Текст книги "Хранители чудес"

Автор книги: Элиот Стайн

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 24 страниц)

Каждая из четырех общин отвечает за свою часть моста, но, когда торнильерос несколько часов безуспешно пытались закрепить трос, сделанный в деревне Коллана-Кеуэ, стало ясно, что каждый из трех канатов слишком толст, чтобы обвязать его вокруг кольцевого захвата. Аризапана сообщил об этом Кальо Тапиа, стоящему у противоположной опоры, и тот подошел, чтобы разобраться в проблеме.

– За этот трос отвечал Элеутерио. Его назначил Викториано, – прошептал мне Грегорио; он беспокоился, с него ручьями лился пот. – Видишь костер, вон там? Когда мы подносим яйца апус [и кладем их в огонь], они должны взорваться, но в этом году этого не произошло. Нехороший признак.

Уставшие и разбитые, мужчины, пошатываясь, поднялись по лестнице к дороге, пообещав Аризапане, что после долгого ночного отдыха они вернутся на следующий день рано утром, чтобы закончить работу – с божьей помощью.

К половине девятого утра отдохнувшие рабочие начали занимать свои места на опорах. Вскоре они перебросили через каньон два троса с перилами и уложили их в желобки, за долгое время протершиеся в камне. Четыре общины ожидали, что мост будет восстановлен к сумеркам, и в звенящем воздухе Анд чувствовалось напряжение. Но когда Аризапана глотнул сброженной кукурузной чичи и оценил успехи команды, он осторожно улыбнулся. «Работаем вместе, – сказал он. – У нас все получится». Затем он отломил сосновую веточку и велел группе мужчин собрать 30 веток с близлежащих кустов, точно такой же длины, как у него. Они с Кальо Тапиа закрепят их в основании моста по ходу плетения, чтобы те служили поперечными балками для стабилизации пола. Чтобы натянуть толстый трос Коллана-Кеуэ, Аризапана приказал двум десяткам помощников перейти с противоположного берега на его сторону, и, когда оглушительные команды «Взяли!» эхом отражались от стен каньона, 100 человек наваливались со всей силой.

Когда спустя несколько часов два помощника андского священника положили в потрескивающий костер окровавленное овечье сердце, казалось, что апус наконец-то смирились с появлением нового моста: торнильерос каким-то образом удалось закрепить огромный трос в кольце, и Аризапана, уже едва хрипя, призвал оставшиеся силы команды подтянуть четыре троса, чтобы они образовали ровную дорожку. Когда поручни и основание были установлены, мастеру моста и его ученику оставалось только встать над ущельем. Кальо Тапиа первым шагнул в пустоту. Он осторожно опустился по четырем тросам на дальнем берегу реки и начал привязывать веревки от поручней к несущим тросам, сплетая ограду со своей стороны моста. Затем настала очередь Аризапаны: среди моря рабочих в сомбреро я заметил человека в желто-красном чульо. Он медленно сошел со скалы, встал на тросы, а затем быстро оглянулся на берег. Но это был не Викториано, а его сын Юрий.

За несколько дней до этого Викториано сказал мне, что, как и его отец, он благословит на этот труд Юрия или Видала, только когда они проявят себя. Сейчас выпал шанс Юрию. Пока Кальо Тапиа связывал, балансировал и медленно двигался вперед с плавностью канатоходца, Юрий изо всех сил пытался дотянуться до канатов над головой, замирая каждый раз, когда тросы под ним ходили ходуном. Через некоторое время несколько торнильерос оглянулись на Аризапану, который спокойно наблюдал за происходящим, стоя у опоры. Затем мастер моста надел чульо, перекинул через каждое плечо по золотому мотку веревки и подошел к краю обрыва. Не говоря ни слова, он решил, что с его сына хватит. Время Юрия наверняка еще придет, но не в этом году.

