Текст книги "Свадебные люди (ЛП)"

Автор книги: Элисон Эспач

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 22 страниц)

– Обещаю.

Она опускает взгляд на старый деревянный пол, убирает телефон в карман. Теперь у неё там словно лежит что-то особенное. Будущее, в котором она живёт в этом прекрасном доме и может позвонить Гэри, когда понадобится.

Они переходят в следующую комнату.

– Как вы думаете, что Джеффри имел в виду, когда так сказал: «Верю»? Он хотел меня задеть?

– По-моему, из уст Джеффри это высшая похвала.

– Дело в моём голосе? Или в причёске? – спрашивает она.

– Думаю, дело просто в том, какое вы производите впечатление, – говорит Гэри. – Вы кажетесь… очень умной. Словно вы уже всё изучили и теперь в вас хранятся все знания мира.

– Это раздражает?

– Это чудесно.

Вернувшись, Джеффри коротко извиняется и спрашивает:

– Ну, что скажете?

– Здесь замечательно, – говорит Фиби.

Он ведёт её по коридору.

– Весь дом будет в вашем распоряжении, но спальня у вас будет здесь. Комнату Элизабет мы предпочитаем оставить за ней.

Спальня маленькая, но Фиби всегда любила маленькие спальни. Ей никогда не нравилось, что дома кровать занимала так мало места в комнате. Всё время казалось, будто чего-то не хватает. А эта спальня скромная, в простых жёлтых и синих тонах. Уютное убежище на тот случай, если дом покажется слишком большим.

– Идеально, – говорит Фиби.

– К работе нужно будет приступить через три недели, – говорит он. – Но въехать можно на несколько дней раньше. Сегодня вечером я поговорю со своим партнёром, и завтра мы с вами свяжемся.

Потом он выводит их в сад – регулярный, с самшитами, подстриженными спиралью. Они поднимаются на небольшой холм и садятся на крохотную скамью: отсюда видно океан.

Когда они возвращаются в машину, Гэри смотрит в телефон.

– Чёрт, мне ещё нужно заехать в клинику, подписать кое-какие бумаги. Разобраться с делами до медового месяца. Вы не против?

Медовый месяц. Через три дня Гэри и Лайла будут лететь на Сент-Томас. Уже мужем и женой. Будут пить шампанское, и на пальцах у них будут кольца. А где будет Фиби?

– В субботу? – спрашивает она.

– Мы работаем до полудня.

Клиника Гэри находится в Тивертоне. Выглядит как жилой дом. Стоит у красивой прибрежной дороги – здесь почти все дороги красивые. На самом краю страны. У Фиби от этого чувство, будто она вот-вот свалится за край.

В приёмной администраторы оживляются при виде Гэри. Они соскучились, но ещё им хочется знать, какого чёрта он тут делает.

– Мы же только завтра должны были вас увидеть, на свадьбе! – говорит одна из администраторов.

Как хорошо, думает Фиби, что он пригласил на свадьбу всех сотрудников.

– Не выдержал разлуки, – шутит Гэри и уходит к себе в кабинет.

Фиби садится ждать в приёмной. Пытается представить, как вот так же здесь сидели Лайла с отцом, но не получается. Слушает, как пациенты у стойки непринуждённо излагают вслух трагические истории своих семей: администратор уточняет то, чего не хватает в анамнезе. Бабушек и дедушек скосил рак лёгких. Отец, которого дочь не знает. Много братьев и сестёр, добавляет она.

– Но с ними я тоже не знакома, – говорит женщина без всякого стыда. Просто факт. У неё нет семьи. Потом она садится, и Фиби проникается уважением. Мысленно отмечает: этому стоит поучиться – не стыдиться истории своей семьи, а воспринимать её просто как факт.

На стене – сенсорные экраны, на которых можно почитать о своём диагнозе. В углу – детский игровой уголок. Повсюду украшения ко всем праздникам. Когда они выходят, Гэри объясняет: нет смысла снимать их, чтобы потом снова вешать. И им нравится, что все праздники круглый год с ними.

– Здорово, – говорит Фиби. – А почему бы и нет?

– Именно, – говорит Гэри.

Вот она, жизнь Гэри, думает Фиби.

В ателье портниха говорит, что он сложён как игрок в американский футбол. Просит расставить ноги.

