Текст книги "Хранители чудес"

Автор книги: Элиот Стайн

сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 24 страниц)

А вот история семьи Кристиансен. В 1988 году Клаудия Майер, 19-летняя медсестра, жила за «железным занавесом» в Рудных горах Восточной Германии. Поскольку дом ее семьи стоял на вершине горы, они были одними из немногих в деревне, чья телевизионная антенна ловила сигнал из Западной Германии. Однажды вечером ее мама включила западногерманскую викторину, где шла речь о Дубе жениха, и в конце передачи на экране появился адрес дуба. Мама Клаудии взяла ручку, записала его и посоветовала дочери отправить письмо.

– Я написала, просто чтобы найти друга по переписке, – рассказывала мне Клаудия, когда мы сидели в ее столовой. – Мне было интересно узнать о жизни на Западе.

Мартенс доставил письмо в январе, а через несколько дней некий Фридрих Кристиансен, сельскохозяйственный механик из Маленте, у которого были «проблемы с поиском девушек», залез в дупло и обнаружил послание.

– Меня поразил красивый почерк, – сказал он, аккуратно развернув передо мной на столе лист оранжевой бумаги с той самой первой запиской Клаудии. – Такой ровный, четкий. Я подумал: «Эта женщина должна быть идеальной».

Он написал ответное письмо. Всего писем было 40, а потом эти двое начали осторожно звонить друг другу по ночам. «Задача была сложная, потому что полиция Штази^[32] постоянно подслушивала», – говорит Фридрих. Целый год они вели эти полусекретные телефонные беседы, и в начале 1989 года договорились встретиться в Рудных горах. Но поскольку Германия все еще была расколота пополам и перемещение между странами было делом рискованным, пара разработала тайный план. Они обсуждали его в письмах, составленных совершенно иносказательно, чтобы их не разоблачило Штази: сперва Фридрих, который жил неподалеку от Дуба жениха, десять часов ехал до границы, а затем пробрался на Восток, выдав себя за двоюродного брата Клаудии.

В течение четырех дней Клаудия с гордостью показывала Фридриху светлую сторону восточногерманских земель – отцовскую фабрику аккордеонов, шпили Дрездена, песчаные скалы Саксонии. К концу визита Фридриха Клаудия поняла, что испытывает к нему романтические чувства. «Наверное, можно сказать, что это была любовь со второго взгляда», – говорит она. Почти год они продолжали обмениваться письмами и кодовыми звонками через границу, предаваясь новообретенной тоске друг по другу. Когда в ноябре 1989 года Берлинская стена наконец рухнула, они встретились во второй раз и в мае 1990 года сыграли свадьбу в деревне Клаудии. Сегодня они живут всего в шести километрах от дуба и по-прежнему счастливы в браке. Они никогда не забывают, что их история закончилась так сказочно именно благодаря особому дереву в лесу.

– Этот дуб для нас волшебный, – говорит Клаудия, протягивая Фридриху руку. – Как в настоящей немецкой сказке.

Дуб жениха отлично вписывается в традиции немецкого фольклора. В немецких сказках, от «Красной Шапочки» до «Белоснежки», нередко фигурирует зачарованный лес и томящиеся в ожидании влюбленные. Именно в лесу впервые встретились принц Филлип и Аврора из «Спящей красавицы»^[33]. Именно в лесу другой принц услышал голос Рапунцель, поющей в своей башне. Да и Золушка в немецкой версии сказки знакомится со своим принцем не на балу, а в туманной лесной чащобе. И хотя велик соблазн списать сводническую лепту дуба на случайность или милое совпадение, или то, что жизнь снова и снова подражает искусству, поступить так – значит не заметить леса за деревьями. Чем больше времени вы проводите в Германии, тем очевиднее становится, что история Браутигамзее, Дуба жениха, – это то, что могло произойти только здесь, и это потому, что во многих отношениях история дуба отражает историю самой Германии.

Несмотря на то, что Германия – одна из наиболее современных и индустриально развитых стран на Земле, немцы всегда считали себя людьми леса.

– Даже до мозга костей городские немцы чувствуют лес внутри себя, – объясняет Карен Лидер, профессор современной немецкой литературы в Оксфордском университете. – Лес – это немецкая душа. Он вплетается в самые корни страны.