Наблюдать, как кто-то делает то, чего не умеет почти никто в мире, – это поистине уникальный опыт. Это как подсмотреть тайну. В одной из наших первых бесед я спросил Аризапану, что происходит в его голове, когда он стоит там, на высоте семи этажей над Апуримаком. Глубоко вздохнув, он ответил:

– Я полностью сосредоточен, абсолютно спокоен. Я не думаю ни о своем отце, ни о предках, ни о реке. Мой долг – сделать идеальный мост.

Наблюдая за его работой, я понял, что он имел в виду. Здесь нет места импровизации или сентиментальности; это древний танец, который руки мастера повторяют раз за разом, пока он не становится второй натурой: дотянуться, связать, согнуть, передать, закрепить, повторить. Эта хореография дана ему от рождения, она – его идентичность, но она не принадлежит ему. Как и все чакакамайоки до него, Викториано следует за своим призванием – служить обществу. Когда ты – одна травинка, связанная с тысячами других, ты никогда не бываешь по-настоящему одинок. Возможно, именно поэтому одинокий мастер моста продолжает работу.

За десять минут двое мужчин продвинулись, сплетая траву, на метр вперед, и через каждые несколько шагов Аризапана и Кальо Тапиа прикрепляли к основанию моста деревянную поперечную балку. Чем дальше они удалялись от края каменной опоры, тем сильнее раскачивался мост. Никто не осмеливался разговаривать, и тишину нарушал только шум бегущей внизу реки. Каждое движение Аризапаны и Кальо Тапиа заставляло тросы вибрировать и ощущалось человеком на противоположной стороне вдвое сильнее. Когда по каньону пронесся ветер, заставив тросы качнуться взад-вперед, мастер и его помощник даже выронили свои веревки и попытались вместе восстановить равновесие. И только я начал отворачиваться, опасаясь увидеть худший из исходов, Аризапана повернулся к соседнему утесу, откуда я наблюдал за происходящим вместе с другими жителями деревни, закрыл глаза и улыбнулся. Он живет ради этого.

Через два часа после начала работы их ноги уже почти соприкасались в центре моста. Прежде чем солнце скрылось за горами, оно отбросило тени Аризапаны и Кальо Тапиа на стену каньона – два силуэта, медленно сближающиеся в танце под колеблющимися струнами, как марионетки в человеческий рост. Когда Аризапана закрепил последнюю поперечину, Кальо Тапиа помог ему подняться на ноги. Мастер моста выпрямился, поднял глаза к небу и закричал: «Hailli Huinchiri! Hailli Quehue!» («Да здравствует Уинчири! Да здравствует Кеуэ!»), а толпа притихших зрителей, выстроившихся по обе стороны каньона, вторила ему. Вскоре мужчины из Чокайуа расстелили на мосту настил из веток, перевязанных полосками воловьей кожи, чтобы на канатах не скользили ни ноги, ни копыта. На этом строительство Кэсуачака было завершено. Женщины спустились с грунтовой дороги, чтобы найти внизу своих мужчин, а рабочие вместе со своими семьями пошли на другой берег по новому мосту.

Вскоре на ночном небе высыпали звезды, и среди веселой толпы я заметил Викториано, который молча стоял в стороне рядом с Юрием. Его руки были изранены. Он сказал, что после двух часов балансирования на плетеных тросах едва способен переставлять ноги. Я не мог не задаться вопросом, сколько еще лет осталось в запасе у мастера моста, и вдруг осознал, насколько я потрясен его самопожертвованием. То, как он и Кальо Тапиа рискуют жизнью, чтобы продолжить традицию, соединяющую века, империи и сообщества, оказалось одним из самых потрясающих зрелищ за всю мою жизнь, и я сказал ему об этом. В ответ на мое признание он опустил глаза, улыбнулся несколько смущенно, а затем снова поднял взгляд и стал искать кого-то в темноте. За несколько дней до этого он сказал, что надеялся на возвращение в Уинчири старшего сына, Видала, к ремонту моста, и когда он осматривал толпу, я увидел в его глазах нотки грусти. Когда Викториано снова посмотрел на меня, я спросил Юрия, что он чувствует, наблюдая, как его отец плетет Кэсуачака. Юрий обнял Викториано и ответил:

– Я люблю своего отца. Я могу только надеяться, что когда-нибудь стану таким же человеком и таким же чакакамайоком, как он.

