Текст книги "Свадебные люди (ЛП)"

Автор книги: Элисон Эспач

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 22 страниц)

– Ты не знаешь, – говорит Джус.

– Знаю, – говорит Гэри.

– Ты Бог?

– Он взрослый человек, – говорит Джим. – По статистике, большинство детей в Америке доживают до возраста, когда им разрешено пить.

– Откуда ты знаешь?

– Потому что я взрослый человек! Я всякое знаю, – говорит Джим.

Время от времени Марла с мужем общаются друг с другом, предлагая Оливеру сделать что-нибудь совершенно неуместное – например, при всех проспрягать латинское существительное, – отчего всем за столом становится ужасно неловко, хотя все прекрасно это скрывают.

– Второе блюдо, – говорит официант, и мать Гэри встаёт.

– Давайте возьмёмся за руки и помолимся перед едой, – говорит она.

Лайла смотрит на Фиби, а Гэри с Марлой переглядываются, словно не понимают, что заставляет мать молиться перед каждым блюдом: ранняя стадия деменции или поздняя стадия католицизма. Но никто её не останавливает.

– Благослови нас, Господи, и сии дары Твои, которые мы по щедрости Твоей сейчас примем, – произносит мать Гэри.

Джим проводит пальцем по краю ладони Фиби.

– Через Христа, Господа нашего. Аминь.

После молитвы Джим не выпускает её руку. Гэри и Лайла смотрят на две сцепленные руки, а Фиби пытается шутить о том, в какой момент и сколько раз следует молиться за ужином из пяти блюд.

– Хороший вопрос, – говорит Джим. – Какое из них настоящая еда? Какое именно и есть ужин, за который мы должны быть благодарны больше всего, профессор Стоун?

– Простите, философскими изысканиями я не занимаюсь, – говорит Фиби. – Если хотите обсудить категориальную природу трапезы, вам понадобится мой бывший муж. Философ у нас он.

Они смеются и отпускают руки.

– Тут и без Сократа ясно, что это не еда, – говорит отец Гэри. – Просто суп с выкрутасами. И почему холодный?

– Это гаспачо, – говорит Лайла.

– Гаспачо? – переспрашивает Бутси. – А кто тут испанец?

Гэри передаёт официанту пластиковый контейнер Бутси.

– Можете перелить в красивый хрустальный бокал?

Потом они едят в относительной тишине, которая слишком затягивается. Звон ложек о тарелки становится невыносимым: приходится признать, что семьям нечего сказать друг другу. Только Фиби и Джиму есть о чём поговорить.

– Не верится, что я до сих пор не спросил, – говорит Джим. – Напомните, откуда вы?

– Из Миссури, – говорит Фиби. Она остро чувствует, что все слушают. – А вы?

– Потакет, Род-Айленд, – говорит Джим. – Последний город в Америке, где делали собственные носки.

– То есть? – спрашивает Фиби.

– Фабрика закрылась, и теперь Америка вообще не производит носков, – говорит Джим.

– Нигде в Америке? – спрашивает Фиби. В это одновременно трудно поверить и совсем неудивительно.

– По-моему, это неправда, – говорит Лайла. – Джим почему-то очень любит это повторять.

– Потому что уму непостижимо, – говорит Джим. – Что можно сказать о сверхдержаве, которая не делает себе носков?

– Что-нибудь про обморожение, – говорит Фиби.

– Смерть традиционно начинается с ног, – заканчивает Гэри.

– Мрачновато, Гэри, – говорит Лайла.

Официант ставит следующее блюдо.

– Филе-миньон.

Все ждут, захочет ли мать Гэри помолиться снова, но она уже режет мясо. Блюдо с крохотными стейками кажется ошибкой рядом с льняными костюмами, с белой кружевной отделкой их жизней. У бортиков блюда скапливается немного крови, и Джим спрашивает: «Речи ведь после четвёртого блюда, да?» Но Лайла просит его помолчать.

– Давайте сначала хотя бы доживём до конца ужина, – говорит она.