Как говорит Лидер, эмоциональная связь немцев с лесом восходит к одному из самых переломных событий в европейской истории^{299}. В 9 году нашей эры на территории нынешней Германии, на всей густо заросшей лесом местности жили тевтонские племена. Римская армия, пытаясь подавить эти кланы и расширить свои территории на запад, отправила три лучших легиона в Тевтобургский лес, находившийся на территории современной Нижней Саксонии. Непривычные к сражениям в туманном и негостеприимном ландшафте римляне были разбиты наголову, и это сражение стало для них настолько сокрушительным, что положило конец экспансии империи и даже поставило под сомнение выживание самого Рима. Изгнав римлян из Германии, эти племена быстро проложили географическую границу между германской и латинской культурами, которая существует и по сей день, более двух тысяч лет спустя. Это также зародило германский национальный дух; по описанию римского историка Тацита, Германская империя – это земля, сплошь укрытая непроходимыми лесами и наполненная любящими леса племенами, чья культура плотно связана с деревьями^{300}.

– Представление о Германской империи как о «лесных землях» закрепилось довольно быстро, а битва в Тевтобургском лесу была воспринята как акт защиты древними германцами своей идентичности, – говорит Лидер. – Это основополагающая идея Германии.

Мифологическая связь страны с лесом только укреплялась с течением веков. В 1800-х годах немецкий романтизм популяризировал идею леса как места тоски, уединения и любви. Целая плеяда писателей, поэтов и художников, от братьев Гримм до Гёте, будоражила воображение нации, помогая оживить древние легенды о влюбленных и мистических лесах. Примерно в эти же времена Минна и Вильгельм сыграли свадьбу под ветвями Дуба жениха, а их история любви, захватившая весь мир, пленила сердца местных читателей. Немецкий романтизм также изображал лес как символ национального единства^{301}. Когда в начале 1800-х годов войска Наполеона шли к Германии, немецкие лесоводы были убеждены, что, если вдоль границы с Францией высадить достаточно деревьев, эти романоговорящие захватчики заблудятся в лесу, как и римляне до них^{302}. «Лес стал защитой границ и национальной идентичности», – объясняет Лидер.

Однако даже на лес легла тень национал-социализма, и нацисты использовали идею вековечного немецкого леса как метафору несокрушимости арийской расы. Выступая в 1935 году из своего лесного охотничьего домика, заместитель Гитлера Герман Геринг сказал: «Мы привыкли считать немецкую нацию вечной. Для нас нет лучшего символа, чем лес, который всегда был и всегда будет. Вечный лес и вечная нация – они принадлежат друг другу»^{303}. Годом позже нацисты сняли популярный фильм «Вечный лес» (Ewiger Wald), чтобы показать единую судьбу немецкого леса и арийского народа, и этот термин стал одним из наиболее часто используемых нацистами митинговых лозунгов наряду с «Blut und Boden» («кровь и земля»)^{304}. С особым тщанием нацисты эксплуатировали образ национального дерева Германии, «могучего дуба», в качестве символа мощи нации. Рейх поощрял немцев сажать дубы в честь Гитлера, а на Олимпийских играх 1936 года в Берлине каждому обладателю золотой медали торжественно вручали саженец «гитлеровского дуба»^{305}. Поскольку в течение многих десятилетий после Второй мировой войны страна боролась со своим темным прошлым и сознательно отказывалась от любых символических связей с национализмом, неудивительно, что легенда о Дубе жениха практически забылась к тому времени, когда Мартенс начал ее возрождать.

Сегодня немцы восстановили свои близкие отношения с лесом, и, если внимательно посмотреть по сторонам, станет в целом ясно, почему это произошло: 33 % территории страны покрыто лесами. В Германии произрастает более 90 миллиардов деревьев, а количество охраняемых земель почти в три раза больше, чем в США, если считать пропорционально размерам стран^{306}. Дитер Борхмайер, профессор современной немецкой литературы Гейдельбергского университета и автор книги «Что значит быть немцем? Нация в поисках своей сути» (What Is German? A Nation’s Search for Itself), пишет: «Для немцев лес – это не что иное, как образ томления и ожидания, воплощение покровительства природы, и этот факт часто вызывает изумление у представителей других народов»^{307}. Я сам три года прожил в Германии, и мне на это нечего возразить.