– Хорошо, сидит хорошо, – говорит она и смотрит на Фиби. – А вы что скажете?

Она думает, Фиби – невеста? Гэри тоже смотрит на неё, словно ждёт её мнения. Зачем? Если ей не понравится, он попросит другой смокинг? Не станет жениться? Нет.

– Хорошо, – говорит Фиби. – Вы выглядите как… жених.

На улице, где снова можно говорить честно, они молчат. Вот они вдвоём идут к машине. Вот они – на пороге всей оставшейся жизни.

– То есть, если вы станете зимним хранителем, переедете сюда и уволитесь с работы в Сент-Луисе? – спрашивает он.

– Да, – говорит она.

– Просто всё оставите?

– Такой план.

Он медлит, словно сомневаясь.

– Не будете скучать?

– Конечно, буду, – говорит она. – Но я и там скучала. Всё время по всему скучала.

Они снова садятся в машину. Она думает: может, её чувство к Гэри – какая-то новая, ещё неведомая ей любовь? Любовь без ожиданий. Любовь, которую просто счастлив испытывать. Которой не пытаешься завладеть, как картиной. Но она не знает, бывает ли такое на самом деле. Надеется, что бывает. Оглядывает парковку, будто она ребёнок, которого отец взял с собой по делам, и называет всё, что видит.

– Жутковатый щит, – говорит она. – «Какую музыку любит мамуля?» Зачем это писать на рекламном щите?

– По-моему, там «Какую музыку любит мумия?», а не «мамуля».

Они пытаются угадать, какая музыка могла бы нравиться мумии.

– Барокко?

– Тут многое зависит от того, когда мумия умерла.

– Синти-поп.

– Мумия-постмодернист.

Она заводит машину.

– Готовы? – спрашивает он.

– Готова, – говорит она.

Но они ещё немного сидят на месте, и всё опять как тогда, в джакузи: будто сейчас должно что-то случиться, будто ей нужно сказать слова, с которых начнётся её совершенно новая жизнь. Но какие?

Она не может разрушить свадьбу. Эта свадьба слишком велика, чтобы рухнуть. Эта свадьба – как вращение Земли. Она состоится, скажет Фиби что-нибудь или нет. Любит кто-нибудь кого-нибудь или нет. Какое право она имеет что-то говорить?

– Куда едем? – спрашивает она.

Ей нужно вернуться, нужно выбраться из этой машины, пока она ничего не сказала.

– К парикмахеру, – говорит Гэри.

Они едут к Нику, который стриг его ещё мальчишкой. Это крюк, но оно того стоит, говорит он по дороге. Когда-то Ник выбривал у него на висках молнии. Ник впервые подстриг его под машинку. А потом брил перед первой свадьбой. Но с тех пор прошло много лет: во время ковида Гэри купил всё для стрижки дома и больше к этому вопросу не возвращался. И вот они сворачивают в переулок, а Гэри говорит с таким радостным возбуждением, словно они отправились в прошлое.

– По записи? – спрашивает Ник, едва они входят, не отрываясь от мужчины, которого стрижёт машинкой.

– Ты же не записываешь, – говорит Гэри.

– Теперь записываю, – говорит Ник. – С ковида.

Гэри смотрит на мужчин, сидящих в очереди, и говорит, что записался бы, если бы знал.

– В понедельник есть окошко, – говорит Ник.

– В понедельник поздно. Но всё равно спасибо, Ник.

– Поздно? Тебе что, с британцами воевать пора?

– Женюсь, – говорит Гэри.

– А вы – счастливая невеста?

– Нет, – говорит Фиби. – Просто подруга.

Ник смотрит на них так, словно не очень-то верит. Зачем ещё ей приходить смотреть, как его бреют?

– Для жениха время найдём, – говорит Ник. – Только подождать придётся.

Пока ждут, они не разговаривают. Слушают, как мужчины в телевизоре обсуждают «Селтикс». Потом ветряки, которые ставят на побережье. Потом – велодорожки в Провиденсе, вокруг которых кипят споры. В этом молчании есть что-то привычное: так сидят на церковной скамье, где все знают, что разговаривать нельзя, даже маленький мальчик, который только болтает ногами. Гэри заговаривает лишь тогда, когда Ник зовёт в кресло последнего мужчину из очереди.