Фиби замечает, что на блузке Патриши не хватает пуговицы. Что у матери Гэри жёлтые зубы. Что у Оливера, когда он говорит, слишком видны белки глаз. Что от Джус слегка пахнет мокрой травой и спиртным. Что у Лайлы в зубах застряла еда.

– Лайла, – говорит Фиби, пытаясь привлечь её внимание.

Но Лайла следит за временем.

– Четвёртое блюдо уже несут? – спрашивает она официанта.

– Да, – отвечает он.

Лайла беспокоится, что они не успеют на фейерверк, назначенный на девять, и официант обещает передать на кухню, чтобы поторопились. И передаёт. Рыбное филе приносят почти сразу, и мать Гэри снова встаёт.

– Иисусе Христе, – говорит Патриша. – Один раз – нормально, так и положено. Три раза я не могу. Хватит Бога! Бог заплатил за этот ужин? Бог купил все эти крохотные стейки? Нет. Я.

– Вообще-то папа, – говорит Лайла.

– Именно! Вот Генри и надо благодарить, – говорит Патриша, вставая.

– Этой семье никогда не надоест говорить о Мусорном короле? – спрашивает Бутси и отпивает «Гимлет».

– Спасибо Мусорному королю Род-Айленда, – обращается Патриша ко всем. – И, конечно, американскому народу: столько мусора производят и никогда толком не сортируют. Благодаря им мы все сегодня здесь.

– Мам, – шипит Лайла. – Сегодня не твой праздник.

– Я знаю, Лайла, – говорит Патриша. – У меня вообще ничего своего нет. Я в курсе!

Мать Гэри всё ещё растерянно стоит, и Гэри встаёт рядом с ней.

– Давайте все возьмёмся за руки, – говорит он. Лайла закатывает глаза. Но все берутся за руки и в последний раз молятся перед едой.

– Теперь мы опоздаем на фейерверк, – объявляет после этого Лайла.

– А разве на фейерверк можно опоздать? – спрашивает Джим. – Отсюда всё небо видно.

– Да, Джим, на фейерверк можно опоздать, – говорит Лайла. – Потому что на пляже всё приготовлено: костёр, пледы и человек, который уже, наверное, делает всем сморы.

– А разве весь смысл сморов не в том, чтобы делать их самим? – спрашивает Марла.

Кажется, Лайла вот-вот взорвётся, но она поворачивается к Фиби и Джиму.

– Вообще-то, по-моему, ваши речи придётся отменить, – говорит она.

– Отменить речи? – переспрашивает Гэри.

– Господи, Лайла, – говорит Джим.

– Что? – спрашивает Лайла.

– Джим очень старался, – говорит Гэри, явно расстроенный её решением.

Фиби тоже расстроена. Речи у неё не было, но она всё равно ждала, как встанет, выступит перед людьми, скажет что-то хорошее о том, что Лайла значила для неё на этой неделе, и по-настоящему займёт своё место её подруги. Может, поэтому у Лайлы и нет настоящих друзей, думает Фиби. Она не умеет их удерживать. Всё время разменивает их на что-нибудь другое.

– Ну, простите, – говорит Лайла. – Мы платим за этот фейерверк тысячу долларов в минуту. И уже опаздываем. Если хотите, завтра пришлите мне речи по почте.

На миг Джим выглядит совершенно потерянным, вот-вот заплачет, словно наступила та самая минута, которой он боялся. Его и правда вырежут из семейной программы. Но потом он улыбается себе под нос, будто только что понял что-то очень важное. Складывает салфетку, кладёт на стол и выходит произносить речь.

– Джим! – шипит Лайла. Но он не останавливается. Не достаёт листок. Просто начинает говорить.

– Ну что, Гэри, – говорит Джим, – мы многое пережили вместе.

Он начинает перечислять, что они делали за эти годы: катались на лошадях в Вайоминге, строили Джус песочницу на заднем дворе.

– Но самое большое, что нам довелось пережить вместе, – говорит он, – это видеть, как моя сестра… – и тут Джим замолкает.