Я никогда раньше не видел, чтобы мастер моста бурно проявлял эмоции, но тут его лицо вспыхнуло. Возможно, призвание Аризапаны – служить обществу, но я знал, что самое важное в его жизни – это сыновья и мост, за которым он ухаживает, как за еще одним сыном. В тот вечер я был последним, кто прошел по Кэсуачака. Когда я сошел с каменной опоры, было так темно, что я не видел Апуримака; я только слышал его – невидимый призрак, несущийся, как ветер, где-то подо мной. Я ухватился обеими руками за толстые перила и ступил на неровную, выложенную ветками опору, ориентируясь на сияние луны, которая направляла каждый мой осторожный шаг. По правде говоря, было невыносимо жутко. Мост не только раскачивался взад-вперед от ветра, но и с каждым шагом сперва прогибался вниз, а затем снова вздымался вверх, как волна. Будто пытаешься идти по канату, проложенному по водяной кровати. Единственное, что не давало мне повернуть назад, – это осознание, что Аризапана и его предки-инки уже сотни лет надежно соединяют землю и небо.

Каждый год на следующий день после завершения строительства моста тысячи людей со всего плато собираются на склоне Уинчири, чтобы потанцевать, пообщаться и отпраздновать обновление Кэсуачака и самой жизни. Когда я тем вечером медленно переходил по мосту с одной стороны на другую, я знал, что, скорее всего, никогда больше не увижу Аризапану. У каждого начала в Андах есть конец, у каждой силы – противостоящая сила. Человек, который объединяет эти сообщества, живет в полном одиночестве. Без него не обходится ни один праздник, но он больше не может выносить вечеринки. На следующий день звучали речи и тосты, шла вечеринка, но я так и не нашел среди этого веселья мастера моста. Мне хочется думать, что он вернулся в свой саманный дом, смеялся с Юрием, ждал Видала и надеялся, что его шрамы заживут и он сможет сплести Кэсуачака и в следующем году.

4

Самая редкая паста в мире

Мы – испанцы, африканцы, финикийцы, карфагеняне, римляне, арабы, пизанцы, византийцы, пьемонтцы… Мы – древняя земля долгого молчания, широких чистых горизонтов, темных растений, гор, выжженных солнцем и местью. Мы – сардинцы.

Грация Деледда, «Мы – сардинцы»

Каменистая тропинка открывалась с каждым новым шагом. Бурая земля сливалась с ночной тьмой там, куда не доставал свет наших фонариков, и эта тьма поглощала нас целиком, как будто стараясь удержать на месте. В четыре часа утра было довольно прохладно. Шел пятый час, как мы вышли из беленой церкви в городке на вершине горы – 400 паломников, тихо дрейфующих в темноте в поисках света. Но через 15 километров мы не прошли и половины пути, зато почти перестали различать темноту и свет, землю и небо, а заодно и понимать, где находимся, – только тени, тишина и неотвратимое ощущение окружающей нас Сардинии.

Мутные силуэты ободранных пробковых деревьев и разросшихся колючих груш выстроились вдоль пастушьей тропы. Скрученный можжевельник, терзаемый вековыми мистралями, торчал из-под гранитных валунов. В воздухе витало дыхание дикого фенхеля и мирта, растущего из средиземноморского маквиса^[11]. Цветущие свечи асфоделии освещали ночь белыми лепестками. Где-то справа раздавался звон овечьих колокольчиков, свидетельствующий о том, что за нами наблюдают. Гор я не видел, но чувствовал, что они окружают меня со всех сторон – как и раскинувшийся внизу извилистый лабиринт черных пропастей. Еще несколько часов назад мы вышли с асфальтовой дороги на потрескавшуюся грунтовку и дальше двигались в тихом одиночестве, полагаясь на звук шагов. Скрежет гравия сменился хлюпаньем грязи, которое перешло в журчание холодного ручья, а затем тропа резко накренилась, и мы стали подниматься по осыпающемуся косогору. В конце очередного подъема я оглянулся через плечо и оценил масштабы нашего маршрута. Мы были крошечным созвездием вспышек, неуклонно движущимся на фоне океана звезд.