– Так вы правда не будете скучать по преподаванию? – спрашивает Гэри, словно они давно об этом разговаривают.

– По кое-чему буду, – говорит Фиби.

– По чему именно?

– По минутам, когда возникает связь со студентами, – говорит она. – Когда они и правда чему-то учатся. По обмену мыслями. По ощущению после действительно хорошего занятия. Поначалу я очень любила преподавать.

– А по чему не будете?

– По притворству, – говорит она. – Я и не подозревала, сколько там приходится притворяться.

– Кем притворяться?

– Притворяться, что тебе интересно. Что ты не рассказывал эту самую шутку уже тысячу раз. Что знание – прекрасное лоскутное одеяло из фактов, которые так удачно сплелись между собой. Что всё происходящее можно выстроить в стройное, последовательное повествование.

– Вы так и сказали на собеседовании?

– Я сказала кое-что похуже. Сослалась на Маркса.

– Сильный ход. Все мечтают нанять марксиста.

– Тогда я очень старательно изображала марксистку. Долго рассуждала, как трудно измерить успехи студентов, что нет никаких гарантий, что они вообще чему-то научились, и что преподаватель тоже отчуждён от своего труда. Мы так редко узнаём, какое влияние оказали на студентов, но всё равно работаем.

Вот почему ей всегда были нужны исследования и работа над текстами.

– Приятно было что-то создавать, – говорит она. Ей нравилось волнение открытия, возможность в конце дня посмотреть на документ и сказать: это сделала я. Наверное, то же чувствует парикмахер. Видит, что у него получилось. Подравнивает мужчине волосы над ушами, потом смахивает с него срезанное. И когда ей расхотелось писать, это была настоящая потеря. Теперь она понимает: она горевала ещё и об этом. О потерянной способности творить.

– Ублюдки понаставили паркоматов, пока мы все спали в ковид, – говорит Ник. Выгребает мелочь из старой пепельницы. – Четыре раза на дню эту штуку корми. Вернусь – твоя очередь.

Они остаются в парикмахерской одни. Молчат. Только бормочет телевизор, грозя притупить остроту этой минуты, свести её на нет.

– А сейчас вы притворяетесь? – спрашивает Гэри.

– Простите?

Её бросает в жар. Да, она притворяется. Притворяется, что рассказывает, как притворялась марксисткой, хотя на самом деле хочет сказать: кажется, она в него влюбилась, ещё ни с кем у неё не было такой близости, даже с мужем, потому что мужу она никогда не признавалась, глядя в глаза, что хочет умереть, никогда не показывала ему себя всю. Вся эта неделя связала её с Гэри, а совместные поездки по делам только усугубляют положение. Что-то есть в том, как она смотрит, как он подписывает бумаги в клинике, ждёт очереди к парикмахеру, просто живёт – обыкновенный Гэри.

Но любовь у неё уже была, большая любовь, и в итоге это ничего не изменило.

– Я притворяюсь, что не растеряна, – говорит Фиби. – Как получается?

– Великолепная игра, – говорит он. – Вы никогда не выглядите растерянной.

– А я растеряна.

– Из-за чего?

– Не знаю, притворяетесь ли сейчас вы.

Он медлит.

– Я притворяюсь, что не хочу вам кое-что сказать. Притворяюсь, что мне от этого совсем не страшно.

– Можно спросить, что в этом страшного?

– Я не знаю, как это сформулировать. Не знаю, как сказать. Не знаю, что будет, когда я это скажу.

Ей кажется: если этот разговор продолжится, случится что-то непоправимое.

– Но, к сожалению, больше мне некому сказать, – говорит он. – Не с кем об этом поговорить… кроме вас.

– Тогда поговорите со мной.

– С вами так легко, – говорит он. – Не понимаю почему.

– Чего вы не понимаете?

– Я почувствовал это ещё в первый вечер, когда мы разговаривали. Я правда не могу перестать думать о том вечере в джакузи. И поверьте, я пытался. Всё пытаюсь понять, почему не могу перестать думать о вас, ведь завтра я женюсь.

– Да, – говорит она. – Завтра вы женитесь.

– Но меня так тянет к вам, – говорит он. – Я просто хочу быть рядом с вами, Фиби. Потому что рядом с вами мне хорошо. Я чувствую, что могу быть честным. Могу быть собой. Будто я, возможно, опять понимаю, что такое жизнь. Знаю, что сказать, – наконец-то, после стольких лет, когда я понятия не имел, что, чёрт возьми, делать и говорить. Вы понимаете?