Он не может закончить фразу без слёз. Лайла крепко сжимает десертную вилку. Гэри смотрит в стол. Фиби вдруг становится тревожно за Джима – так она тревожилась, когда с докладом выступал неподготовленный студент. Джим закусывает край кулака, чтобы не расплакаться, и каждый раз, когда, кажется, уже готов заговорить, снова плачет. Наконец отец Гэри встаёт, начинает хлопать и говорит: «Мы с тобой, Джим». Тут хлопать начинают все, все встают, и Джим от этого смеётся и плачет одновременно. Наконец он берёт себя в руки и договаривает.

– Я знаю, что не должен стоять здесь и говорить о своей сестре, – говорит он. – Но я не знаю, как иначе говорить о Гэри. Мне никогда не доводилось встречать такой любви, какую Гэри все эти годы дарил мне и моей сестре. Я никогда не видел, чтобы человек переносил такую боль с таким достоинством. И вдобавок он ещё находит время отвечать на все ваши вопросы о том, нормального ли цвета ваше дерьмо…

Все смеются. Лайла краснеет. Джус отпивает вино Джима.

– Он ведь даже уточняющие вопросы задаёт, – говорит Джим. – «Вы бы сказали, что оно скорее лиловое? Или бордовое?»

Гости смеются ещё громче.

– Гэри – лучший. Мы все любим Гэри. Все любят Гэри. Гэри хорош. Но знаете, в чём он плох? В помощи другу с девушками, – говорит Джим. Смотрит на выставленную картину. – Потому что в тот день в галерее я думал, что за Лайлой ухаживаю я.

Гости смеются. Для них всё это шутка – но Лайла замирает. Кажется, Лайла понимает, что это не шутка.

– Я подумал: кто эта обворожительная женщина? Потому что уж это мы о Лайле знаем точно: она обворожительна. Такая яркая. Столько идей. Более взыскательного человека я не знаю, понимаете? Лайла точно знает, чего хочет. Вы только посмотрите вокруг – посмотрите на цветы на столах, на то, как всё потрясающе.

Гремит первый залп фейерверка. За спиной Джима распускается огромная красная вспышка, но Лайла её не видит. Она заворожена словами Джима.

– Слышите этот фейерверк? – говорит Джим, и гости смеются. – Кто ещё устроил бы фейерверк? Кто ещё сумел бы всё это организовать? Кто ещё попросил бы нас приехать на целую неделю?

– На шесть дней, Джим, – поправляет Лайла, и гости снова смеются.

– Не считая дороги, – говорит Джим.

Они хороши вместе. Комический дуэт.

– Видите? Лайла смелая – боже, как же мне это нравится. В этом её великий дар. Вот почему жизнь с ней будет такой весёлой. Куда больше той, о какой остальные смеют мечтать для себя. И я так благодарен за то, что после очень тёмного времени меня позвали сюда, дали возможность стать частью этой мечты, сыграть свою маленькую роль, побыть всем вместе. Именно этого мне не хватало больше всего.

Ещё один залп. Джим умолкает, словно ждёт, пока огни догорят в небе. Потом поднимает бокал. Все растроганы, и Фиби чувствует то же самое.

– За Лайлу и моего брата Гэри, – говорит Джим.

У Гэри красные от слёз глаза. Все аплодируют, Гэри встаёт обнять Джима. Джус успевает ещё раз глотнуть его вина, прежде чем он возвращается на место рядом с Фиби.

– Вы будете доедать своё филе? – спрашивает Джим.

– Нет, – говорит Фиби.

Лайла молча смотрит, как Джим доедает филе.

– Это было так замечательно! – говорят Сьюз и Нэт, а вдали гремит ещё один залп.

Фиби смотрит на Лайлу. Показывает на свои зубы.

– Ой, – говорит Лайла. – Извините.

– Джим что, серьёзно клеился ко мне во время речи шафера? – спрашивает Лайла, едва они входят в туалет. – Ну почему он такой?

