он это сказал, она это почувствовала.

Она расчесала волосы, и они отправились на ужин.

Для спортзала ужин устроили с размахом. Университет ежегодно платил пять тысяч приглашённому докладчику – какому-нибудь знаменитому учёному, способному рассуждать и о ближневосточном кризисе, и о ценности гуманитарного образования, или об условиях труда в Китае и о ценности гуманитарного образования, или об экономическом спаде и о ценности гуманитарного образования.

– Ты правда такая красивая, – снова сказал муж перед входом в спортзал. Словно убеждал их обоих. Он обнял её, и вот так, в одно мгновение, они снова стали мужем и женой.

Они пили белое вино и ели курицу в соусе марсала с овощами на пару. За столом сидели люди, такие же, как её муж. Люди с настоящей работой. Боб. Сьюзен. Брайан. Мия.

Потом – череда речей и аплодисментов разнообразным достижениям других людей, а затем – шоколадный фондан. Они ели фондан и обсуждали, что начинка совсем не течёт. Говорили о студентах, о своей работе в целом и сошлись на том, что она приносит большое удовлетворение, но очень тяжела.

– Тяжела? – переспросила жена Боба. Она работала хирургом в местной больнице. – Боб в кабинете только и делает, что пьёт немецкое пиво и слушает Баха.

– И это не говоря о свободном лете! – сказал Том. Из-за его врачебного графика они с Мией могли позволить себе лишь неделю отпуска в год, а потом весь оставшийся год об этом отпуске рассказывали. – Так что нечего жаловаться, профессора!

Все засмеялись. Том прав. Работа у них чудесная, признал муж Фиби, подняв руки.

Свет приглушили; на сцене запел студенческий хор со свечами. Но даже в темноте Фиби чувствовала правду: спортзал под ногами. Линию штрафного броска, пересекающую танцпол. Взгляды, в которых она была всего лишь женой Мэтта. Особенно у тех, кто толком её не знал, – например, у Сьюзен с кафедры философии, каждый год забывавшей её имя. Вопрос у неё к Фиби всегда был один: «А вы чем занимаетесь?»

– Преподаю, – сказала Фиби.

– Фиби, собственно, здесь и преподаёт, – сказал муж.

– О, прекрасно. А что вы преподаёте? – спросила Сьюзен.

– В общем-то, всё, что попросит Боб, – сказала Фиби. – В основном обязательные обзорные курсы литературы для первокурсников. Всё от зарождения словесности до интернета.

– Но какая у вас специализация? – спросила Сьюзен.

– Викторианская литература, – сказала Фиби.

– А сейчас Фиби ведёт семинар по сказке, – добавил Мэтт. – И заканчивает книгу о «Джейн Эйр».

Десять лет Фиби заканчивает книгу о «Джейн Эйр».

Потом снова вручали премии. Когда назвали имя мужа, он улыбнулся. Положил салфетку. Поднялся на сцену. Принял награду, и все за столом захлопали, улыбаясь ему. Мия склонилась к плечу Фиби.

– Ты, наверное, гордишься, – сказала Мия.

Она гордилась. Посмотрите на моего мужа, думала она, пока он устраивался за кафедрой. Он произнёс короткую речь о ценности гуманитарного образования, но Фиби почти ничего не слышала. Посмотрите на него, думала она, когда он с улыбкой возвращался к столу. Мой муж. Он снова сел, все его поздравляли, а он изо всех сил старался не выглядеть слишком довольным.

– Должны же они когда-нибудь всем её дать, – сказал он, и это показалось маленьким предательством: ведь шутка была их. – Спорим, даже Боб когда-нибудь получит.

Боб засмеялся.

– Студенты его просто обожают, – сказала Мия. И что-то было в том, как она это сказала: словно знала студентов лучше Фиби. Словно Мия и Мэтт жили в каком-то общем доме, куда Фиби не пускали.

Но она ничего не сказала. Ей стало дурно; она произнесла: «Извините». Ушла в туалет. Посмотрела на себя в зеркало.

Твой муж считает тебя красивой, думала она, пока ей не стало лучше.