Фиби понимает. Она чувствует то же самое. В точности. И хочет ему сказать. Как же хорошо было бы сказать.

– Это безумие? – спрашивает Гэри. – Вы смотрите на меня так, словно я сошёл с ума.

– По-моему, это не безумие. По-моему, это страшно.

– Страшно, – говорит он.

– Очень страшно, что вы говорите мне всё это накануне своей свадьбы, – говорит она. – Мне кажется, вам не стоит этого делать.

– А когда мне это делать? – спрашивает Гэри. – Если не сейчас, то когда?

Звякает дверной колокольчик. Ник вернулся.

– Теперь им, блядь, кредитку подавай, – говорит Ник. – Ну что, как обычно?

– Как обычно, – говорит Гэри.

Гэри медленно встаёт. Фиби смотрит, как Ник погружает машинку в густую бороду Гэри. Смотрит, как он работает, точно скульптор: снимает с Гэри слой за слоем, пока не получается «как обычно». Фиби тревожно видеть, как куски Гэри падают на пол огромными клочьями. Потом Ник накрывает ему лицо полотенцем, а когда начинает брить, Фиби почему-то не может смотреть. Опускает глаза в журнал. Ей всегда нравился звук бритвы по мужской щетине. Так каменщик намазывает раствор на кирпич.

Когда он почти заканчивает, Фиби поднимает глаза, и они с Гэри встречаются взглядами в зеркале. Несколько мгновений просто смотрят друг на друга. Ник задевает Гэри сзади на шее. Фиби невольно подаётся вперёд, будто собирается помочь остановить кровь. Но Ник справляется сам.

– Сплошь и рядом бывает, – говорит Ник, прикладывая полотенце к порезу.

– Не уверен, что стоит рассказывать об этом клиентам, – говорит Гэри, и оба смеются.

– Всё такой же остряк, – говорит Ник.

Всю дорогу обратно Фиби словно едет с другим Гэри.

– Странно? – спрашивает он. – Эффект бороды?

– Что за эффект бороды?

– Ну, как с очками. Всегда видел человека в очках, а потом он их снимает – и вдруг совсем другой человек.

– Может быть, – говорит она. – По-моему, больше похоже на собаку, которую отвели к грумеру, а обратно она вышла с таким видом, будто её обокрали.

– Ого, спасибо. Обворованная собака. Именно такого эффекта я и добивался.

Они смеются. Он смотрит на себя в зеркало, трёт подбородок, словно никак не может привыкнуть.

– Я и правда чувствую себя немножко обворованным, – говорит он.

Может, сейчас кто-нибудь из них и вернулся бы к разговору у Ника, но Гэри говорит:

– Чёрт, я забыл снять наличные, расплатиться за свадьбу. Простите. Ещё одно дело.

– Ничего, – говорит Фиби.

В первом банке не удаётся снять нужную сумму, и они едут в другой. У второго банка Фиби остаётся в машине. Смотрит, как он скрывается в здании, потом разглядывает прохожих. Семьи на отдыхе. Несвадебные люди едят мороженое. Латте с порцией коллагена. Люди просто ходят по магазинам, живут себе. Люди, которые понятия не имеют, что Лайла и Гэри существуют.

Удивительно: ещё на прошлой неделе Фиби тоже была одной из них. Какой смелой она тогда была – возможно, впервые в жизни делала именно то, чего хотела. Ей хочется снова это почувствовать: то, что чувствовала в лифте, в джакузи, когда гордо встала во весь рост в одном белье; что она совершенно ничего не должна Лайле, что верна только себе. Потому что Фиби знает то, чего Лайла пока знать не может: в двадцать восемь незачем принимать решения против собственной воли. Незачем выходить за мужчину с седыми висками, если тебе противно на них смотреть. Дальше они будут только седеть.

Да, с Лайлой всё будет хорошо, думает она.

Но тут она видит, как Гэри выходит из банка, убирает деньги в бумажник, бумажник – в карман, и в этом есть что-то окончательное. Он выглядит таким женихом: гладко выбрит, кладёт деньги в бумажник, чтобы расплатиться за свою свадьбу. И Фиби опять чувствует себя главной подружкой невесты, с тяжёлой коробкой спиртного на заднем сиденье.