Впервые оказавшись в Берлине в 2016 году, я жил на соседней улице от одного из более чем полутора тысяч бюджетных лесных детских садов (waldkitas)^{308}. В этих окруженных лесом классах под открытым небом отказываются от игрушек и жестких учебных программ и поощряют детей в возрасте от трех до шести лет использовать камни, листья и грязь, чтобы наладить связь с лесом, причем независимо от погодных условий. Много раз после обеда, когда я возвращался к своему дому довоенной постройки, я видел на лестничной площадке Джесс, у которой снимал квартиру, и ее четырехлетнего сына. Его лицо часто было перепачкано грязью после активно проведенного дня, когда он лазил по деревьям и без присмотра бродил по лесу, влекомый далекими звуками. Джесс часто рассказывала мне о многочисленных преимуществах такой свободной беготни по лесу и непринужденных игр. «А что будет, если ребенок потеряется?» – спросил я ее однажды. «Он откроет для себя что-то новое», – ответила она.

Вскоре я уже сам терялся вместе с немецкими друзьями на воскресных прогулках по хвойным и ольховым лесам Грюневальда и Шпреевальда. Прошагав 14 километров под проливным дождем по зарослям национального парка Зекзише Швайц и стараясь не отстать от моего вечно веселого друга Клауса, я впервые услышал популярное немецкое выражение «Es gibt kein schlechtes Wetter, nur schlechte Kleidung» («Не бывает плохой погоды, бывает неподходящая одежда»). А когда сквозь стену елей в горах Гарц начали валить хлопья снега, я узнал, что немцы считают, будто Дед Мороз приходит не с Северного полюса, а откуда-то из глубины леса.

– Ни в одной другой современной стране это самое чувство леса не сохранилось так, как в Германии, – утверждает Борхмайер. – Строгие параллели тянущихся ввысь стволов, их плотность и количество наполняют сердце немца глубоким и таинственным восторгом. По сей день он любит уходить в лес, где жили его предки; он чувствует себя единым целым с деревьями^{309}.

Это «чувство леса» – одна из причин, по которой Мартенса с самого начала так тянуло к Дубу жениха.

– Важно понимать, что для немецкого народа ходить в лес – это всегда нечто особенное, – говорит Мартенс, глядя на фотографию в рамке, на которой его внучка взбирается по приставленной к дубу лестнице. – В Гельтинге, в районе, где я рос, было много пасторов, и они все говорили мне, что я должен посещать церковь, а я отвечал: «Нет, спасибо, я лучше в лес схожу, один. Там у меня есть связь с природой». То же самое происходит и у дуба.

Когда я спросил Мартенса, почему ему так важно бывать у дуба одному, он на мгновение закрыл глаза и, казалось, погрузился куда-то глубоко внутрь себя.

– У дерева есть определенная аура. Стоит о нем хотя бы подумать, и у меня мурашки по коже, – сказал он, задирая рукав своего шерстяного свитера. – Я не могу описать… Вот подходишь к дереву, и сразу столько эмоций накатывает. Листва шумит, птицы поют, белки скачут. Это симфония. Вы не сможете испытать это особое чувство, если рядом будут другие люди. Совершенно необходимо, чтобы вы были одни, тогда можно прислушаться к собственной внутренней тишине. Тогда можно почувствовать, что waldeinsamkeit растет.

Немецкий язык полон восхитительных описательных выражений меланхолии, не имеющих английского эквивалента, от sehnsucht (тоска по чему-то недостижимому) до heimat (тоска по Германии и немецкой культуре). На первый взгляд, одним из таких выражений является waldeinsamkeit – сочетание слов wald (лес) и einsamkeit (одиночество). Однако буквальное определение «лесного одиночества» скрывает глубинную суть этого исконно немецкого понятия: просветленное самоощущение, которое можно обрести, лишь уединившись в лесу.

