Текст книги "Хранители чудес"

Автор книги: Элиот Стайн

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 24 страниц)

Мохан научился ремеслу каннади в одиннадцать лет у своего деда, Кришны Ачари (который также является дедом Сельвараджу и позже обучал его). В то время Кришна был одним из немногих, кто умел делать зеркала, поэтому он организовал курс обучения для десяти детей аранмульского рода Вишвакарма, чтобы традиция сохранилась.

– Из десяти учеников ремесленного класса полный секрет открылся только мне, – говорит Мохан с мягкой непринужденностью. – Мой дед обучил всех разным этапам производства зеркал, но он никогда не давал полного рецепта кому-то одному. Мастер дает подсказки своим ученикам, и если они действительно заинтересованы в обучении, то ради новых знаний всегда двигаются дальше. Мне было интересно, так что я прошел весь путь и сделал все возможное, чтобы передать эту традицию дальше, как хотел мой дед.

Даже после изучения секретной формулы Мохану потребовалось несколько лет, чтобы овладеть ремеслом. Ради экономии он делал собственные инструменты, и в конце концов смог открыть небольшой магазинчик возле храма, где продавал каннади.

– Тогда [в 1960-х годах] квадратное зеркальце шириной в два с половиной сантиметра продавалось за десять рупий. – Он улыбнулся. – Сегодня то же самое стоит две тысячи рупий.

Мохан десятилетиями спокойно продолжал работать в своей маленькой мастерской, но в 1990 году, когда людей как будто перестали интересовать палящая жара, долгие рабочие часы и изнурительный труд, необходимый для изготовления зеркал, производство каннади снова оказалось на грани исчезновения.

– Мы понимали, что ремесло вот-вот исчезнет, поэтому, чтобы возродить его, кто-то из нас должен был обучить следующее поколение, – сказал Мохан. – За это взялся только я.

Мохан отобрал десять учеников из общины Вишвакарма, обучил их и во второй раз в своей жизни обеспечил выживание Аранмула каннади.

В последующие годы Мохан путешествовал по южной Индии, представив Аранмула каннади на более чем 150 выставках и повысив его популярность за пределами Кералы, на благо всех алхимиков Вишвакарма. А в 2001 году Мохан однажды отправился на рынок за металлом для зеркал, и рикша, в которой он ехал, перевернулась, придавив его, сломав позвоночник и парализовав его на четыре месяца. Мохан три года был прикован к постели, но не терял надежды, что однажды сможет вернуться к изготовлению зеркал. После нескольких лет реабилитации Мохан в конце концов обрел достаточно сил, чтобы ходить, пусть даже с болью и прихрамывая, и снова принялся самостоятельно отливать, отбивать и полировать каннади. Он также продолжал учить других, и за годы, прошедшие после несчастного случая, он обучил всех членов семьи, кто обратился к нему с искренним желанием учиться.

Затем пришли дожди. Мохан рассказал мне, как в августе 2018 года сидел там же, где мы сидим сейчас, и наблюдал, как рисовые поля за его домом медленно затопляются. Когда вода поднялась, он увидел соседей, бегущих к возвышенностям, но поскольку был маломобилен, то фактически оказался заперт в своем доме. Когда вода уже доходила Мохану до пояса, пришли двое мужчин, подняли пластиковый стул, с которого Мохан не мог встать, и отнесли его в дом на холме, где он пробыл восемь дней. Когда он вернулся домой, его самодельные инструменты и отполированные каннади были настолько повреждены, что он продал некоторые из них на металлолом, а остальные раздал многочисленным мастерам, которых обучал, – труд всей его жизни смыло в одночасье водой.

За три года, что Мохан был прикован к постели, он не появлялся в мастерской. В результате, в отличие от других изготовителей каннади в Аранмуле, в 2018 году он так и не получил ни копейки от правительства или благотворительных организаций, потому что во время наводнения не занимался бизнесом. Мохан рассказал, что в годы, предшествовавшие пандемии, спрос на каннади из Аранмулы был выше, чем когда-либо, а цены превышали все, что он мог бы заработать за период обездвиженности. Между тем, сейчас он и его жена живут на ежемесячную пенсию в 3 200 рупий (38 долларов) и государственный паек из 20 килограммов риса. Лишь несколько его бывших учеников, например Мурукан, все еще приходят проведать его, хотя сам он уже много лет никого не учит. Пожалуй, наиболее душераздирающая часть истории – это когда Мохан и его жена вернулись домой после наводнения и к своему недоумению обнаружили, что на их стене остался нетронутым один-единственный каннади его работы – как проблеск света среди руин. Правда, за несколько недель до моего появления кто-то спросил Мохана, не осталось ли у него зеркал на продажу.