И тут меня схватила чья-то рука. Это был Паоло Ладу, шестидесятилетний проводник, который ходит по этой тропе с тринадцати лет. «Первый раз такое вижу», – сказал он, сжимая мое плечо для поддержки. За несколько месяцев до этого по долине пронесся циклон, обрушив лавину камней и бурелома на хребет, по которому мы поднимались. Поход вскоре превратился в карабканье по веткам, но на мне хотя бы были ботинки. Ладу же морщился от боли, босиком поднимаясь по склону, прыгая с камня на камень точно так же, как он делал это дважды в год на протяжении последних 47 лет. Тех, кто преодолеет этот мучительный поход, в награду ждет миска пасты – но такой, которую не назовешь обычными макаронами. И пока я искал сцепление с рыхлой сыпучей поверхностью, единственное, что тянуло меня вперед, – это обещание, что Ладу ведет меня к этому угощению.

 – Мы должны пройти через тьму, чтобы получить благодать, – сказал Ладу, переводя дыхание. – Вот что для нас су филиндеу – благодать.

Вдали от лазурных морей скалистые внутренние районы Сардинии представляют собой суровое лоскутное одеяло из глубоких складок и непроходимых горных массивов, в которых сохранились некоторые из древнейших европейских традиций. Жители здесь до сих пор говорят на сардо, самой близкой к латыни живой форме языка. Бабушки настороженно смотрят на чужаков из-под черных вуалей. А на втором этаже скромного многоквартирного дома в столице провинции Нуоро маленькая 69-летняя женщина по имени Паола Абраини каждый день просыпается в семь утра, надевает фартук и начинает готовить су филиндеу – редчайшую пасту в мире. «Su filindeu» означает «Божья пряжа», и на планете ее умеют делать только три женщины кроме Паолы: две ее племянницы и невестка. Все они живут в этом отдаленном городке, расположенном между парящей вершиной Монте-Ортобене и зубчатыми скалами Монте-Корраси. Приготовление су филиндеу настолько сложно и трудоемко, что на протяжении сотен лет единственным способом отведать священное блюдо было ночное паломничество протяженностью в 33 километра, из Нуоро в одинокое сельское святилище за деревней Лула на праздник Сан-Франческо, день Святого Франциска, который проводится раз в два года. Именно ради этого я и приехал.

Никто не помнит, как и почему женщины в Нуоро начали готовить су филиндеу, но вот уже более 300 лет рецепт и техника приготовления передаются только через женщин семьи Абраини, каждая из которых тщательно хранит его, прежде чем научить своих дочерей. Однако меня пригласили в дом Абраини, я неожиданно оказался на ее кухне, наблюдая за тем, как она превращает муку в филиндеу. Впрочем, я был не первым ее гостем. Несколькими годами ранее команда инженеров из Barilla, самой известной в мире компании по производству макаронных изделий, приехала посмотреть, смогут ли они воспроизвести технику Абраини с помощью технических устройств. Им не удалось. После слухов о секретной сардинской пасте в дверь Абраини постучался Карло Петрини, основатель Slow Food International. Затем к ней явился знаменитый шеф-повар Джейми Оливер, чтобы узнать, не может ли она научить его готовить это блюдо. После двух часов сплошных неудач он поднял руки вверх и сказал: «Я готовлю пасту уже 20 лет и никогда не видел ничего подобного… Это просто неприлично красиво. Это одна из самых красивых вещей, которые я когда-либо видел».

– Многие говорят, что у меня есть секрет, который я не хочу раскрывать, – с улыбкой говорит Абраини, облокотившись на кухонный стол. – Но секрет находится прямо перед вами. Он в моих руках.