– Waldeinsamkeit – романтический образ одинокого странника, – говорит Лидер. – Это очень по-немецки: найти чувство связности, сопричастности в лесу. В одиночестве вы ощущаете истинную связь с самим собой и с другими живыми существами. Это как раз самое интересное: вы остаетесь наедине с самим собой и доверяетесь духу леса, чтобы найти что-то или кого-то.

А что для немцев может быть лучшим средством установления этих связей и поиска этого «кого-то», чем дупло дуба?

Мартенс продолжал ходить к дубу – день за днем, месяц за месяцем, и всегда один. Иногда те, чьей любви он помог взрасти, отмечали годовщину или приезжали в Ойтин в отпуск и приглашали Мартенса на ужин. Он вежливо соглашался, даже если предпочел бы отказаться.

– Я из тех, кто вне работы любит сидеть дома и вообще отдыхать в одиночестве, – говорит Мартенс, глядя в окно на свой безупречно ухоженный газон. – Я закрытый человек.

Однажды в 1989 году один из немецких телеканалов делал репортаж о дубе, и ведущий спросил Мартенса, не принесло ли это дерево любовь самому Мартенсу. Вопрос застал Мартенса врасплох, но спустя мгновение он опустил глаза и ответил: «Нет, сейчас я счастлив в одиночестве». Через несколько дней, когда Мартенс привычно поднимался по лестнице, чтобы опустить почту в дупло, он полез в сумку, достал пачку писем и случайно заметил письмо от женщины по имени Рената Хайнц. Оно было адресовано лично ему.

В тот день, когда Мартенс давал интервью в телепередаче, Рената смотрела эту передачу в 760 километрах от него, в Саарбрюккене, у себя дома. Разведенную и легкую на подъем мать-одиночку вдруг привлекло сочетание ранимости и уверенности в себе Мартенса. Когда почтальон смущенно признался, что у него никого нет, Рената повернулась к сыну Томасу и воскликнула: «Ну, я это исправлю!» Она достала серую визитную карточку, нашла синюю ручку и сразу перешла к делу, написав: «Я хотела бы познакомиться с вами поближе. Вы в моем вкусе. В данный момент я тоже одинока».

Мартенс был заинтригован прямотой Ренаты.

– Сначала я подумал, что письмо довольно дерзкое, но очень милое, – сказал он, краснея и глядя на открытку, которую до сих пор хранит на отдельной, первой странице своего альбома. Затем, когда Мартенс увидел, что обратным адресом указан Саарбрюккен, в нем включилась почтальонская точность. – Я подумал: что ж, она живет на границе Германии и Франции. Это как раз по пути к моей матери. И я, смущаясь, позвонил ей.

Вскоре они разговаривали по телефону каждый вечер.

– Я могу это подтвердить, у меня же сохранились телефонные счета! – смеется Мартенс. Через два месяца Мартенс предложил Ренате наконец встретиться лицом к лицу.

– Я сказал ей: «Я приеду, но тебе придется пригласить и мою собаку, Мейку».

Рената согласилась, и Мартенс во второй раз в жизни с тревогой загрузил свой «Фольксваген» и направился к французской границе, чтобы встретиться с женщиной, которую он почти не знал, и все благодаря письму, которое он случайно вытащил из стопки.

После десяти часов езды Мартенс и Мейка прибыли в Саарбрюккен и остановились ждать на парковке, где Рената предложила встретиться. По их поздним ночным разговорам Мартенс составил представление о внешности Ренаты, но на самом деле он ни разу ее не видел, так что неустанно осматривал окрестности и гадал – она это идет или нет? И тут к машине подошла привлекательная женщина с короткими светлыми волосами, в цветастом платье до колен. Рената хоть и предпочитала кошек, но все равно наклонилась и погладила Мейку, а затем поцеловала Мартенса в щеку.

– Для меня это было все, – признается он, положив руку на сердце. Они провели несколько дней в небольшой квартире Ренаты, выбираясь погулять по Саарбрюккену. Мартенс нашел ее легкой в общении, в ней было какое-то почти французское изящество и теплота, она даже была похожа на Катрин Денев. Мартенс хоть и отказывался от любви, но чувствовал, что уже влюбляется в нее.

– Что еще более важно, – говорит он, подняв указательный палец, – Рената и Мейка приняли друг друга. Иначе ничего бы не вышло.