– Нам нужны были деньги, – сказал он. – Поэтому зеркало со стены я продал.

Я не мог не спросить Мохана о горькой иронии всего этого. Он посвятил свою жизнь обществу и ремеслу, спас традицию от исчезновения, бесплатно обучал ею других, но так и не воспользовался спросом, который сам же и помог создать. Это казалось неправильным. Однако Мохан смотрит на свою ситуацию со спокойной верой в карму, которая глубоко тронула меня и подтвердила все, что я узнал о преемственности, возрождении и понимании общей картины через собственное изображение.

– Если бы раньше популярность каннади была такой же, как сейчас, я бы получил выгоду, да, – сказал он, соединяя кончики большого и указательного пальцев в индуистском жесте осознанности и истины. – Я самый нищий из всех, кто делает каннади. У меня нет ни нормального дома, ни возможности передвигаться, в то время как остальные пользуются всеми благами. Но я начал учить людей, чтобы это ремесло не умерло и чтобы другие могли зарабатывать на жизнь. Даже если сейчас я не могу извлечь никакой выгоды, я чувствую себя полноценно, зная, что другие могут и будут это делать.

Той ночью меня снова разбудили раскаты грома и стук огромных дождевых капель о дверь. Я вышел на балкон, но на этот раз не потянулся к дождю, а отпрянул от него и молча сидел, вглядываясь сквозь черноту в берега Памбы. Как и в случае с Моханом, меня не покидала горькая ирония моего положения. Я приехал в Кералу, чтобы почтить традицию, но, преодолев 13 500 километров на пожирающем огромное количество топлива самолете, я вносил непосредственный вклад в то, что вскоре может смыть ее. Гораздо проще было сосредоточиться на полном надежды взгляде, который бросал на меня каждый мастер, когда узнавал, что кто-то – кто угодно посторонний – хочет не просто изучить их ремесло, но также понять источник их гордости и глубину их боли. Но не признать свою роль в том, что я способствовал обоим этим явлениям – значит не увидеть всей правды, которая смотрит на меня в ответ. Нельзя отделить намерение от следствия, хорошее от плохого. Все едино. Можно путешествовать, познавать мир, влюбляться в него и призывать других заботиться о нем, одновременно нанося ему вред.

На следующее утро я получил неожиданное сообщение из офиса магистрата. Бывший посол Индии в Нидерландах был в городе, и Айер хотела, чтобы я встретился с ним перед отъездом. Я быстро нашел последнюю свежую рубашку, и через 30 минут мы сидели под высоким потолком во дворце Айер. В Индии окружной магистрат отвечает за то, как регион расходует свои деньги. В штате Керала на них также возложена особая обязанность – управлять плотинами штата и решать, открывать ли их во время чрезвычайных ситуаций. Во время беседы Айер с послом стало ясно, что она испытывает огромное давление. За несколько недель до моего приезда практически безостановочный ливень привел к масштабным наводнениям, и многие жители Патанамтхитты опасались, что стоят на пороге новой катастрофы. Айер отметила, что в отличие от Нидерландов, где сеть дамб и плотин является вопросом национальной безопасности, в Керале сочетание государственных и частных водохранилищ делает координацию ответных мер практически невозможной. Затем два представителя правительства вежливо поинтересовались у приехавшего писателя, что он думает обо всем этом.

Я сочувствовал Айер. Проблема казалась намного больше зоны ответственности любого человека, и уж точно больше моей. Я поблагодарил ее за то, что она приняла меня в разгар сезона муссонов, и перевел разговор на другую тему, в которой чувствовал себя свободнее и которую Айер могла напрямую поддержать как руководитель районного управления финансами. Я рассказал ей, что, хотя миллионы индийцев проезжают через Аранмулу, чтобы увидеть бога внутри себя в Сабаримале, они, похоже, ищут Аранмулу именно ради ее одноименного каннади. За время моего пребывания здесь стало ясно, что эта гордость Патанамтхитты не существовала бы без труда одного человека, который дважды возвращал ее практически из забвения. Я рассказал о его обстоятельствах, о том, что он получил, что потерял, как он не может работать и как о нем по большому счету забыли. Признав, что лезть в местные события – не мое дело, я повторил слова Мурукана, сказанные мне однажды вечером после многочасового рабочего дня: «Этот человек заслуживает почестей, и если вы намерены их оказать – сделайте это, пока он еще жив».