– Потому что любит тебя, – выпаливает Фиби.

– Не любит он меня. С тех пор как мы познакомились, у него было девушек пятнадцать, – говорит Лайла. – Он никого не любит.

– Это неправда, и ты знаешь. Джим вообще-то очень неплохой человек.

Лайла поворачивается к зеркалу.

– Господи, почему у меня всё время еда застревает в одном и том же месте, – говорит она. В этом тоже виновата мать. Зубам тесно у неё во рту. Слишком большие, белые, блестящие. Она ковыряет в зубах, и жест такой знакомый, что Фиби кажется, будто они снова в «Бурных двадцатых» и разговаривают в первый раз.

– Ну, в речи шафера такого просто не говорят, – говорит Лайла. – Он никогда не понимает, что уместно. Как дикий какой-то.

– Но разве не это тебе в нём нравится? – спрашивает Фиби.

– Ты о чём?

– Что он говорит как есть. Что не даёт тебе нести чушь.

– Чушь? Какую чушь?

– Я о том, что он говорит тебе правду. Глупо пошутит про мамин портрет – и ты смеёшься.

Лайла поворачивается к Фиби.

– Если он меня любит, зачем тогда к тебе клеится?

– Потому что завтра ты выходишь замуж! – говорит Фиби. – Я его запасной вариант. Утешительный трах.

– Подожди, ты собираешься трахнуться с Джимом?

– Вероятность довольно велика, да.

– Значит, между вами и правда что-то происходит? А я всё говорила Гэри, что не могу себе этого представить.

– Почему? – спрашивает Фиби.

– Ну, ты вообще не в его вкусе.

– В каком смысле?

– Ты просто очень умная. Это ужасно мило. Но ты же не из группы поддержки, понимаешь? Ты немножко… ну, суицидальная.

Фиби поражает, как буднично она это говорит. Словно быть суицидальной – ничего особенного. Приехать сюда, чтобы умереть. Словно это просто ещё одна милая странность Фиби.

– Да. А тебе хоть раз было интересно, почему я хотела умереть? – спрашивает Фиби. – Ты хоть однажды спросила: «Слушай, что случилось?»

– Ну, я не хотела лезть в душу.

– Нет, – говорит Фиби. – Ты просто хотела говорить сама. Тебе неинтересно, что я могу сказать.

– Неправда, – говорит Лайла. – Я буквально попросила тебя выступить с речью на моей свадьбе.

– Да, а потом отменила.

– У меня правда нет времени ссориться, – говорит Лайла. – Это мой репетиционный ужин.

Значит, возможно, подругами они не станут. Возможно, всё вернулось к началу: Лайла одержима тем, чтобы ничто не испортило её идеальную свадьбу, а Фиби всё время вот-вот её испортит. Возможно, никакой дружбы и правда не существует – как Фиби и думала дома, в самые тёмные ночи.

Но Фиби не может позволить себе в это окончательно поверить. Вернее, наверное, сказать, что дружить просто трудно. Для этого нужна безоговорочная честность. Та открытость, которую Фиби впервые в жизни почувствовала в вечер приезда в отель, когда была так свободна, ничем не обременена. Так готова покинуть этот мир. Но теперь она уже не свободна: она участница этой свадьбы, и обязанность быть хорошей подругой уже начала её менять. Она чувствует, как ей хочется что-то скрывать от Лайлы. Растить тайные чувства в тёмном уголке сознания – ведь полная честность ужасает. Кажется, она способна всё разрушить. И, может, именно это Патриша имела в виду, когда говорила о том, как спасти себя. Это имела в виду Женщина по сексу, сказав, что Фиби всю оставшуюся жизнь придётся «сверяться с собой». Смотреть в зеркало и снова и снова спрашивать: честна ли я сейчас?

– Можно я тебе кое в чём честно признаюсь? – спрашивает Фиби.