Теперь оставалось только завоевать сердце матери Мартенса. Поэтому Рената, Мейка и Мартенс снова сели в «Фольксваген» и поехали на юг, в Мюлуз. К концу трехдневного пребывания во Франции, по словам Мартенса, Иветта и Рената совершенно привязались друг к другу. С одобрения Мейки и благословения матери на обратном пути в Саарбрюккен Мартенс набрался смелости и попросил Ренату переехать к нему.

– Два месяца спустя, 9 ноября 1989 года, она приехала – в тот самый день, когда пала Берлинская стена, – рассказывает Мартенс. – С этого момента жизнь Ренаты связалась с дубом так же крепко, как и моя.

Они выкрасили свой дом в тот же желтый оттенок, что и логотип немецкой почтовой службы, и жизнь пошла своим чередом. Каждый день они гуляли с Мейкой по Додауэрскому лесу, вечером Рената готовила разные затейливые блюда и приносила домой бутылки французского бордо и бургундского вина – она работала в местной винотеке. В отпуске они отдыхали в квартире ее родителей в Баварских Альпах, гуляя по лесу или тихо сидя среди деревьев. Однажды вечером, после того как Мартенс пригласил Ренату поиграть в боулинг со своими приятелями с почты, вся компания оказалась в своем любимом баре. Один из друзей наклонился к ним и сказал: «Вы живете вместе уже почти пять лет. Когда же вы наконец поженитесь?» После того, как его брак разрушился, Мартенс, конечно обещал себе больше никогда не жениться, но вдруг повернулся к Ренате и задал вопрос в лоб.

– Я сказал: «Да, мы должны пожениться!» Я бы встал на одно колено и все такое, но возраст был уже немножко не тот.

Несколько месяцев спустя, липким от зноя летним днем 1994 года пара обменялась клятвами в городской ратуше Ойтина в присутствии 50 человек, среди которых, разумеется, была и Иветта, специально приехавшая из Франции. Затем их отвезли к Дубу жениха, где друзья Мартенса, коллеги с почты, устроили молодоженам неожиданный прием под ветвями дуба. Местная газета сфотографировала пару, целующуюся у дерева, и на следующий день опубликовала статью с заголовком «Свадьба года».

– Я испытал абсолютный восторг, – говорит Мартенс, глядя на фотографию Ренаты, которую он хранит в своем кабинете. – Это были две любви всей моей жизни: дуб и Рената.

Шли годы, а Мартенс продолжал усердно служить дубу. Весть о сказочной истории любви почтальона привлекала все больше писем в дубовое дупло, и каждую весну, по мере того как голые ветви дерева оживали и зеленели, заключались новые браки. Волосы Мартенса постепенно седели, а посреди леса площадью 1 200 гектаров потихоньку образовалась хорошо утоптанная тропинка, поскольку все больше людей приходили к дереву ждать почтальона. Даже выйдя на пенсию в 2004 году, чтобы проводить больше времени с Ренатой, Мартенс продолжал выступать от имени дуба, когда к нему обращались немецкие СМИ, выполняя тот долг, который много лет назад возложил на него начальник. Но Рената всю жизнь курила, и несколько лет назад ей диагностировали рак легких. Когда ее состояние ухудшилось и Мартенс больше не мог как положено заботиться о ней, он был вынужден поместить ее в хоспис, и это решение разбило ему сердце. Он навещал ее каждый день, держал за руку и делал все возможное, чтобы утешить ее.

– Когда она умирала, я ничего не мог сделать, – говорит он, отводя взгляд. Рената скончалась в феврале 2019 года. – Нам оставалось всего несколько месяцев до серебряной свадьбы.

По словам Мартенса, в наши дни он не может пойти к Дубу жениха, не думая о Ренате, но дерево по-прежнему все манит и манит его. На следующий день после ее смерти он пришел к дереву и сел в его тени, и лес окутал его, и внутри у него постепенно стал разрастаться waldeinsamkeit – для Мартенса все это оказалось на удивление целительным опытом.

Нескольких дней мы беседовали с почтальоном у него дома, а потом он, тяжело шагая, повел меня через лес к старому дубу. Когда прохладный ветерок пробирался сквозь сплетение узловатых стволов Додауэрской чащи, а сверху осыпался целый каскад желтых листьев, я спросил его, что он чувствует, когда вновь приходит сюда.