Айер любезно пригласила меня остаться на обед, но было уже поздно, а мне предстояло сделать еще два дела до отъезда из Аранмулы. Попрощавшись, я покинул дворец и вернулся в джунгли. Судхаммал знала, что я приду, и поставила на стол у своей мастерской несколько зеркал, чтобы я мог в них посмотреться. По причинам, которые я не могу до конца объяснить, за все время, проведенное в окружении каннади в Аранмуле, я так и не набрался смелости, чтобы обратить к ним лицо. Вместо этого я попросил Судхаммал выбрать то зеркало, которое, по ее мнению, лучше всего мне подойдет. Она выбрала ручной ваал каннади и аккуратно упаковала его в красную бархатную коробочку, а я отдал ей половину всех оставшихся у меня рупий.

У меня не было возможности снова найти ее дядю, но зато это могла сделать она, так что я просто попросил ее отдать оставшуюся сумму Мохану. Точно так же я поступил и с Муруканом. Я не ожидал, что получу весточку от кого-либо из правительства Патанамтхитты по поводу всего, что я сказал Айер, но несколько месяцев спустя мне неожиданно пришло письмо от секретаря местного совета по туризму. Оказалось, что министр культуры согласовал с Айер фонд помощи Мохану, а сам совет по туризму организует несколько мероприятий в его честь. Это было похоже на знак. Тем вечером я достал красную бархатную коробочку, которая так и лежала нераспечатанной под комодом в моей спальне. Вытирая с нее пыль, я вспомнил слова Мохана: «У меня нет другого пути, кроме как поверить, что каннади священен. Для создания зеркала нужно быть чистым духовно и физически. Если ты отдашь себя Вселенной и отбросишь свое эго, ты увидишь, как Он смотрит на тебя». Я медленно открыл коробку, сделал глубокий вдох и поднес каннади к лицу – не зная, где заканчивается Он и начинаюсь Я.

6

Последний плакатист Азии

Мы, тайваньцы, любопытные существа. Сироты. В конце концов, сироты должны сами выбирать себе имя и писать собственную историю. Красота сиротства в том, что оно – чистый лист.

Шона Янг Райан, «Зеленый остров»

В центре Тайнаня, на Тайване, было семь утра. К зданию подъехал на синем скутере маленький человек в розовом шлеме. Старик лет 70-ти, небольшого роста, медленно слез и, шаркая сандалиями, подошел к двери без опознавательных знаков напротив театра «Цзин Мэнь», после чего отпер ее и скрылся внутри. Через несколько мгновений он вышел, волоча по тротуару шесть квадратных холстов, каждый из которых был значительно больше, чем он сам, и прислонил их один за другим к стене. Затем он залез в боковой карман своего мешка с краской, вытащил оттуда постер фильма «Топ Ган: Мэверик» размером почти формата 27 на 40 дюймов^[16], и поднес его к глазам, внимательно изучая. Через несколько секунд он кивнул и скрылся в своей каморке – нужна была линейка. Пора за дело.

Художник опустился на зеленый пластиковый табурет в тени под металлическим навесом и разложил плакат на испачканной краской фанерке, лежащей на земле. Более часа он провел, склонившись над импровизированным чертежным столом с линейкой и синей ручкой, вычерчивая на плакате сетку из горизонтальных, вертикальных, а затем диагональных линий, которая становилась все мельче и мельче. Пожилой мастер время от времени останавливался, чтобы поправить очки в толстой оправе, вытереть пот с растрепанных черно-белых волос (стояла 32-градусная жара) и посмотреть на спешащих мимо на работу бизнесменов в костюмах. Закончив чертить на плакате идеально ровную сетку из крошечных треугольников, он покопался в другом кармане, нашел кусочек белого мела и вернулся к холстам, прислоненным к стене. Затем, с точностью архитектора и мастерством импрессиониста, художник терпеливо воссоздал ту же самую образцово ровную разметку на холстах с помощью мела, им же вырисовывая в масштабе набросок Тома Круза – очень живого, реалистичного, напряженного чего-то ожидающего. Когда стали проявляться очертания нахмуренных бровей актера, торчащая челка и оправа солнцезащитных очков-авиаторов, несколько прохожих замедлили шаг. Другие останавливались как вкопанные, глядя сначала на человека, сидящего на крошечном табурете, а затем на гигантские рекламные щиты, расположенные на фасаде театра через дорогу. Когда контуры были намечены, пришло время оживить изображение. Художник взял несколько кистей, шесть банок с краской и положил на землю еще один кусок фанеры, используя его как палитру для создания калейдоскопа оттенков из основных и дополнительных цветов.