Но ещё до того, как вернулась за стол, она увидела мужа, беседующего с Мией. Мия запрокинула голову, смеясь, и муж тоже засмеялся, широко раскрыл рот – так широко Фиби не видела его улыбающимся уже много месяцев. Даже когда они смотрели телевизор и Фиби прижималась к нему, он держал губы стиснутыми.

А сейчас рядом с Мией она увидела прежнего Мэтта. Того, с кем много лет назад познакомилась в компьютерном классе. Лёгкого, смешливого, счастливого. И Мия тоже выглядела счастливой – такой она почти не бывала с тех пор, как несколько лет назад у Тома началась депрессия.

Фиби вернулась на своё место, и вдруг красота Мии стала чем-то другим. Уже не просто данностью. Обстоятельством, с которым надо считаться.

Фиби заговорила о Мии только дома, когда они уже вошли в дом.

– Как-то несправедливо, что у Мии три книги, а вдобавок она ещё и такая, мать её, красавица, – сказала Фиби. Она надеялась, что это звучит как шутка.

– А, – сказал Мэтт. – Да. С ней весело.

– Я не это сказала. Я сказала, что она красивая.

– Ты чего? – спросил он. – По-моему, мы хорошо провели вечер.

– Хорошо, – сказала она.

Он поцеловал её.

– Ты сегодня была красивая.

Он хотел секса, она видела. А она не хотела. Или, может, не хотела, чтобы он сейчас был нежным. В фантазиях он уже никогда не был с ней нежным. В фантазиях он уже даже трахал не её, хотя психотерапевт настаивал, что сама фантазия всё равно хороший знак.

– Хорошо уже то, что в ней хотя бы участвует ваш муж, – сказал он.

Она собралась раздеваться, но муж сказал: «Нет, платье оставь». Он снял рубашку, брюки и, когда пошёл к ней, она представила, как он входит в винную лавку Джо и видит малышку: та, как всегда, сидит на табурете. Делает задание к занятиям. Нет, где Джо, она не знает.

«Сегодня есть что-нибудь новенькое?» – спрашивает муж, а малышка говорит: «Сейчас покажу, что у нас есть». Она ведёт его в глубину лавки, показать новое поступление вина. Наклоняется, чтобы поднять несколько бутылок, а муж подходит к ней, кладёт руки ей на талию, ставит её ровно перед собой – так, как делает, когда очень хочет трахаться, когда хочет, чтобы она была только сиськами, задницей и конским хвостом. Он тянет её за волосы, и тут её бёдра судорожно сжимаются вокруг него. И лишь тогда, когда Фиби представила, будто совсем не знает своего мужа, она смогла кончить.

После секса они не могли смотреть друг другу в глаза. Она сняла чёрное платье, муж налил себе виски, не стал возиться со льдом и вышел смотреть на звёзды – потому что люди делают это с начала времён. И всё же Фиби не думала, что это конец. Она и представить себе конца толком не могла. Думала: через несколько недель они поедут в Озарк на весенние каникулы, а потом, может быть, только может быть, она попробует ЭКО ещё раз. Кто знает? Может, в шестой раз получится. Может, врачи ошибаются.

Но через несколько недель, в марте, мир закрылся, и они вообще ничего не делали. Сидели в доме. Преподавали через компьютеры. Много смотрели в окна. Она слишком много плакала, он слишком много пил. Иногда она боялась, что он её бросит. Иногда ей самой хотелось уйти. Но, представляя, как уходит, она всегда видела мужа, умоляющего остаться. Он опускался на колени, прижимался лицом к её бёдрам, цеплялся за неё, как ребёнок. «Пожалуйста, Фиби, – говорил он в её фантазии. – Пожалуйста. Ты мне нужна». Потом объяснял, во всём, до мелочей, как она ему нужна и как нужна детям. И она оставалась. Каждый раз, представляя, как уходит от мужа, она в конце концов оставалась. Это была фантазия, в которой существовали дети, а детям она всегда была нужна. Ей приходилось представлять уход лишь затем, чтобы представить, как остаётся. Приходилось видеть себя в дверях, а мужа – кричащим: «Нет, Фиби, нет!» – словно она собака. И она совершенно не понимала, почему в своей фантазии хочет, чтобы с ней обращались именно так.