– Как будто возвращаюсь домой, – сказал он, остановившись и оглядевшись по сторонам.

Туман окутывал стоящие вдали стволы берез и вязов. Когда мы подошли к круглому деревянному ограждению у дуба, я услышал тихий шелест быстро приближающихся шагов. Вскоре из леса показался мужчина в синей толстовке с всклокоченными светлыми волосами. Он направлялся к дереву, разметая ногами листья. Забравшись на лестницу, он просунул руку в дупло, вытащил все письма и покачал головой, перебирая их одно за другим.

– Ребята, вы во все это верите? – обратился он, прежде чем подойти к нам с Мартенсом и представиться. Это был тот самый Ян, Телец по гороскопу, 35 лет, чье письмо в ярко-зеленом конверте я прочел несколько дней назад. Он оказался фермером из Гросенброде, города на берегу Балтийского моря, и объяснил, что дважды в месяц проезжает по 130 километров от своего дома до Дуба жениха, чтобы прочитать письма, оставленные в дупле. Недавно он даже сам рискнул написать письмо на адрес дерева, но никто ему так и не ответил, и он уже готов был сдаться. «Нельзя терять надежду», – сказал Мартенс, похлопав Яна по плечу и рассказав свою историю о том, как счастливое письмо из дупла изменило его судьбу. К концу рассказа Ян обеими ладонями пожал Мартенсу руку и пообещал вернуться через две недели, если никто не напишет ему первым.

Когда Ян скрылся в лесу, Мартенс указал на два знака на краю поляны. Несколько лет назад в Ойтине поняли, что Мартенс – единственный человек, который может внятно и убедительно рассказать историю дерева.

– Господин Мартенс может многим поделиться с людьми, но он не вечен, – сказала мне Илка Клин, сотрудник по связям с общественностью туристической компании Eutin Tourism. – Будет очень, очень печально, если исчезнет все, что он знает.

Поэтому городские власти попросили его написать сокращенную версию истории запретной любви Минны и Вильгельма, которая воспламенила немецкие сердца. «Es began wie im Märchen…», – гласит первая строка. «Все началось как в сказке…»

Рядом – вторая надпись: «Пусть этот брак будет долгим!»

В 2009 году, после более чем 100-летней работы сводней, Дуб жениха был символически обвенчан с двухсотлетним каштаном недалеко от Дюссельдорфа. Несмотря на пролегающие между ними 500 километров, деревья оставались парой в течение шести лет, пока каштан не начал болеть от старости и его не пришлось срубить. Дуб жениха овдовел.

– Когда я только начал приходить сюда, дерево было сильнее и здоровее, – говорит Мартенс, указывая на ряд железных тросов, поддерживающих ветви дуба. – Видно, что он стал больше болеть. Но и я сам не особо здоров, так что, полагаю, у нас с ним особая связь.

В 2014 году лесоводы обнаружили у дуба грибковую инфекцию, в результате чего им пришлось обрезать несколько его ветвей, чтобы предотвратить распространение болезни. Примерно в то же время Мартенсу поставили диагноз «лейкемия». Он говорит, что его кости, как и ветви дерева, тоже уже не так крепки, как раньше.

– Но я все еще могу взобраться на лестницу, – говорит он, медленно поднимаясь по ступенькам и засовывая руку в дупло. – Не могу поверить, сколько здесь писем! – замечает он, положив ярко-зеленый конверт Яна обратно в дупло. – В мое время их бы все давно разобрали!

Мы уже выходили из леса, и я спросил Мартенса, что, по его мнению, может произойти, если здоровье дуба продолжит ухудшаться.

– Поговаривают, что его заменят обычным почтовым ящиком, когда он умрет, но зачем? Где тут традиция? – спрашивает он. – Не представляю, что будет с ним после того, как меня не станет. Знаю только, что вряд ли кто-то будет заботиться о дереве так, как я.

Затем он сел в свой «Фольксваген» и выехал из леса, направляясь к другим почтовым ящикам, которые когда-то обслуживал.