Следующие десять часов он трудился на жаре, неспешно смешивая краски, и заполняя все шесть частей единого холста аккуратными мазками. Ближе к вечеру художник наконец отошел от своей работы, склонил голову набок и задумался. Он оценивающе оглядел налитый сталью взгляд Круза, блики солнца на складках его зеленой куртки-бомбера и тени, очерчивающие морщинки вокруг глаз и рта актера. Через несколько мгновений на лице художника появилась улыбка. «Вот и все», – тихо сказал он, ни к кому конкретно не обращаясь, кроме, может быть, актера, смотрящего на него исподлобья.

Янь Чжэньфа никогда не встречался с кинозвездами, но он нарисовал их столько, что всех и не вспомнить. Почти каждый день в течение последних 52 лет этот застенчивый, тихий художник работает в одиночку в Тайнане, старейшем городе Тайваня, увековечивая легенд кино на огромных рекламных щитах, украшающих козырьки городских кинотеатров. День за днем, час за часом он приседает на небольшой табурет, встает на колени на земле и вытягивается высоко над головой, работая в своих студиях под открытым небом, ловкими мазками изображая киноидолов в сюрреалистических, почти нуарных вспышках напряжения, страсти или гордости. Каждый написанный маслом плакат Яня – это холст, заполненный мощными взрывами, заснеженными вершинами, благородными воинами или гнусными злодеями. Слои света и тени добавляют голливудским и тайваньским актерам гламурного сияния, а легкая винтажность стиля напоминает о золотом веке серебряного экрана.

За последним портретом Круза, выполненным Янем, на стене висел фотоколлаж из десятков прошлых работ художника. Здесь был «Логан», выполненный с такой четкостью, что выпуклые вены вокруг налитых кровью глаз Хью Джекмана отражались в блеске его когтей; «Ла-Ла Ленд», где Эмма Стоун и Райан Гослинг свободно скользят на фоне панорамы Лос-Анджелеса, синхронно раскинув руки; и «Воины радуги: Сидик Бале», где пылкий Ма Чисян (он же Умин Боя) сжимает кинжал, ведя легион тайваньских воинов в бой против японских колониальных хозяев острова в 1930-х годах. После того как Янь заканчивает работу над каждым из своих фантастических портретов, он взбирается на строительные леса кинотеатра и с помощью веревки поднимает шесть панелей готовых рекламных щитов общей площадью в 20 квадратных метров на несколько этажей в воздух, чтобы повесить их на фасаде кинотеатра.

– За свою жизнь я нарисовал тысячи фильмов, но мое имя никогда не стояло в титрах, и я никогда не подписывал свои работы, – говорит он. – И все же в какой-то мере я чувствую себя частью процесса кинопроизводства.

На каждый рекламный щит у Яня уходит от десяти часов до трех дней, и, как он мне сказал, «все начинается с лица». Если ему нравится плакат фильма в цифровой печати, он воссоздает его в виде здоровенного постера и пишет его маслом. Если нет, он садится в передней части пустого кинотеатра перед первым сеансом и смотрит фильм. Затем он выносит свои холсты на улицу и соединяет свой собственный стиль с сюжетом фильма, «чтобы попытаться по-новому и достойно его представить».

За последние 24 года единственным клиентом Яня был театр «Цзин Мэнь» – старейший театр в Тайнане и единственный в Азии, где сохранилась вековая традиция вывешивать рисованные от руки киноафиши. В эпоху цифровой печати и компьютерной графики Янь – один из последних художников в мире, продолжающих ремесло, которое находится на грани исчезновения. На самом деле, только два кинотеатра по всему миру до сих пор имеют штатного художника по рекламным щитам: один в Мюнхене, в Германии, и один в Афинах, в Греции, и ни один из них не работал плакатистом так долго, как Янь.