Теперь она верна Лайле. Верна всей этой постановке под названием «свадьба» – вот как обстоят дела.

Вернувшись в машину, Гэри спрашивает:

– Может, закончим наш разговор?

Но Фиби говорит нет.

– Честно говоря, по-моему, тут уже нечего добавить.

Фиби просто ведёт машину.

Когда они входят в вестибюль, отель кажется совсем пустым. Как сцена перед большим спектаклем. Наверное, все доделывают последние дела перед репетицией, переодеваются в костюмы.

В лифте Гэри и Фиби молчат; молчат и в коридоре – он несёт смокинг, она коробку спиртного. Гэри говорит: «Подержите, пожалуйста» – и отдаёт ей смокинг, доставая ключ. В этом столько близости, словно после долгого дня, проведённого в поездках по делам, они открывают дверь своего дома.

Но прежде чем они успевают войти, из своего номера выходит Лайла. Смотрит на Гэри, потом на Фиби. В её глазах что-то мелькает – Фиби уверена, что заметила. Уверена, что Лайла знает. Женщины это чувствуют. Они знают. Фиби знала. Фиби поняла в ту минуту, когда увидела, как её муж смеётся с Мией. Любовь видна – она окрашивает воздух между двумя людьми в другой цвет, и все это видят.

Но Лайла говорит только:

– Гэри, боже мой, у тебя совсем другое лицо!

– В хорошем смысле? – спрашивает Гэри. – Или в плохом?

В плохом, думает Фиби. Теперь он гладко выбритый жених, готовый к церемонии. Человек, которого она, наверное, так и не узнает. К тому времени, когда борода начнёт отрастать, они опять станут чужими.

– В хорошем, конечно, – говорит Лайла.

Фиби ставит коробку на письменный стол. За окном видно, как Карлсон расставляет стулья к сегодняшнему репетиционному ужину. Фиби чувствует, как её окутывает туман горя, как вдруг надвигается тоска – точно послеполуденная гроза. Если сейчас не убежать, она поглотит её живьём.

– Пойду собираться, – говорит Фиби.

Лайла крепко обнимает её, как в первый день знакомства. Может, Лайла ничего не знает. Может, сейчас она чувствует только страх перед тем, чего не хочет, перед всем плохим, что обвилось вокруг неё удавом и сжимается всё туже.

– Две вещи, – говорит Лайла. – Завтра на свадьбу едем вдвоём, ты и я. И можешь проследить, чтобы мама сегодня не напилась? Она, оказывается, с двух часов пьёт. Ну зачем она так?

Вопрос риторический, но Фиби не может удержаться.

– Ей нельзя пить на ночь, – говорит Фиби. – Станешь старше – поймёшь.

Глава 19

К тому времени, как они приезжают в Брейкерс, мать Лайлы уже трезвая.

– Честно говоря, я бы сейчас поспала, – говорит Патриша Фиби.

В Большом зале свадебные люди выстроены по степени важности, которую определила Нэнси, распорядительница мероприятий Общества охраны исторического наследия. Первым стоит двоюродный брат Гэри Рой – он будет вести церемонию; вероятно, это единственное семейное торжество, где его признали наименее важным. Дальше – родители жениха. Девочка с цветами, мальчик с кольцами. Подружки невесты. Главная подружка невесты. Мать невесты и её бабушка. И, наконец, разумеется, невеста.

– Стены не трогать. Окна не трогать, – говорит Нэнси. – Здесь можно трогать только собственного супруга! Вообще, по-моему, это хорошее правило и для жизни, и для Брейкерс.

Все смеются.

– Я скоро вернусь, – говорит Нэнси. – И чтобы к моему возвращению все были готовы.

Стоит ей уйти, как все расслабляются. Марла подходит познакомить Фиби со своим сыном Оливером: ведь Фиби преподаёт литературу. Оливеру это интересно гораздо больше, чем обычно бывает интересно двенадцатилетнему ребёнку.

– Я прочитал все книги про Перси Джексона, – говорит Оливер. – Больше всего мне нравится «Проклятие титана». Вы читали?

– Боюсь, что нет, – говорит Фиби.

Оливер выглядит разочарованным, но тут же убегает с Джус выяснять, кто сумеет подойти ближе к стене, не касаясь её.