Су филиндеу делают, растягивая и сворачивая кончиками пальцев манное тесто в 256 идеально ровных нитей, а затем укладывая эти тонкие волокна по диагонали на большую круглую рамку замысловатым трехслойным узором. В завершенном виде каждая рамка превращается в решетку из тончайших макаронных нитей, настолько нежных и ровных, настолько хитроумно переплетенных, что они напоминают кружево. Хотя считается, что само блюдо появилось еще до праздника Сан-Франческо (самого важного события года в Нуоро), который отмечается два раза в год, за последние несколько столетий оно настолько прочно связалось с майским и октябрьским праздниками, что для многих сардов су филиндеу – это сам Сан-Франческо.

– Су филиндеу – это больше, чем еда, это священное блюдо, – говорит Антонио Коседду, священник, который следит за праздником и благословляет су филиндеу, предлагаемый паломникам в густом супе из бараньего бульона и свежего сыра пекорино. – Как нельзя провести мессу без причастия, так нельзя провести праздник Святого Франциска без су филиндеу.

Я приехал за три дня до начала майского праздника, и Абраини только что закончила готовить 100 килограммов этого продукта. Для этого она работала по пять часов каждый день в течение двух месяцев подряд, но этого все равно было недостаточно, чтобы накормить шесть тысяч паломников со всей Сардинии, которые, как ожидается, прибудут в святилище во время девятидневной новенны^[12]. Поэтому две племянницы Абраини, живущие в нескольких минутах ходьбы от ее дома, занялись приготовлением еще сотни килограммов.

Несмотря на свою удивительную сложность, су филиндеу очень прост.

– В нем всего три ингредиента: пшеничная мука грубого помола, вода и соль, – говорит Абраини, энергично вымешивая тесто на маленьком кухонном столе. – Но поскольку все делается вручную, самый важный ингредиент – это трудолюбие.

Каштановые волосы Абраини собраны в хвост, на ней бело-голубой фартук, футболка-поло и серый сарафан до щиколоток. Она терпеливо объясняет, как тщательно вымешивает тесто, пока оно не достигнет консистенции, напоминающей глину для лепки. Затем она делит тесто на более мелкие части и скатывает из них колбаски. Потом наступает самое сложное – процесс, который она называет «понять тесто руками». Если она чувствует, что тесто нужно сделать более эластичным, она окунает кончики пальцев в миску с соленой водой. Когда тесту не хватает влажности, она опускает их в отдельную миску с обычной водой. Как и во многих других рукотворных чудесах, единственный «секрет» – в осязании, невидимом инстинкте, сформированном тысячами повторений до тех пор, пока он не вливается в жилы, как сама память.

– Чтобы понять технологию, могут потребоваться годы, – сияет она. – Это как будто играть с собственными руками. Но как только вы достигаете понимания, происходит волшебство.

Когда тесто обретает нужную консистенцию, Абраини берет одну из колбасок, потом растягивает ее и складывает вдвое, сжимая концы будущего филиндеу в ладонях, как пластилин. Затем она размашистыми движениями тянет болтающийся U-образный кусок теста вниз, подхватывая кончики обратно на ладони, но при этом каким-то образом сохраняя тонкие нити в целости. Она повторяет эту последовательность плавных движений восемь раз, и с каждым движением пряди становятся все тоньше и тоньше. Один пласт превращает в два, два пласта – в четыре пряди, четыре пряди – в восемь нитей. После восьми последовательностей у нее в руках оказывается 256 ровных нитей, каждая примерно в два раза тоньше, чем «волосы ангела»^[13]. Она аккуратно укладывает съедобную вышивку на круглую основу-рамку, один слой на другой, крест-накрест, снимая пальцами излишки по краям, а затем повторяет процесс снова и снова.