– Ну, как день прошёл? – спросил Мэтт.

Был август, вечер перед началом осеннего семестра. Их последний совместный ужин, но Фиби ещё этого не знала. Может, и Мэтт ещё не знал. Может, за тем ужином он всё ещё решал. Может, ответь она что-нибудь поинтереснее, что-нибудь, кроме «Хорошо», – он бы остался.

– Хорошо! – сказал он. – Хорошо. Сегодня писала?

– Немного.

В то утро Фиби очень старалась писать. Летние каникулы заканчивались, а предъявить ей было нечего. Поэтому она поставила кофе, приготовила компьютер, закрыла жалюзи и выставила на стол стакан с виски на два пальца и одну сигарету – будущую награду за дописанную страницу. А потом дописала и медленно выпила виски, а сигарету зажгла, но не курила. Ей просто нравился запах, нравилось держать её между пальцами, и начинало казаться, что в кабинете она сидит не ради того, чтобы писать, а чтобы пить и изображать, будто курит.

Мэтт вышел из кабинета, хлопнула дверь, и она погасила сигарету. Наконец поняла, что имел в виду научный руководитель, когда говорил: «Не смешивай хорошие привычки с дурными». Когда много лет назад Боб это сказал, привычки у неё были только хорошие. Она через день пробегала пять километров, пила имбирные шоты в соседнем кафе, всегда стирала по воскресеньям, составляла программу курсов в июне, пока лето не ускользнуло, – и всего этого хорошего ей всегда хватало. Это и было средоточием её жизни. Дом. Студенты. Исследования. Муж – её осязаемая привязь к этому миру со дня их знакомства. А теперь, задавая друг другу вопросы, они даже не могли встретиться глазами.

– Ты сегодня курила в кабинете? – спросил Мэтт.

– Нет, – сказала она, и формально это не было ложью. Но Мэтт не понял. Мэтт сказал, что чувствует запах дыма, сказал, что это вредно для её организма, – и, по иронии, ей захотелось курить. Годами она только и думала, что бы такого поместить в своё тело, чтобы сделать из него суперматку, и ей надоело. Да пошло оно, моё тело, подумала она, но не сказала.

– А у тебя как прошёл день? – спросила она, чувствуя себя одной из ужасных героинь стихотворения Т. С. Элиота.

Что мне теперь делать? Что мне делать? Выбегу как есть на улицу, пойду с распущенными волосами, вот так. Что нам делать завтра? Что нам вообще когда-нибудь делать?

И всё же, когда в тот же вечер Мэтт ушёл от неё, это стало настоящей неожиданностью. Ничто ещё не потрясало её так сильно. Он делал всё, что всегда делал перед сном. Снял ремень, свернул кольцом. Принял душ, надел ту старую дрянную футболку, в которой ходил только дома. Но потом надел джинсы, продел ремень и собрал сумку. «Я люблю Мию», – всё повторял он, а она не очень-то верила. В её фантазии всё было не так.

Но это была не её фантазия. Это была его фантазия, и Фиби не знала, как она устроена. Она только смотрела на него, ждала, что он выпустит сумку из рук, но он не выпускал.

Глава 3

Лампы с золотыми кистями в «Бурных двадцатых» вызывают у Фиби желание выпить раньше положенного. Смешно, что она всё ещё так думает, всё ещё пытается устанавливать себе правила вроде «сейчас пить не следует», когда через несколько часов собирается покончить с собой.

Она наливает полный бокал немецкого шоколадного вина. Не станет она тратить последние часы на этой планете на тревоги. И так слишком долго тревожилась: что пить, где отдыхать, что надеть, что сказать, что возбуждает сильнее – cum или come. И какой в этом был смысл? Какая разница, как она это написала? Муж всё равно ушёл.

Фиби отпивает вина. Раздвигает портьеры – тяжёлые, сине-зелёные, достойные королевы или кинозвезды. При желании ими можно отгородиться от всего света на земле, но Фиби хочет увидеть океан. Она никогда прежде не бывала у океана. Большинство людей этот факт ужасал, а мужа очаровывал. Когда-то ему нравилось, что Фиби не мечется по свету, подчиняясь необходимости испытать всё на свете.