Фиби не хочет быть как Мия. Не хочет делать вид, будто её чувство к Гэри – не что-то настоящее, что растёт между ними. Но она не знает, что сейчас значит быть честной. Рассказать невесте о своих чувствах к жениху – это верх эгоизма или благородства? Она не знает. Единственное, что приходит ей в голову, – пусть решит невеста.

– А когда ты вообще сдерживалась? – спрашивает Лайла. – Разве это не твоя фишка?

– Разве?

– Когда мы впервые встретились, ты сказала, что хочешь покончить с собой.

Фиби кивает. Невероятно, что она могла сказать такое совершенно незнакомому человеку, но теперь она ясно видит: это был жест отчаяния.

– Прости, что я так с тобой поступила, – говорит Фиби.

– Всё нормально, – говорит Лайла. – Но после речи Джима я сейчас больше никакой честности не вынесу. Мне правда просто нужно, чтобы вечер прошёл гладко. И зубная нить.

– Но я думала, ты хочешь перестать притворяться.

– А я думала, ты моя главная подружка невесты.

– Так и есть, – говорит Фиби.

– Вот и помоги мне.

Фиби открывает сумочку.

– Вот, – говорит она. – Попробуй этим.

– Твоей карточкой со стола? – спрашивает Лайла, но берёт. Острым уголком начинает ковырять между зубами. Получилось. Победа. Она заново красит губы. Причмокивает. Смотрит на Фиби с беспредельной благодарностью.

– Вернёмся – хочу, чтобы ты произнесла свою речь, – говорит Лайла. – Прости, что я её отменила. Я правда хочу послушать. Просто иногда так себя накручиваю, понимаешь?

– Понимаю, – говорит Фиби.

Но, вернувшись в патио, они обнаруживают, что оно почти опустело.

– Я отправил всех вниз, смотреть фейерверк, – говорит Гэри. – Мы их там догоним.

– Но Фиби же ещё не произнесла речь! – восклицает Лайла. – И мы даже не съели эти освежители вкуса, да?

– Освежители вкуса не едят, ими освежают вкус, – поправляет Марла.

– Господи, Марла, какая разница? – говорит Лайла. – Мы их ни съели, ни освежили ими ничего, я права?

– Не припоминаю никаких освежителей вкуса, нет, – говорит Гэри.

– Оно и к лучшему, – говорит Джим. – Я объелся.

Он гладит живот, словно тот вырос за ужином, хотя ничего подобного.

– Но мы за них заплатили, – говорит Лайла.

Лайла делает знак, чтобы к ней подошли, но приходит не официант. Приходит Полин.

– Да, мне очень жаль, – говорит Полин. – Официант передал мне ваши опасения, и мы решили убрать освежители вкуса, чтобы вы все успели на фейерверк.

– Вы убрали освежители вкуса? – спрашивает Лайла.

– Боюсь, что да, убрали, – говорит она. – Ужин несколько затянулся, и мы приняли управленческое решение.

– А! Ну, если управленческое, тогда ладно, – говорит Лайла.

– Лайла, – говорит Гэри. – Всё в порядке.

– Нет, не в порядке! Это недопустимо. Мы заказали сто шестьдесят освежителей вкуса!

– Надеюсь, вы отдадите их нуждающимся, – говорит Марла.

– А освежители вкуса отдают нуждающимся? – спрашивает Фиби. – Это как-то… жестоко.

– Боже, мне кто-нибудь объяснит, что такое освежитель вкуса? – спрашивает Джус.

– Такая лимонная штука на ложке, – говорит Джим.

– Лимонная штука на ложке?

– Не знаю. Спроси у профессора, – говорит Джим.

– Просто обычно это именно оно и есть, – уточняет Фиби.

– Полин, спасибо, – говорит Гэри. – Дальше мы сами.

Полин кивает и уходит, а без неё разворачивается бурное обсуждение: имел ли отель право убрать освежители вкуса, принять управленческое решение, не посоветовавшись с женихом и невестой.

Гэри, похоже, считает, что как добрый человек обязан простить официанта за любое решение: тот просто оказался в положении, где хорошего выбора не было. А Лайла, похоже, считает своей обязанностью невесты следить, чтобы деньги покойного отца не пропадали на еду, которой им не дали.