После того как Абраини выложила три слоя на рамке, я отправился за ней мимо стоящих на кухне мешков с мукой высотой по колено на балкон, где она аккуратно разложила круглые заготовки на столе, чтобы просушить их на сардинском солнце. Она объяснила, что каждый пласт должен сохнуть под солнечными лучами не менее трех-четырех часов, поэтому она обычно начинает готовить тесто с раннего утра. Через несколько часов слои затвердели, превратившись в тонкий гобелен из белых нитей, напоминающих шелковую пряжу. Затем Абраини разломала круглые листы на куски и упаковала их в коробки. Команда поваров, назначенная настоятелем праздника, отправляла разломанные филиндеу в котел с кипящим бульоном из баранины, приправленным луком, вялеными томатами, сельдереем, морковью, солью и щедрыми порциями свежего пекорино, чтобы угостить паломников, как только они прибудут в святилище.

– Филиндеу – это то, что существует с начала времен. Это то, что умеют делать немногие из нас и единицы во всем мире. Вы нигде больше не найдете такой пасты, – говорит Абраини, и ее темные глаза сияют от восторга. – Знаете, для меня счастье – просто уметь готовить су филиндеу. Я влюбилась в это блюдо с первого раза, как только увидела, и с каждым днем влюбляюсь все сильнее.

Но после более чем трех веков существования одного и того же матрилинейного семейного древа сохранить эту «Божью пряжу» для будущих поколений может помочь только чудо. Лишь одна из двух дочерей Абраини знает основы техники изготовления, но ей не хватает страсти и терпения своей матери. Ни у одной из дочерей Абраини нет детей. Трем другим женщинам в семье Абраини, продолжающим традицию, уже за 50, за 60 и за 70 соответственно, и им еще предстоит найти желающих преемников среди своих собственных отпрысков.

– Это один из тех продуктов питания, риск исчезновения которых исключительно высок, потому что это одна из самых сложных в приготовлении паст, – говорит Рафаэлла Понцио, главный координатор «Ковчега вкуса», проекта «Slow Food International», который представляет собой общественную инициативу по сохранению кулинарных традиций в мире путем «сбора небольших высококлассных производств, которые являются достоянием культуры, истории и традиционных ремесел всей планеты»^{88}. – На сегодняшний день в каталог проекта внесено более 6 300 наименований, которые варьируются от макаронных изделий «чекме», изготовленных на единственной мельнице в Фоче (Турция), до поджаренных волокон «катта», которые готовят женщины в Тимбукту, скатывая тончайшие нити пшеничной муки пальцами, и китайской рисовой лапши «ту чжа», придуманной во времена династии Мин и на изготовление которой может уйти 20 дней. Однако ни одна другая паста на Земле не производится таким малым количеством умельцев, как су филиндеу, что делает ее одновременно и самой редкой в мире, и находящейся под угрозой исчезновения.

– Сохранение су филиндеу – это не только вопрос кулинарного искусства, но и части культурной идентичности, – говорит Понцио.

Если при сардинцах упомянуть су филиндеу, они испытывают нечто вроде тихого благоговения.

– Это блюдо настолько странное, замысловатое, красивое, что на самом деле оно и не паста вовсе – утверждает Джованни Фанчелло, местный журналист и автор нескольких книг о сардинской кухне. – Паста – это еда, которую вы едите регулярно, а это блюдо – нечто более древнее и глубокое, напоминающее нам о том, кто мы.

На самом деле, если взглянуть на долгую и запутанную историю Сардинии и осознать, насколько сильно ее характер связан с пасторальными корнями, становится понятно, что су филиндеу – это не просто нити, связующие фестиваль в единое целое, но символ самой Сардинии. А если задуматься о том, что представляет собой эта паста и скольких людей она затрагивает, то становится ясно, что на карту поставлено выживание сурового характера и непоколебимого духа целого острова.

В 1921 году Д. Х. Лоуренс, проколесив три дня на паровозе по гористой местности Сардинии, написал, что остров находится «за пределами цивилизации» и что это земля, «затерянная между Европой и Африкой и ничему не принадлежащая»^{89}. До ближайшего материка – 178 километров, к Тунису ближе, чем к Италии: ни один другой остров не заброшен в Средиземное море так далеко, как Сардиния, и этот факт исторически определил его уникальный характер и заинтриговал меня в тот же миг, как я увидел его на карте.