Но пока Янь продолжает мазок за мазком вести одинокую борьбу с современностью, жизнь, проведенная за масляной живописью, нанесла тяжелый удар по зрению. Много лет назад врачи обнаружили у него серьезные повреждения сетчатки, и, хотя левый глаз удалось вылечить, правый почти полностью ослеп. Мало-помалу зрение продолжает ухудшаться. Но все же, пусть и немного медленнее, частично ослепший художник продолжает трудиться.

Как раз в тот момент, когда Янь потянулся за кистью, чтобы нанести последние штрихи на нашивку «Top Gun» на куртке Мэверика, три тайваньских истребителя пронеслись в небе над Тайнанем плотным V-образным строем. Они пикировали низко и громко, с грохотом проносясь над улицами города на высоте не более полутора километров. Затем они заходили на посадку и повторяли этот тренировочный оборонительный маневр снова и снова. С каждым пролетом люди на улицах затыкали уши и задирали головы к небу – кроме мастера, который не отрывался от своей работы.

На Тайвань я попал в поистине удивительное время. За несколько дней до моего приезда остров посетила спикер палаты представителей США Нэнси Пелоси. Несмотря на наличие собственного президента, правительства, валюты, паспорта и вооруженных сил, Тайвань поддерживает дипломатические отношения только с четырнадцатью странами – и многие из них являются крошечными островными государствами, такими как Палау, Тувалу и Маршалловы острова^{136}. Китай же считает Тайвань частью своей территории и рассматривает визиты иностранных правительственных чиновников как признание суверенитета острова. Визит Пелоси спровоцировал крупнейшую в истории демонстрацию военной мощи Китая в Тайваньском проливе. В сторону острова были выпущены баллистические ракеты, военные корабли получили распоряжение собраться у тайваньских портов, а истребители в воздушное пространство Тайваня посылались примерно 600 раз^{137}. В ответ на «бесцеремонные провокации»^{138} США Китай пригрозил полномасштабным вторжением в свою «предательскую провинцию», и многие забеспокоились, что мир вскоре может быть втянут в Третью мировую войну^{139}.

Во многом центральным вопросом в этом конфликте является вопрос тайваньской идентичности. Более 90 % жителей Тайваня связывают свои корни с материковым Китаем, но также многие тайваньцы все больше воспринимают себя отдельным народом с отдельной культурой, отличной от своего соседа, управляемого коммунистами, – как непокорную, хрупкую демократию, стремящуюся отделиться от своего старшего брата по ту сторону пролива и проложить свой собственный курс^{140}.

Переводя взгляд с истребителей в небе на летчика-истребителя, которого, склонившись к земле, рисовал Янь, я не мог не восхищаться тонкой гранью между жизнью и искусством. Но когда речь заходит о тайваньских фильмах, одно всегда формирует другое. Фактически, сама идея тайваньской идентичности и то, как люди здесь исторически воспринимают себя, неразрывно связаны с одной из самых привлекательных традиций острова: нарисованными вручную киноафишами.

Сколько существует кино, столько существуют и афиши. Когда в 1910–1920-х годах стало популярным немое кино, кинотеатры по всему миру нанимали художников, чтобы подогреть волнительное предвкушение премьер и завладеть вниманием зрителей еще до того, как они переступят порог кинотеатра. В эпоху высокого уровня неграмотности некоторые из самых первых киноафиш были вдохновлены яркими, смелыми картинками, которые использовались для зазывания людей в цирки, на ярмарки и передвижные водевильные шоу. Эти так называемые однокадровые плакаты вывешивались в стеклянных витринах внутри и снаружи кинотеатров и обычно изображали одну из самых захватывающих сцен из фильма. «Золотой век» Голливуда 1930–1940-х годов способствовал росту числа кинотеатров по всему миру, и к 1950-м годам американские киностудии начали печатать и отправлять свои рисованные плакаты в другие страны. Примерно в то же время, с появлением автомобилей, возникла бурно развивающаяся индустрия рисованных рекламных щитов на автомагистралях, заметных с большого расстояния. Кинопродюсеры поняли, что чем крупнее реклама, тем больше шансов привлечь большую аудиторию, и стали воспроизводить свои однокадровые плакаты в виде больших, привлекающих внимание изображений^{141}.