Бутси начинает показывать Лайле и Патрише всё, что больше всего возмущает её в Брейкерс, а Фиби звонит муж. Она отключает звук. Сегодня ей не хочется слышать его голос. Не здесь, в этом Большом зале, больше похожем на внутренний двор. Не сейчас, не сегодня. Фиби и так достаточно запуталась. Она роняет телефон обратно в сумочку, а Марла достаёт свой.

– Последнее непристойное сообщение я отправила Роберту сегодня утром, перед тем как он сел в самолёт, – шепчет Марла Фиби. – С тех пор он так и не ответил, и теперь я боюсь, что всё это как-то странно.

– Почему странно? Разве это не он? – спрашивает Фиби, глядя на высокого худого мужчину, который подошёл отогнать детей от стен.

– Да, вот поэтому и странно. Я написала, что моя крошечная киска мокрая и ждёт его, а потом мы встречаемся в Брейкерс и сухо целуем друг друга в щёку, – говорит Марла. – По-моему, мы уже должны были миновать эту стадию. Пятнадцать лет женаты.

– Может, сейчас так и должно быть, – говорит Фиби. – Начинать заново так начинать заново.

Возвращается Нэнси и командует: «Давай, давай, давай!» – словно они дети, выходящие на футбольное поле перед решающим матчем. Проходя мимо Нэнси в дверь, Фиби ждёт шлепка по заднице, которого так и не следует.

На улице яркое солнце. Она медленно идёт к перголе. Останавливается перед ней, перед Гэри. Смотрит ему в лицо, но солнце за его спиной слишком яркое. Она опускает глаза и смотрит на блестящие туфли Джима. Интересно, те же самые были на нём на похоронах Венди?

Фиби отходит влево, становится последней в ряд женщин, которые будут стоять рядом с Лайлой. Оттуда смотрит, как Лайла медленно идёт по проходу в своём белом платье для банкета. Лайла так лучезарно улыбается Гэри, что минута в парикмахерской кажется давно забытой. Кажется, всё, что было до этого мгновения, больше не имеет значения. Вот что делает с Фиби свадебный обряд – даже просто его репетиция: ничто с ним не сравнится.

– Так, тут мы выключаем музыку, а вы стоите здесь и смотрите друг другу в глаза со всем чувством, – говорит Нэнси и поворачивается к Рою. – Потом вы произносите те значительные слова, которые собираетесь произнести.

– А потом мы женаты, и ура, – говорит Лайла.

Для верности они ещё и целуются.

Всё кончено, и они уходят по очереди, каждая женщина – в паре с одним из друзей жениха. Фиби берёт Джима под руку. Приятное ощущение. Крепкая рука человека, который наверняка хорошо держит равновесие на горном гребне.

Может, сегодня я пересплю с Джимом, думает Фиби.

Мысль её удивляет. Джим ей скорее как брат. Но, возможно, им обоим нужно направить желание в другое русло. Провести ночь вместе. Она ещё никогда не спала с мужчиной моложе себя. Наверное, дело в том, что слишком много времени проводила со студентами. Их юность её ужасала. Сколького они не знали. Как мало думали об Арденнской операции.

Но Джим – хороший человек. Инженер. Строит гидросамолёт.

– Вы всё-таки закончили речь? – спрашивает Фиби, когда они поворачивают за угол и снова входят в Большой зал, откуда начали.

– Представьте себе, да, – говорит Джим, и в голосе у него гордость.

В отеле патио к репетиционному ужину превратилось в волшебный сказочный лес. Рядами стоят простые деревенские столы из дуба, по краю каменной площадки – факелы. С балконов свисают белые розы. А посреди всего этого Лайла и Гэри разглядывают огромный портрет обнажённой Патриши.

– Кто принёс сюда эту картину? – спрашивает Лайла, когда Фиби с Джимом подходят. – Я не просила её сюда приносить.

– Это идея твоей мамы, – говорит Гэри. – Она хотела сделать тебе сюрприз. Знает, как много эта картина для нас значит.

– Ну да, – говорит Лайла, медленно кивая. – Но здесь же дети.

– Строго говоря, всего двое, – говорит Джим.

– Джус видела эту картину миллион раз, – недоумевает Гэри.

– А Оливер, кажется… развитый, – говорит Фиби.