– Мы заплатили за этот ужин кучу денег, – говорит Лайла.

– Ну всё, – говорит Джим. – Опять началось.

– В каком смысле «началось»? – спрашивает Лайла.

– В том смысле, что мы знаем, чем всё кончится, потому что всегда кончается одинаково. Так почему бы не пропустить эту часть и не пойти вниз смотреть фейерверк и радоваться вечеру?

– И чем же всегда всё кончается? – спрашивает Лайла.

– Правда хочешь знать?

– По-моему, мы не хотим знать, – говорит Гэри. – Джим, думаю, тебе надо…

– Нет, я правда хочу знать, – перебивает Лайла.

И все остальные, кто смотрит, тоже хотят.

– Ты расстраиваешься из-за какой-нибудь ничтожной мелочи, – говорит Джим. – А Гэри глубоко дышит и говорит: «Хорошо, хорошо, сейчас всё исправим». Потом он всё исправляет, и тебе становится легче – до завтра, когда найдётся новый пустяк, из-за которого можно устроить истерику.

– Это не пустяк, – говорит Лайла.

– Это лимонная штука! На ложке! – говорит Джим. – Да какая разница?

– Мне есть разница! – кричит Лайла. – Мне есть! Что плохого в том, что мне не всё равно? Что плохого в желании, чтобы всё сделали как надо? Так и осуществляют большие мечты, Джим. Так и строят настоящие гидросамолёты. Заказываешь все детали и следишь, чтобы прислали именно то, что нужно, потому что, если не хватает хоть одной детали, гидросамолёт не работает!

– При чём тут мой гидросамолёт? – спрашивает Джим.

– Да нет у тебя никакого гидросамолёта! – говорит Лайла. – Два года ты говоришь так, будто он у тебя есть, а его нет! Ты даже каркас не заказал! Потому что ни к чему не относишься серьёзно, даже к собственным мечтам. Только сидишь и болтаешь обо всём дерьме, которым никогда не займёшься, и обо всех, кого здесь нет. Мне жаль, что твоя сестра умерла, но тебе правда пора жить дальше и начать строить свой гидросамолёт! Всем вам пора.

Семья смотрит на Лайлу с лёгким ошеломлением.

– Это утомительно, – говорит Джим. – Я устал.

– От чего именно?

– От твоих вечных истерик, – говорит Джим. – От того, что ты на всех орёшь. А Гэри просто стоит. Посмотри на него. Просто стоит.

Все смотрят на Гэри, и он откашливается. Но ничего не говорит. Просто продолжает стоять.

– Вы оба лучше, чем ведёте себя сейчас, – говорит Джим.

Вдали гремит ещё один залп. «Спокойной ночи», – говорит Джим и уходит, словно вот она, настоящая речь, которую он всю неделю сочинял у себя в голове. Весь год.

Фиби почти ждёт, что Лайла крикнет Джиму вслед, но та молчит, словно уже пытается стать лучше.

– А вы знали, что креветки съедают себя изнутри? – спрашивает Джус с бокалом вина в руке.

– Ты пьёшь? – спрашивает Гэри.

Марла поднимает руку.

– Я разберусь, – говорит она.

– Джус, – говорит Гэри. – Почему ты пьёшь?

– Я разберусь, – говорит Марла. – Иди на Клифф-Уок, посмотри фейерверк с невестой. Это приказ.

Лайла и Гэри беспомощно переглядываются, словно понятия не имеют, как теперь можно радоваться фейерверку. Но уходят, а Оливер выглядит встревоженным, будто только что понял: со взрослыми в его жизни что-то глубоко не так. Фиби помнит, как в детстве чувствовала то же самое, глядя, как отец провожает женщину до двери после ужина. Никогда не предлагает остаться. После её матери никого не впускает в свою жизнь. Он прощался с женщиной, кем бы она ни была, а Фиби чувствовала, что он совершает ошибку; чувствовала, что иногда ничего не делать – самая большая ошибка из всех.