Но во многих местах, где квалифицированный труд был дешевле, чем печать на рекламных щитах, картины ручной работы продолжали украшать кинотеатры на протяжении десятилетий. Индийский Болливуд нанял три сотни художников, чтобы расписать кинотеатры страны яркими портретами принцесс и махараджей, и эти художники работали на протяжении большей части XX века^{142}. В Гане местные художники до 1980-х годов рисовали киноафиши на мешках из-под муки, которые можно было свернуть и забрать с собой, а потом снова достать к следующему фильму^{143}. В Польше одним из немногих видов изобразительного искусства, не подвергавшихся цензуре со стороны коммунистического правительства, были киноафиши, поэтому с 1950-х годов и до распада Варшавского договора в 1991 году художники, нанятые государственной компанией Film Polski, создавали потрясающие абстрактные, сюрреалистические и дадаистские афиши, которые зачастую не имели почти ничего общего с самим фильмом^{144}. А в Таиланде, Мьянме и на Филиппинах до начала 2000-х годов художники взбирались по бамбуковым лестницам, чтобы нарисовать кадры из самых запоминающихся сцен фильма, в то время как водители тук-туков ездили по улицам городов, объявляя в мегафоны о новинках кино^{145}.

И все же, пожалуй, нигде эта художественная традиция не была столь глубокой, как на Тайване, где гигантские плакаты, написанные маслом, когда-то были одними из самых впечатляющих достопримечательностей на улицах острова.

– Во времена расцвета кунг-фу и [тайваньского кино] в 1970-х годах в стране было более семи сотен кинотеатров, и почти в каждом из них работал свой художник, – говорит Чэнь Пинчуань, бывший директор Тайваньского института кино и аудиовизуального искусства. – Сейчас господин Янь последний. Он является настоящим сокровищем тайваньского кинематографа.

Как говорит доктор Роберт Жушоу Чэнь, автор трех книг о тайваньском кино и докторской диссертации о тайваньской идентичности, история кино Тайваня и его художников-плакатистов не только отражает прошлое острова, но и раскрывает более глубокую правду о том, как себя воспринимают сами тайваньцы.

– Что значит «быть тайваньцем» – тема сложная. Мы не японцы. Мы не китайцы. И те и другие были на Тайване, оккупировали нас и правили нами. Они – часть нас, но они не определяют, кто мы такие, – говорит Чэнь. – Режиссеры и художники нередко размышляют о том, кто они и откуда. Это происходит во многих странах, но особенно на Тайване, потому что у нас – своя история, мы – остров-отшельник, своего рода ничья земля.

Стратегическое положение Тайваня, расположенного в Южно-Китайском море в 160 километрах от юго-восточного побережья Китая и в 115 километрах от самой западной точки Японии, предопределило его судьбу как пешки в грязной игре в перетягивание каната между двумя соперничающими державами. В 1500-х годах пронырливые португальские моряки заметили эту неизведанную территорию и окрестили ее Ilha Formosa («Прекрасный остров») – причем название сохранялось за ним в англоязычном мире на протяжении почти всего XX века. За ними в 1600-х годах последовали голландцы, основав колонию на территории современного Тайнаня на юго-западном побережье. Это недолговечное поселение было сметено с лица земли, когда в 1664 году на остров отступили последние сторонники угасающей китайской династии Мин. Они назначили Тайнань столицей и планировали использовать Тайвань как стартовую площадку для отвоевания материка у Цин – клана, отобравшего весь Китай у Мин. Но прежде чем это произошло, Цин вторглись на Тайвань и аннексировали его в 1684 году.

Их власть над Тайванем стала самым долгим периодом правления среди всех занимавших остров держав. Он длился без перерыва 212 лет и способствовал формированию общей национальной идентичности с материковым Китаем. В 1895 году династия Цин потерпела поражение от японских войск в Первой китайско-японской войне, и Тайвань на ближайшие 50 лет стал японской колонией. Японцы управляли островом жестко, подавляя местную культуру и фактически принуждая жителей Тайваня становиться японцами. Именно в этот период колониального правления на Тайвань пришел кинематограф^{146}.

– К тому времени, когда на Тайване [в 1920-х годах] появилось кино, остров уже некоторое время находился под контролем Японии, и процесс японизации шел полным ходом, – говорит Крис Берри, профессор киноведения в Королевском колледже Лондона и соредактор книги «Остров на окраине: новое кино Тайваня и так далее» (Island on the Edge: Taiwan New Cinema and After). – Тайвань теперь воспринимался как новая часть Японии. Культурная политика заключалась в том, чтобы люди принимали японские имена, говорили по-японски на публике и воспринимали себя как японских граждан.