Когда мне было пять лет, моя семья переехала в дом в Мэриленде, где по соседству жила неаполитанская женщина лет пятидесяти по имени Мария. Она была неравнодушна к маленьким детям, а мне нравилось, как она разговаривает, поэтому я стал напрашиваться в ее скромный домишко, чтобы учить итальянский. Уроки языка вскоре переросли в полноценное культурное погружение, и я регулярно возвращался домой весь в пятнах от томатного соуса. Однажды, когда мне было лет восемь, Мария показала мне карту Италии. Она была заполнена маленькими картинками, представляющими каждый из двадцати итальянских регионов: пицца символизировала Калабрию, Колизей – Лацио, винный бокал – Тоскану. Но одно большое место на карте, почти за пределами страницы, оставалось пустым.

– А там что? – спросил я, указывая на ничем не отмеченный остров в форме подошвы, дрейфующий в синем море.

– Не знаю, – ответила Мария. – Овцы? – Даже для итальянцев это был некий абстрактный вопрос.

Я продолжал появляться в доме Марии каждую неделю, пока не поступил в колледж. Я специализировался на итальянском языке, изучал социо-лингвистику в Сиене, а после окончания колледжа работал гидом, водил студентов по стране. Вскоре я побывал во всех итальянских регионах, кроме одного – того самого, стоящего под вопросом, о котором время и картографы как будто забыли. Поэтому я взял свой дневник, сел на паром до Сардинии и в итоге задержался там на несколько лет, чтобы вести колонку об острове для римского журнала и составлять путеводитель для британского издательства. С тех пор я постоянно возвращаюсь сюда, и оказалось, что Мария была права: на Сардинии очень много овец (по две на каждого из 1,65 миллиона жителей на втором по величине острове Средиземноморья, если быть точным).

Сардиния бесспорно кажется чем-то очень далеким и необычным – это понимаешь довольно быстро. Она – единственный регион Италии, жители которого конституционным законом признаны этнически отличным от остальной части страны народом. Это автономный регион с собственным президентом, правительством и официальным языком. Жители считают себя в первую очередь сардинцами и во вторую – итальянцами, а материковую Италию называют il continente (континент). Это место, которое на протяжении тысячелетий находилось в самом центре западной цивилизации, но при этом на достаточном от нее отдалении, чтобы помнить о вещах, о которых весь остальной мир забыл.

Как и многое другое на этом острове, сама Сардиния очень древняя. Геологически она появилась раньше Италии и представляет собой один из самых древних участков суши в Европе, что придает ему несколько мистический, даже толкиеновский характер. На острове находится более двух тысяч высеченных в скалах камер времен неолита, называемых «домами фей» (domus de janas); 800 мегалитических могил, известных как «гробницы гигантов» (tombe dei giganti); и более семи тысяч массивных каменных башен-нураги, построенных между 1600 и 1000 годами до нашей эры одним из самых развитых, хотя и загадочных, обществ бронзового века – нурагической цивилизацией. Эти усеченные крепости не встречаются больше нигде на Земле, и, хотя их происхождение и назначение до сих пор практически не определены, большинство археологов считают, что изначально они строились как территориальные ориентиры между кланами. Забравшись на одну из них, практически всегда можно увидеть другую, и это заставляет экспертов полагать, что они образовывали эдакую остроумную коммуникационную сеть по всей Сардинии, которая положила начало зарождающейся сардинской идентичности. Сегодня эти доисторические башни все еще встречаются по всему острову, и они стали таким же символом Сардинии, как ее еда, вышитые вуали и костюмы с плиссированными юбками, характерные для каждой деревни, и язык сардо^{90}.