Перед отъездом из Ойтина я в последний раз вернулся в Додауэрский лес, чтобы бесцельно побродить там одному, принимая свое «лесное одиночество». Возможно, если я заблужусь, то открою для себя что-то новое, как сказала моя немецкая хозяйка. Это шестидневное путешествие стало моим первым возвращением в Германию после переезда из Берлина в Бруклин, и я был поражен тем, насколько сильно во мне укоренился heimat. Я скучал по тому, как низко опускаются немецкие облака в ноябре, окутывая страну тоскливым, бредовым сном, который не развеивается до весны. Я скучал по порази-тельному самосознанию немцев, по их пониманию того, кто они есть и кем они никогда больше не станут. Но прежде всего я скучал по романтическим отношениям немцев с природой. Это национальная черта, которая, кажется, бросает вызов всем немецким стереотипам о чопорности и дисциплине, и это одновременно озадачивает и поражает. Как может одна и та же законопослушная нация посылать каждому домохозяйству четырехстраничное руководство по сортировке мусора и одновременно финансировать лесные школы в духе «Повелителя мух»? Как немцы могут осуждать тех, кто перебегает дорогу или разговаривает в тихом вагоне поезда, и в то же время благословлять таких людей, как лесничий Петер Воллебен, автор книги «Скрытая жизнь деревьев», который умоляет своих соотечественников свернуть с тропинки и поговорить с деревьями? И зачем одной из самых эффективных почтовых служб в мире – гиганту международной логистики, который гордится тем, что доставляет 95 % писем в течение одного дня и 99 % в течение двух дней, – сохранять почтовый ящик на высоте трех метров на стволе дерева посреди леса, где никто не живет? Как говорит Лидер, «сама идея того, что почтальону разрешили доставку писем на дерево, настолько странная, что она явно связана с чем-то очень глубоким». Так и есть.

Если «лес – это немецкая душа», как сказала Лидер, то сказки и рожденные в них вымышленные миры открывают нам глубинную истину о том, как немцы умеют смиряться и надеяться. Когда я жил в Германии, коллективное отношение страны к лесу странным образом вросло и в меня, и с момента своего отъезда я сознательно стараюсь перенести эту чудесную часть немецкого мировосприятия в свою новую американскую жизнь. Площадь нашей квартиры – всего 49 квадратных метров, но мы выбрали ее потому, что она находится в нескольких минутах ходьбы от последнего оставшегося в Бруклине леса. Наш девятимесячный сын уже записан в очередь на посещение первой в городе лесной школы. А я по выходным часто в одиночку отправляюсь в густую рощу гикори, черных берез и тюльпановых деревьев в Проспект-парке, чтобы продолжить практику, которую я начал много лет назад в берлинском парке Тиргартен: waldeinsamkeit. В каком-то смысле все мы – «одинокие странники», бесцельно бредущие по темному лесу, жаждущие лишь любви и света, которые определяют наше предназначение. Просто немцы придумали для этого отдельное слово.

Пробираясь через лес к фахверковому домику лесничего, где когда-то жила Минна, я думал о ней и Вильгельме. Любовь по своей природе необъяснима, она не поддается контролю, она лишь случайное стечение обстоятельств, которое не может предсказать ни один алгоритм. Она переполняет нас, пугает и побуждает к совершенно иррациональным и восхитительным поступкам – например, сбежать ночью от строгого отца, чтобы сунуть в дупло дуба письмо объекту страсти, пробраться в чужую страну, притворившись чьим-то родственником, или десять часов ехать до города, где ты никогда не был, чтобы встретиться с женщиной, которую ты никогда не видел. В каком-то смысле Дуб жениха – это самый возвышенный пример waldeinsamkeit, вечное напоминание о том, что, если верить в дух леса, он может помочь вам не только обрести себя, но и полностью раствориться в чем-то большем, чем вы сами.

Солнце уже начало садиться, поэтому я повернулся и пошел по своим следам обратно к Дубу жениха. На краю поляны, окружавшей дерево, я поднял голову и увидел женщину: она стояла на лестнице и убирала что-то яркое и зеленое в карман своей куртки.