Колониальное правительство хотело, чтобы жители острова выглядели, жили и думали соответствующим образом: они поощряли их носить кимоно, жить в типично японских домах и исповедовать синтоизм. Берри объяснил, что в рамках этой ассимиляции на всем острове власти придерживались строгой политики показа только японских фильмов и ввоза киноафиш, созданных японскими художниками. Японско-тайваньские переводчики на местах даже сопровождали тайваньских зрителей в кинотеатрах острова. А тем временем в материковом Китае произошли масштабные перемены: Национальное правительство Китайской республики возглавило восстание, в результате которого 15 китайских провинций объявили о своей независимости от династии Цин. Разгоралась Вторая мировая война, Китай нанес большой урон японским войскам, лидеры союзников, такие как Уинстон Черчилль и Франклин Делано Рузвельт, стали рассматривать новое китайское правительство и ее нового лидера Чана Кайши как законное – и для Китая, и для Тайваня. Лидеры решили, что в случае победы союзников они вернут остров обратно в состав материковой части страны, что и произошло после капитуляции Японии в 1945 году^{147}.

Через четыре года после возвращения Тайваня Китаю, гражданская война в Китае, длившаяся несколько десятилетий, достигла кровавой кульминации, национальное правительство Китайской республики было свергнуто и правление перешло к коммунистической партии Мао Цзэдуна (КПК), в результате чего Чан Кайши отступил на Тайвань. Его армия последовала за ним, как и сотни тысяч его сторонников и их семей. К концу 1948 года на Тайвань ежедневно прибывало около 30 тысяч китайских беженцев с материка. В общей сложности с 1945 по 1955 год с территории материкового Китая бежало от одного до двух миллионов китайских националистов, чтобы присоединиться к правительству Кайши в изгнании на гористом острове размером со штаты Делавэр и Мэриленд. Самое странное, что Тайвань и по сей день официально называется Китайской Республикой^{148}.

Первоначальный план Кайши – как и династии Мин до него – заключался в том, чтобы затаиться, как следует натренировать войска и ждать того дня, когда он и его солдаты смогут вновь захватить материк. Этот день так и не наступил, и вместо того, чтобы прекратить затянувшуюся войну своего правительства с китайским правительством (которая чисто технически продолжается и по сей день), Чан держал Тайвань в ежовых рукавицах, продолжая провозглашать себя и свою партию единственными законными правителями «Свободного Китая». Чан Кайши обеспечил себе абсолютную власть, казнив до 25 тысяч предполагаемых тайваньских инакомыслящих, заключив в тюрьму около 140 тысяч гражданских лиц и объявив постоянное военное положение, известное как период «белого террора», который продлился 38 лет – они стали самым продолжительным периодом военного положения в мировой истории на тот момент^{149}.

Когда Кайши и его последователи прибыли на остров, они оказались рядом с сотнями тысяч коренных жителей и примерно четырьмя-шестью миллионами ханьцев. Большинство этих ханьцев несколькими столетиями ранее эмигрировали из Фуцзяня, юго-восточной провинции, расположенной напротив острова, прямо через Тайваньский пролив. Первоначально они поселились на территории современного Тайнаня и назвали этот район «Тайюань», что впоследствии дало название всему острову. Ханьские поселенцы говорили на языках хакка и хоккен (также называемых тайваньскими) – похожих друг на друга и на слух не отличимых от мандаринского языка. Но поскольку Чан считал свое правительство в изгнании единственным истинным Китаем, этот автократ ввел ряд широкомасштабных националистических мер, направленных на подавление местных языков и культур, а также сделал мандаринский язык единым стандартом на всем острове, подобно тому, как предыдущие колониальные правители поступили с японским^{150}.

По сути, Тайвань променял одну колониальную державу на другую, обе стремились подчинить его, лишить самобытности и превратить в то, чем он не являлся. Первый демократически избранный президент острова Ли Дэнхуэй позже вспоминал об этой болезненной эпохе повторения истории, написав: «В период колониального правления Японии тайваньца могли наказать, заставляя его стоять на коленях под палящим солнцем за то, что он говорил [на тайваньском языке]. Ситуация не изменилась, когда Тайвань был возвращен [Чаном]: моим сыну и дочери часто в школе вешали на шею табличку с надписью «олух» в наказание за то, что они говорили по-тайваньски… Я думаю, вряд ли найдутся люди более нечастные, чем тайваньцы, которые всегда тщетно пытались поднять голову над водой»^{151}.