Но Фиби считала неправильным уйти из мира, так и не увидев океана, – так же, как считала неправильным, что Мэтт заговорил о разводе по зуму, находясь в тридцати милях от неё. Следовало ему хоть в последний раз вернуться из дома Мии и вспомнить, каким красивым был их мир. Наличники, которые он красил собственноручно. Но когда он попросил развода, шёл пятый месяц пандемии, и он сказал, что вернуться не может. Мэтт, Мия и её ребёнок уже образовали общий «пузырь» самоизоляции. Он сидел перед полкой с парижскими безделушками Мии так, словно они принадлежали ему, и говорил: «Мне так жаль». И: «Ты в порядке?» И: «Пожалуйста, скажи, что ты в порядке».

Фиби ставит на тумбочку обезболивающее для кота. Смотрит на раскинувшийся перед ней океан. Сверху вода кажется спокойной. Ровной и надёжной, как ковёр, – словно она ничего не знает о том, что будет дальше. От океана Фиби ожидала большего. Может, потому, что прочла слишком много книг Германа Мелвилла, в которых океан знает о будущем всё и каждым неистовым, громовым ударом волны предвещает смерть.

Ну и пусть. Она берёт трубку.

– Здравствуйте, – говорит она. – Можно, пожалуйста, заказать еду в номер?

Перед смертью Фиби хочет устроить себе обильный, роскошный ужин. Хочет омара и краба. Хочет есть устриц и пить вино, в последний раз разбить ложкой корочку крем-брюле.

– К сожалению, сегодня вечером, на время торжественного приёма по случаю открытия, обслуживание номеров приостановлено, – говорит Полин.

– Приёма по случаю открытия? – переспрашивает Фиби. – Она так это называет?

– Да. Мне очень жаль, что мы доставляем вам неудобства, – говорит Полин, и голос у неё по-настоящему убитый. – Прошу вас понять: после ковида у нас не хватает сотрудников.

– Да, хорошо, – говорит Фиби, но от этой новости её охватывает паника. – Совсем ничего нельзя?

– Ну, внизу, на приёме, еда есть, – говорит Полин.

Фиби кладёт трубку. Спуститься вниз она не может. На приём – совершенно точно не может. Не для того она проделала такой путь, чтобы смотреть, как счастливые люди едят дорогую еду. И ни за что её последней трапезой не станет поддельное «Орео» из свадебной сумочки или «Доритос» из автомата. Это уже как-то слишком печально.

Ну хорошо, значит, есть не будет. Да и зачем? Зачем уносить с собой в могилу вполне хороших устриц?

Но тогда она не знает, чем себя занять. На еду было отведено часа два. Предполагалось, что ужин станет последним событием её жизни. Она сидит на кровати, смотрит на воду и испытывает странное чувство: совершенно нечего делать, кроме как ощущать на лице морской ветерок. Последние десять лет дел было слишком много, а времени слишком мало. Диссертация, которую нужно было превратить в книгу. Исследования, которые нужно было превратить в презентации. Секс, который нужно было превратить в ребёнка. Студенты, которым было нужно, чтобы она управляла их жизнью. Именно так выразился вчера утром её студент Адам: пришёл к ней в кабинет и объявил, что теперь за его жизнь отвечает Фиби.

– Но я не ваш куратор, – сказала ему Фиби.

– Нет?

– Нет, – сказала Фиби.

На этом разговор бы и закончился, если бы в её кабинет не вошли муж и Мия. Кабинет одновременно служил комнатой с ксероксом и местом, где готовили кофе. Комнату отдыха для внештатных преподавателей университет так и не сделал: после сокращения бюджета в пандемию комитет приказал долго жить. Потом Боб отдал её прежний кабинет новому сотруднику – Фиби решила и на второй год пандемии продолжать преподавать дистанционно. А теперь, когда она вернулась, Боб растерялся. Посадить её было некуда, разве что рядом с кофемашиной Keurig и кексом, который принесла секретарь Джейн.

Мия и Мэтт, увидев Фиби, будто остолбенели, но быстро сказали: «Привет», – словно она была любой другой коллегой с кафедры. Фиби не могла думать. Не могла дышать. Не могла поздороваться. Она только смотрела на студента Адама, изо всех сил сосредоточившись на его носе, и произнесла: «Но, может быть, я всё-таки могу вам помочь?»