Примерно к 1000 году до н. э. строители нураги использовали башни для срочного оповещения жителей всего острова: к нему стали время от времени подходить иностранные корабли, причем вскоре это явление превратилось в тенденцию. Стратегическое положение Сардинии на перекрестке путей ближневосточных, африканских и европейских держав привлекло не один десяток захватчиков, которые бросали якорь в ее чистых, как слеза, бухтах, превращая побережье острова в культурный пазл. С 2007 по 2009 год я жил в Кальяри, столице Сардинии, городе, который многое может рассказать о бурной истории острова. Он был основан в 814 году до нашей эры и доныне является одним из старейших постоянно населенных мест в Италии. А ведь начиналось оно как финикийское поселение, расширенное карфагенянами, с римским амфитеатром, купольными византийскими церквями, которые были разграблены арабскими пиратами, укрепленной пизанской стеной, испанскими сторожевыми башнями и неоклассическими дворцами, построенными герцогами Савойскими. И после всего этого Кальяри окончательно перешел под контроль Италии. В результате, хоть Сардиния известна своими голубыми пляжами на Карибском берегу, тысячи лет иностранных набегов и правителей привели к тому, что сами сардинцы традиционно поворачивались спиной к морю, опасаясь тех, кто придет их эксплуатировать. Даже сегодня по всему острову разносится эхо древней пословицы: «Furat chi beit dae su mare» («Тот, кто приходит с моря, приходит грабить»).

История же Сардинии в целом – это вечное сопротивление постоянному натиску захватчиков. Когда на их белоснежные пляжи один за другим, подобно волнам, совершались набеги завоевателей, сардинцы сумели сохранить свою самобытность и совершенно независимый дух, найдя убежище в неприступных глубинах острова – суровом ландшафте гранитных скал, скрытых карстовых пород и усыпанных валунами каньонов. На протяжении сотен лет, пока пунические и римские войска продвигались все дальше и дальше вглубь острова, потомки нурагической цивилизации использовали лабиринты коридоров своих замков для партизанских вылазок против наступающих врагов. В результате, несмотря на 700 лет господства на побережье, римлянам так и не удалось завоевать или даже покорить скалистое ядро Сардинии. Пережив шестнадцать восстаний хитрых горцев-островитян, римский оратор Цицерон назвал эту местность Барбарией за свирепость ее жителей, похожих на варваров «в одеждах из грубой шерсти», а после римляне отступили^{91}. Спустя почти две тысячи лет это название стало звучать как «Барбаджа», а суровое и непокорное сообщество одиноких деревень, упирающихся в вершины гор Дженнарженту и Супрамонте, до сих пор определяет такой же суровый и непокорный нрав всего острова. Во многих отношениях Барбаджа – это духовное сердце Сардинии, а Нуоро – ее географический и культурный центр. Внушительные горные массивы служили естественным бастионом этой местности, фактически создавая остров внутри острова, где и сохранились древние обряды коренных жителей Сардинии.

В городе Десуло люди поклонялись дереву и камню вплоть до средневековья. До 1950-х годов во многих деревнях была пожилая женщина-колдунья, известная как агаббадора (от команды на сардо «accabbadda!», что означает «кончай его!»), которую вызывали к смертному одру человека, чтобы избавить его от страданий одним ударом молотка по голове. По всей Барбадже я видел пастухов в шерстяных плащах, которые собирались в плотный круг с опущенными головами и лицами, освещенными пламенем костра, при этом они торжественно распевали cantu a tenòre – серию печальных пасторальных стихов, традиционно исполняемых глубоким гортанным голосом, еще с тех времен, когда все люди знали только четыре звука, которые имитирует каждый певец: блеяние овец, мычание скота, шум ветра и зов пастуха. А в нескольких минутах езды к югу от Нуоро, в городке Мамойяда, я наблюдал, как каждый январь мужчины перевоплощаются в чудовищ, надевая угрожающие маски из черной кожи, темные туники из овчины и пристегивая к спине килограммов по 30 коровьих колокольчиков. Ночью они медленно тащатся, ссутулившись, по улицам, а заканчивается это серией синхронных конвульсий, и их медные колокольчики заходятся в громоподобном трезвоне. Эти существа называются мамутонес (mamuthones). Они являются каждую зиму с таких давних времен, что никто уже толком не знает, откуда пошла эта традиция, что означает само слово, – но многие сардинцы полагают, что действо отсылает к неким доисторическим обрядам экзорцизма^{92}.