Но Оливер всего лишь показывает на портрет обнажённой матери Лайлы.

– Это вы? – спрашивает он Патришу.

– Я, – говорит Патриша.

А взрывается Джус – прямо на стол. Повсюду красная рвота.

– Боже мой, – говорит Марла, прижав ладонь ко лбу.

Марла смотрит на Фиби.

– Простите, я просто не могу, – говорит Марла и впервые с приезда мужа берёт его за руку. – Меня саму рвёт от рвоты.

Фиби обнимает Джус за плечи, словно укрывая крылом, и та молча идёт с ней до самого лифта.

– Мне так жаль, – говорит Джус.

– Знаю, – говорит Фиби.

– То есть мне так грустно.

– Знаю.

– Я скучаю по маме.

– Знаю.

– Хочу, чтобы она была здесь.

– Знаю.

Фиби чувствует, что ничем не может помочь. Наверное, матери часто это чувствуют. Бессилие прилагается. Поэтому она делает что может: приводит Джус в номер, где та живёт с Гэри. Но у двери Джус начинает плакать.

– Я не хочу в папин номер, – говорит Джус, и кажется, вот-вот начнёт задыхаться. Как чуть не случилось тогда на причале. – Я просто хочу к маме.

Плач Джус отзывается у Фиби в самой глубине сердца – как её собственный.

– Пойдём ко мне, – предлагает Фиби.

В номере Фиби приносит ей стакан воды. Снимает с неё золотые туфли. Укрывает одеялом. Садится на край кровати и думает: чёрт возьми, я была бы хорошей матерью. И гладит Джус по волосам.

– Мне очень жаль, что твоей мамы больше нет, – говорит Фиби. – Но это не значит, что ты одна.

Джус плачет, сворачивается калачиком, натягивает одеяло до подбородка. Фиби надеется, что Лайла освоится в роли матери. Надеется, что станет хотя бы чем-то вроде сводной сестры. Что они сблизятся за дурацкими фильмами и печеньем по ночам.

– У тебя всё будет хорошо, – говорит Фиби. – Знаю, сейчас ты не веришь. Но будет.

– Но откуда ты знаешь?

– Потому что у меня тоже не было мамы, – говорит она. – И со мной всё хорошо.

– С тобой всё хорошо?

– Со мной всё хорошо, – говорит Фиби, и чувствует, что это правда. Со мной всё хорошо. Я жива. Я здесь.

Когда Джус засыпает, Фиби смотрит в телефон. Три пропущенных от мужа. Он потерял над собой контроль, думает она. Начинает слушать первое сообщение, но тут стучат в дверь.

– Я не мог просто сидеть и смотреть фейерверк, – говорит Гэри. – Джус в порядке?

– Теперь в порядке, – успокаивает его Фиби.

– То есть понятно, что не в порядке, – говорит Гэри.

– Ей тяжело.

Он садится на маленький диван.

– Я всё думал, что в какой-то момент ей станет легче. Что за время помолвки всё, может быть, встанет на свои места. Думал, если я снова женюсь, нам будет лучше.

За окном грохочет фейерверк, но Джус даже не шевелится.

– Похоже, она здорово напилась, – говорит Гэри.

Они смотрят на зелёные, красные и синие вспышки в небе.

– Джим был прав, – говорит Фиби. – На фейерверк не опоздаешь.

– Джим часто бывает прав. – Он вздыхает. – Жизнь никогда не бывает такой, какой ты её представлял, да?

– Нет, – говорит она. – Эта неделя была очень неожиданной.

Он смотрит на неё.

– Вас я уж точно не ожидал встретить.

– А я – никого из вас. Ничего этого.

– Фиби, – говорит Гэри, словно собирается вернуться к их прежнему разговору. – По-моему, я совершаю ужасную ошибку.

Но тут в дверь снова стучат. Она слышит, как муж очень громко спрашивает:

– Фиби, ты там?