– Ну, я думаю бросить колледж, – сказал Адам. Она слышала, как муж наливает две чашки кофе, как Мия добавляет сливки. – Я хочу делать штаны.

– Вы хотите делать штаны? – спросила Фиби. Что в таких случаях спрашивают дальше, она не знала. – Какие штаны?

Муж размешивал сахар. Может, он смотрел на неё, может, узнавал чёрное платье Calvin Klein, которое она надела только затем, чтобы он вспомнил, как в последний раз трахал её в этом платье. Но заставить себя посмотреть она не могла.

– Любые. Всякие штаны, – сказал Адам.

Муж и Мия накрыли стаканчики крышками.

– Но разве нельзя делать штаны и одновременно учиться? – спросила Фиби. Тут муж и Мия ушли, Адам сказал: «Может быть», – и Фиби почувствовала, что её сейчас вырвет или она упадёт в обморок.

Потом она собрала книги и пошла на занятие, где попыталась разобрать стихотворение Джона Донна. Но студенты курса британской литературы поклонниками Донна не оказались.

– А почему Бог как бы овладевает лирическим героем? – спросил студент.

Все засмеялись. Ждали, что Фиби что-нибудь скажет, даст контекст, рамку, в которую можно поместить всё это непонятное и странное.

– По сути, это любовное письмо Господу, – сказала Фиби.

– Зачем кому-то писать любовное письмо Господу? – спросил другой студент.

– Господи, да это не любовное письмо, – сказала девушка. – Он, по сути, просит Бога его изнасиловать.

– Я тоже так понял, – сказал ещё один парень. – Но рад, что это сказала ты.

Несколько человек захихикали. Тогда другая студентка подняла руку и объявила: «В изнасиловании нет ничего смешного. Ни в семнадцатом веке, ни сейчас, даже если изнасиловали давно умершего белого мужчину».

– Здесь и не предполагается ничего смешного, – пояснила Фиби.

– Конечно, не смешно, его же насилуют, доктор Стоун. Сам Бог!

– То есть это типа гейское стихотворение? Бог – гей?

– Бог как раз, типа, известен тем, что не гей.

– Почему вы все смеётесь? Это правда не смешно!

– Я не пытаюсь шутить! Ты же знаешь, что я гей!

Фиби отступила и наткнулась на стол.

– Это о том, что ты понимаешь: хочешь стать лучше, – говорит Фиби. – Но не знаешь, как себя исправить. Поэтому он умоляет Господа заставить его стать лучше, исправить его.

– Это как-то нездорово, – сказал студент, и Фиби согласилась.

– Да, – сказала она. После этого Фиби мало что помнит, кроме одного из парней, стоящего у её стола: «Вы в порядке, доктор Стоун?»

– В порядке, – сказала Фиби.

Студенты уходили, кажется, совершенно прежними. Только одна девушка всё ещё возмущалась, говоря подруге: «По-моему, такое стихотворение вообще нельзя преподавать».

Фиби вернулась в свой кабинет, который, в сущности, кабинетом не был. Она была не в порядке – но, может, ещё могла прийти в порядок. Просто нужна чашка кофе. И сделать копии стихотворения Уитмена перед «Введением в литературу». Вчера времени не хватило: она была слишком занята, слишком взвинчена, делала маникюр, подкрашивала корни, готовилась к своему большому возвращению в университет. Чёрное платье для первого дня – это слишком или недостаточно? Она не видела мужа с заседания о разводе, и крошечная часть её всё ещё верила: стоит надеть чёрное платье, и они снова станут мужем и женой.

Но там была только Мия. На этот раз у ксерокса. Мия теперь всегда будет там, поняла Фиби.

– Бумагу зажевало, – сказала Мия, и Фиби кивнула: в том, что зажевало бумагу, никто не виноват. Просто иногда случается. Именно так муж сказал об их романе. Просто случилось.