Фиби впервые видит портрет Патриши. Обнажённая мать, превращённая в кубистическую абстракцию, стоит под ярким солнцем в гиперреалистическом саду. Будь мать не так раздроблена или сад не так мёртв, ничего бы не вышло. Но вышло. Это красиво. И печально. Красиво, потому что печально, или печально, потому что красиво.

– Принесу нам выпить, – говорит Гэри Лайле.

Когда он отходит, Лайла говорит:

– Просто не понимаю, зачем маме даже мою свадьбу превращать в выставку своего голого тела.

Джим подходит к картине поближе, словно надеется разобраться.

– Пожалуйста, не подходи так близко к моей матери, Джим, – говорит Лайла.

Он показывает на книгу, которую Уизерс нарисовал в руке Патриши.

– Эта книга правда называется «Никто не возделывает сад в одиночку»?

– Подожди, серьёзно? – Лайла заливается смехом. Приглядывается к картине. – Я подарила маме эту книгу на день рождения. Подумала, ей, ну, нужно какое-нибудь хобби.

Джим смотрит на неё.

– Видишь? В этом смысле вся картина как раз о тебе.

– Как одна мастерица гнать пургу другому говорю: это лютая пурга, – отвечает Лайла.

Он смеётся.

– Но спасибо за попытку, – говорит Лайла.

Она смотрит на Джима с нежностью, и Фиби отводит глаза, словно стала свидетельницей чего-то слишком личного. Что-то есть в этих репликах, в том, как встретились их взгляды. Странный миг, когда вселенная показывает, как всё должно было сложиться – или хотя бы как могло бы сложиться иначе. Если бы отец Лайлы выбрал другого врача. Если бы Джим в тот день не привёл Гэри в галерею.

Но в этой вселенной она смотрит, как они расходятся. Лайла идёт к бару за своим бокалом, Джим берёт под руку мать Гэри. Фиби думает, что будет с Джимом, и боится, что, потеряв Лайлу, он потеряет ещё десять лет. Представляет, как он становится человеком, которому легче построить гидросамолёт, чем семью. Человеком, который так долго живёт один, что его дом в конце концов превращается для него в целую страну: обходя границы, он носит при себе всё необходимое, а соседи издалека слышат гимн – его громкий смех. Но, может быть, однажды он в последний раз ототрёт машинное масло с рук и подумает: куда же все делись?

А Лайла – где к тому времени будет она? Десять лет замужем за Гэри. Возможно, с двумя детьми. В спальне наверху примет уже вторую таблетку снотворного. Начнёт понимать, почему её мать пьёт днём.

– Ну и каково это на самом деле – быть снайпером? – спрашивает Фиби Роя у стола с закусками. Может, лучше выбрать Роя, думает она. Похоже, он здесь единственный мужчина, который не влюблён в другую. И он большой, высокий, как герой боевика, которому мал любой костюм в известной вселенной.

– Феноменально, – говорит Рой.

– Феноменально? – переспрашивает Фиби. – В первоначальном смысле слова?

– То есть в каком первоначальном смысле?

– Ну, раньше феноменальным называли что-то небесное, ставшее зримым.

– А?

– Например, падающая звезда была феноменальным явлением, потому что её считали знамением Божьим.

Рой долго смотрит на неё, словно, возможно, понимает, о чём она. Но потом наклоняется и шепчет:

– Хочешь потрахаться?

Наверное, не такое уж странное предложение: двое на чужой свадьбе. В кино такое сплошь и рядом. Наверное, с Роем такое сплошь и рядом.

– Люди с вами спят просто потому, что вы предлагаете? – спрашивает Фиби с искренним любопытством.

– Те, кто смотрит мне в глаза, – говорит он. – В Ираке мужчинам прямо в глаза смотрят только проститутки.

– Не может быть, – говорит Фиби.

– Может, – говорит он.

Поначалу ему казалось это странным, но потом он привык и подивился тому, к чему только со временем не привыкаешь. Говорит, вернуться в Штаты оказалось очень трудно.

– Здесь женщины запросто смотрят тебе в глаза, – говорит он. – Вот как ты сейчас. Смотришь. Что это значит?

Говорит, никогда не может понять, кто хочет с ним потрахаться, а кто просто вежливый.

– Наверное, это очень тяжело, – говорит Фиби.