БЛАГОДАРНОСТИ

Эта книга никогда бы не появилась на свет, если бы не доброта, щедрость и терпение множества людей со всего света – в первую очередь замечательных хранителей, которые впустили меня в свою жизнь. Балла, Роланд, Викториано, Паола, Рафаэлла, Судхаммал, Мурукан, Гопакумар, Сельварадж, Гопалакришнан, Мохан, Чжэньфа, Морияма, Элисон, Даррен, Жаклин, Одалис, Фелиция, Бернардо, Мария Каридад, господин Ямамото и Карл: встреча с каждым из вас была мне дана как дар, и у меня просто нет слов, чтобы выразить вам свою благодарность за то, что вы нашли для меня время и поделились своей мудростью.

Я также в вечном долгу перед многими переводчиками, историками и экспертами, которые нашли время и возможности внести свой вклад в этот проект. В Мали и Гвинее я хотел бы поблагодарить семью Койате за то, что приняли меня в гостях как своего, Кевина Макдональда за его знания о Малийской империи, а также Ибрагиму Диабате и Алие Диабате за их долгую память. В Швеции я благодарен Бенедикту Томпсону за его неустанную работу переводчиком, Тине Вестергрен за ее гостеприимство, Ингеле Бергильс за профессиональный экскурс в историю, Фредрику Сьёстранду за дружбу, а также Ларсу Перссона, Еве Мильберг и Людвигу Олссон за их время и экспертные мнения. В Перу я хотел бы поблагодарить Эдвина Куси, который показал мне ту сторону своей родины, которую почти никто из посторонних обычно не видит, Гвидо Хара Угарте и доктора Эдвина Барнхарта за то, что поделились своими знаниями о мире инков, а Грегорио и Хосефину – за тепло. На Сардинии я от всего сердца благодарю семьи Абраини и Селис, Антонио Санна, Джованни Фанчелло, Паоло Ладу, Бадору Пиредда, Кристиано Пили, Луку Ургу, а также весь остров за безграничное гостеприимство и за то, что я всегда чувствовал себя как дома. В Индии я выражаю огромную благодарность Даксу Гуизелару и Сатхишу Миранде за время, переводческую помощь и щедрость. Я также хотел бы поблагодарить Дивию Айер, которая так любезно приняла меня в своем доме, и доктора Шараду Шринивасан за терпеливое объяснение истории и науки, стоящих за исследуемым мною чудом. На Тайване я всегда буду помнить семейство Ву: вы дважды открывали для меня двери своей квартиры, театра и жизни и остаетесь моей тайваньской семьей.

Отдельно благодарю Лин за невероятные переводы; спасибо Чэнь Пинчуань, Жушоу Чэнь и Крис Берри, за то, что поделились со мной своими безграничными знаниями о тайваньском кино; а также Жу-жу и Хао-цзе за то, что показали мне мастера с той стороны, которую мало кто когда-либо видел. В Англии отдельное спасибо Элисон и Стиву за терпеливое объяснение тонких нюансов, которые делают пчеловодство таким удивительным, а также доктору Рэндольфу Менцелю за то, что поделился со мной своими обширными научными знаниями. Моя глава о Кубе была бы невозможна без новаторской книги Арасели Тинахеро «El Lector» («Лектор»). Спасибо также Гари Мормино и Луису Пересу за знания и опыт. Огромная, огромная благодарность Николасу Сирису. Ник, ты сопровождал меня на Кубу по собственной инициативе, познакомил меня с бесчисленным количеством людей по всей стране и щедро делился своими невероятными знаниями обо всем, что связано с гаванскими сигарами, на протяжении всей поездки. Благодаря тебе посвященная им глава стала намного богаче. Отдельная благодарность Дайми Дифурниао за всеобъемлющую помощь в организации этой поездки. В Японии я бы совершенно растерялся без Харуко Хосокавы и Мици Морикавы. Ваши переводы, терпение и знание прошлого и настоящего Японии просто поразительны. Спасибо также Кейко Куросиме и доктору Эндрю Гордону за то, что они добавили столько глубины этим страницам. А в Германии я и не подозревал, что случайная встреча с Ангеликой и Петером Бетке перерастет в такую крепкую дружбу. Вы двое стали мне родными в Ойтине, и я часто и с любовью вспоминаю о вас.