Но почему? Спросить об этом мужа Фиби так и не смогла. Потому что знала почему. Она смотрела на Мию: огромные деревянные серьги, укороченные чёрные джинсы, просторный розовый пиджак, в котором она почему-то казалась ещё стройнее. И глупо было думать, что муж вернётся к ней, прельстившись простым чёрным платьем-трапецией. Поэтому так трудно злиться на Мию? Потому что где-то в глубине души Фиби знает: Мия просто лучше? Вечно стоит со своими огромными серьгами, заставляя Фиби гадать, почему Фиби всегда приходится быть собой.

– Прости, – сказала Мия.

Мия опустилась на колени. В фантазиях Фиби она всегда просила прощения именно так: буквально ползала у её ног. Фиби не верила, что это происходит на самом деле, и почувствовала, как её охватывает возбуждение.

Но тут Мия добавила: «Извини, это всего на минуту», – и Фиби страшно разозлилась. Потому что застрявшая бумага всегда отнимает больше минуты. Фиби это знала. Мия это знала. Мия начала открывать все отсеки, которые велел открыть аппарат, но всё равно ничего не получалось: она не знала, где пятый. Обычно Фиби уже помогала бы искать пятый отсек, но сейчас отказалась.

– Ты за это просишь прощения? – спросила Фиби.

Мия покосилась на стол секретаря, словно предлагая Фиби не устраивать сцену здесь, так близко к кексу Джейн. И Фиби вдруг поняла, почему любовные связи заканчиваются чьей-нибудь смертью. Её ярость была разрушительной, слишком огромной для тихого гудения этого маленького кабинета.

– Ты спала с моим мужем, – сказала Фиби. Не кричала, но достаточно громко, чтобы Джейн услышала.

– Послушай, мне жаль, что я причинила тебе боль, – прошептала Мия. – Жаль, что всё получилось именно так. Но я не жалею, что это случилось. Не могу. Я его люблю.

– Нет, это я его люблю, – сказала Фиби. – Он мой муж.

Она чувствовала себя глупо: спорит о муже с коллегой, чья рука застряла в пятом отсеке, словно та собралась принимать роды у документа. Всё должно было происходить иначе. В её фантазии Фиби вообще не упоминает мужа. Вместо этого произносит громкий, страстный монолог о том, какая Мия ужасная женщина, предательница из предательниц, позор для всех женщин, – а потом выходит из кабинета, из здания, чувствуя себя победительницей, чтобы никогда больше не вернуться.

– Он тебе не муж, – сказала Мия. – Уже нет.

Фиби чувствовала себя сумасшедшей. Будто снова стала ребёнком и плакала из-за ванны, которую отец не разрешал принять, потому что ему надо было на работу. «Ну давай, Фиби, устрой истерику, посмотрим, чего ты добьёшься», – сказал тогда отец. И тогда она усвоила: не добьёшься ничего, кроме того, что отец выйдет из комнаты.

– Я думала, ты моя подруга, – спокойно сказала Фиби. Она пыталась взять себя в руки. Не вынесет, если Мия уйдёт, оставит её одну с этим ужасным чувством.

– Я была твоей подругой, – сказала Мия. – И всегда буду жалеть, что навредила нашей дружбе.

– Навредила? Ты её уничтожила. Ты уничтожила всё. Мою жизнь. Мою работу. Мой брак.

– Ты мне правда нравишься, Фиби. И я надеюсь, что в конце концов мы всё-таки сможем как-то дружить. Но твой брак разрушила не я. Это не моя вина. Мэтт влюбился в меня только потому, что вашему браку уже пришёл конец.

Словно ставя точку в споре, Мия вытащила лист бумаги. Мия устранила замятие, но было поздно. Занятие началось пять минут назад. Фиби уже развелась. Фиби подписала последние бумаги. Её гнев ничего не мог здесь изменить.

Дверь открылась. Стэн, специалист по американской литературе, взглянул на чёрное платье и сказал: «Ого-го, Фиби, отличное платье!»

Ничего, кроме «Спасибо», она не придумала.

Потом Мия выскользнула из кабинета со своими бумагами, а Фиби ещё немного постояла, совершенно опустошённая, сровненная с землёй, словно место, куда только что упала бомба. Она пришла на занятие с пустыми руками, поздоровалась со студентами – и да, понимала, почему они никогда не здороваются в ответ. Этот урок она усвоила в прошлом месяце на йоге: инструктор поздоровался, и все ждали, пока ответит кто-нибудь другой. Все всегда надеялись, что смелым окажется кто-то другой. Они были как Фиби.