Фиби возвращается к Джиму у бара. Проходит мимо Нэт и Сьюз в платьях до щиколоток, в цветочек. Мимо Марлы с мужем, которые ковыряют оливки и пытаются разговаривать вживую. Потом мимо Гэри с Лайлой – в разгар коктейльного часа они стали недосягаемы. Стоят у двери, встречают прибывающих гостей, держат бокалы с напитками под цвет заката. Когда Лайла смеётся, Гэри кладёт ей руку на спину, как тогда на яхте. Они уже выглядят женатыми. Фиби вспоминает собственную свадьбу: то, как они вместе принимали все эти решения, уже в каком-то смысле сделало их мужем и женой. Каждое рукопожатие было способом сказать: да, да, да.

Фиби заказывает «Маргариту». Сможет ли она когда-нибудь снова пить джин с тоником? Смотрит, как бармен выжимает лайм.

– А вы закончили свою речь? – спрашивает Джим.

– Да, – говорит Фиби. – И поняла, что больше никогда не стану писать речь после двух трав.

Джим взрывается таким хохотом, что, кажется, вполне может умереть, не успев досмеяться. Даже Гэри с Лайлой оборачиваются: он держится за грудь. Все смотрят, как смех выходит из него последними толчками, словно выхлоп из трубы. Но он выживает. Обнимает Фиби за плечи, и Гэри смотрит в их сторону. Они встречаются глазами, но тут ещё один из свадебных людей подходит пожать Гэри руку.

– Умеете вы меня рассмешить, – говорит Джим. – Садитесь сегодня со мной.

– Кажется, у нас места расписаны, – говорит Фиби, беря карточку со своим именем. Впервые в жизни ей достался стол № 1, и она этим гордится: её посадили прямо напротив жениха и невесты. Джим сидит рядом.

– Судьба, – говорит Джим.

Лайла поднимает бокал, звенит по нему ложечкой. Гэри поднимает фужер с шампанским.

– Не передать словами, как мы благодарны вам за поддержку, за то, что всю эту неделю вы были рядом, – говорит Гэри. – Как чудесно быть здесь, в этом прекрасном отеле, вместе со всеми вами.

Когда он обращается к гостям, кажется, тот Гэри, который сидел рядом с ней в парикмахерской, и правда исчез. У этого Гэри нет бороды, и к Фиби он не имеет никакого отношения. Но вот он поворачивается, чтобы показать на великолепный океан за их спинами, и Фиби видит её: крохотную точку крови там, где его порезал парикмахер.

– На ужин будет пять блюд, – говорит Лайла. – Между ними – освежители вкуса. А потом спустимся на пляж: фейерверк и сморы для детей, печенье с шоколадом и жареным маршмеллоу. Так что приятного вечера, пожалуйста, занимайте свои места.

Все садятся, а мать Гэри встаёт.

– Давайте возьмёмся за руки и помолимся перед едой, – говорит она.

Фиби берёт за руку Патришу – рука гладкая и сухая, как камень, и Фиби почему-то боится её раздавить. С другой стороны – Джим.

– Благослови нас, Господи, и сии дары Твои, которые мы по щедрости Твоей сейчас примем. Через Христа, Господа нашего, – произносит мать Гэри. – Аминь.

Пока половина собравшихся крестится, Джус тянется к вину Джима.

– Можно глоточек? – спрашивает она.

– Нет, – говорит Джим.

– Но все остальные пьют, – говорит Джус.

– Вырастешь – успеешь выпить больше, чем тебе когда-либо захочется. Уж тут поверь дяде.

Гэри только наблюдает: попытки Джус повзрослеть всегда немного его ошеломляют. А может, он разглядывает Джима, который сейчас совершенно явно наклоняется к Фиби и что-то шепчет ей на ухо.

– Что за хрень вообще эти освежители вкуса? – шепчет Джим.

– Ну, это такая лимонная штука на ложке, – говорит Фиби.

– А, ну да, тогда всё совершенно ясно.

Фиби смеётся, и здесь, совсем рядом с Джимом, ей кажется безопасным ответить на взгляд Гэри. Но Гэри уже отвернулся, и Фиби удивляется: надо же, люди научились и этому – вовремя отводить глаза.

– А если я умру? Не все успевают, – говорит Джус.

– Ты не умрёшь, – говорит Гэри.