Но Фиби от них тошнило. От себя тошнило. От всего тошнило.

Не сказав ни слова, она вышла из аудитории, села в машину и поехала домой. К тому времени, как вошла на кухню, у неё дрожали руки. Что-то было не так. Она позвонила психотерапевту: может, он поможет. Но и с его голосом что-то было не так.

– Послушайте, прежде чем мы проведём ещё один сеанс, вам нужно кое-что знать, – сказал он. Почему он звучит точь-в-точь как муж перед уходом?

– Я долго и много об этом думал, Фиби, но, к сожалению, мне придётся отказаться от работы с вашей новой страховой компанией, – сказал психотерапевт. – Их деловая практика слишком неэтична, и я отказываюсь так работать.

Потом напомнил, что сейчас он устанавливает границы, – словно для неё это может стать полезным уроком.

– Если вы хотите продолжить, этот сеанс и все последующие вам придётся оплачивать из своего кармана, – добавил он.

Она повесила трубку. Продолжать было не по средствам. Мэтт платил ей небольшое содержание, но его хватало только на новую страховку: после развода его полис перестал на неё распространяться. Тысяча долларов в месяц – и покрытие лишь на случай катастрофы. Попытки остаться в живых начинали её разорять, и, хотя копить Фиби умела не хуже, чем исследовать, деньги на детском счёте подходили к концу. Придётся снова повсюду искать преподавательскую работу, но она уже знала: это безнадёжно. Пробовала в прошлом августе.

Значит, придётся продать дом. Другого выхода нет. Но продать дом она не могла. Дом – единственное, что у неё осталось. И Гарри.

«Если, конечно, ты принимаешь страховку United», – пошутила она. По крайней мере, шутить ещё могла. По крайней мере, у неё ещё был Гарри. А где, собственно, Гарри? Она потрясла пузырьком его обезболивающего: на этот звук Гарри всегда прибегал, потому что таблетки были со вкусом тунца. Но Гарри не прибежал, и она поняла. Ещё до того, как нашла его в подвале, свернувшегося в себя, она уже поняла.

От горя она была не в силах его похоронить. Она просто оставила Гарри там, поехала к Джо, напилась до беспамятства, а наутро проснулась с такой головной болью, с такой тяжестью на груди, что поняла: её жизнь закончилась.

Но всё-таки был вторник. Второй день семестра. В половине одиннадцатого у неё опять «Введение в литературу». Она поджарила хлеб. Просмотрела старые конспекты к лекции о «Листьях травы». Увидела пометки прежней себя на полях рядом со строками: «Самый маленький росток показывает, что смерти на самом деле нет… Кто-нибудь считает, что родиться – удача? Спешу сообщить ему или ей: умереть – такая же удача, и я это знаю». Втайне она всегда считала эти строки чушью – до того утра, когда приложила к себе серую блузку перед зеркалом. Нет, она не наденет эту блузку. Не пойдёт на работу. Зачем? Она уже видела весь день – всю долгую, одинокую жизнь, – хотя он ещё не начался.

Уитмен был прав. Какая же удача – умереть, думала она. Стать просто землёй. Просто растением. Снова стать красивой, сделавшись частью земли.

Прекрасный способ думать о смерти. Круг замыкается. А она всегда любила кольцевые концовки в литературе, даже совершенно неправдоподобные. Наверное, поэтому на курсе викторианской литературы она одна по-настоящему любила финал «Джейн Эйр». Ей нравились концовки всех брачных сюжетов. В этих книгах были порядок и замысел. Они достигали цели по собственным правилам. Конец всегда отражал начало. Авторы властно управляли повествованием. Смерти подчинялись некоему вселенскому порядку, который помогал всем примириться с тем, что они живут. Потому что случались за сценой, на юге Италии или у моря, где героям даровались милость и достоинство умереть в постелях красивее их собственных.

Она отложила блузку. Посмотрела на обезболивающее Гарри и забронировала номер в «Корнуолле».