Текст книги "Хранители чудес"

Автор книги: Элиот Стайн

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 24 страниц)

– Монахиня не говорила нам о состоянии ребенка, пока мы с ним не познакомились. Она боялась, что мы не захотим его брать, – говорит Роланд, вытирая слезы. – Но мы бы захотели. Как иначе-то?

Сегодня Роберту и Каролине Борг 39 и 37 лет, а у Роланда и Ивонны семь внуков. В отличие от Фрица и Хелмера, Роланд обещал, что никогда не попросит своего сына заняться семейным ремеслом – он просто надеялся, что тот сам заинтересуется. Какое-то время так и было. С 2000 по 2006 год Роберт стажировался вместе с отцом в башне, как в свое время Роланд.

– У него есть нужная жилка. Он все чувствует и быстро учится, – радуется Роланд. – Моя семья занимает эту должность уже больше сотни лет, и я мечтаю, чтобы он тоже встал на мое место, хотя заставлять, конечно, не буду.

Как у Фрица, Хелмера и Роланда, у Роберта теперь есть своя семья, которую нужно содержать. Роланд зарабатывает 137 шведских крон (12,55 доллара) в час как последний ночной дозорный в Швеции, что намного ниже средней зарплаты по стране, составляющей 193 шведские кроны (17,70 доллара). Как и все предыдущие дозорные Истада, Роланд считается работником с почасовым наймом, то есть у него нет отпуска и мало льгот. Поэтому, по горькой иронии судьбы, когда у Роберта появились дети и ему понадобилась зарплата на полный рабочий день, чтобы содержать их, он оставил работу средневекового сторожа и стал сторожем современным.

– Он работает охранником в Ландскроне, – невозмутимо сообщает Роланд. – У меня еще теплится надежда, что он захочет пойти по моим стопам, но будущее всегда туманно.

Пока же во время отсутствия Роланда вместо него работают три сменщика. Один из них – Ларс Перссон, бизнесмен, коллекционирующий статуэтки сторожей со всего мира. Другой – Ева Милберг, бывшая сотрудница «IBM» из Стокгольма, которая стала первой ночной женщиной-сторожем в Истаде, когда Роланд рекомендовал ее на эту должность в 2020 году. («Это не исключительно мужская работа, – сказал мне Роланд. – Она справляется с ней ничуть не хуже меня».) А третий – Людвиг Олссон, 42-летний сотрудник пожарной службы Истада, который обычно играет в башне на своей 200-летней скрипке-башмаке (скрипку в виде деревянного башмака иногда называют «национальным» инструментом Сконе). И хотя каждый из них твердо сказал, что даже после отставки Роланда традиция должна продолжаться, они также опасаются, что она может исчезнуть вместе с ним.

– Здесь буквально вся жизнь Роланда, и когда он больше не сможет находиться в башне, то просто начнет угасать, – сказал мне Перссон. – И в таком случае у нас останутся только рассказы: «Давным-давно жил один человек, который сидел в башне...» Наша история будет забыта.

Никому в семье Роланда не приходилось подавать заявление на должность ночного дозорного: Фрицу просто выдали форму, затем он велел Хелмеру занять это место, а предсмертным желанием самого Хелмера было, чтобы Роланд стал его преемником. По словам Перссона, 24 года назад, когда он только собирался стать сменщиком, в аббатстве Грейфрайерс ему задали три вопроса: «Вы курите? Пьете? Боитесь ли привидений?»

– Я ответил «нет» на каждый из них, и меня приняли на работу. В сторожа не берут кого попало, – сказал он без малейшего намека на шутку.

Но как стать стражем сегодня? Если главный вопрос заключается в том, кто заменит Роланда, то как происходит этот процесс? Существует ли алгоритм подачи заявок? Или муниципалитет просто размещает информацию на LinkedIn?

– Я тоже задавалась этим вопросом, и мне в целом тревожно, потому что нанимать его должна я, – сказала мне Вестергрен, когда мы с ней встречались в ее офисе. – Правда в том, что единых правил не существует. Никто не продумал эту процедуру. Роланд уже пожилой, но никто не задумывается об этом всерьез. Я беспокоюсь, что у нас в итоге просто появится еще одна история об утраченной профессии. А когда что-то потеряно, это уже не вернуть.

Мне было трудно принять, что последнего настоящего ночного дозорного в мире, скорее всего, вытеснят не технологии, а бюрократия и плохое планирование. Когда Валландеру нужно побыть в тишине, чтобы собраться с мыслями, он часто отправляется в Алес Стенар – мегалитический памятник к востоку от Истада. Поэтому в свой последний день пребывания в городе я одолжил у Вестергрена велосипед и проехал против ветра 19 километров через лоскутные сельскохозяйственные угодья и отвесные скалы, омываемые холодным, грохочущим Балтийским морем. Алес Стенар, который иногда называют шведским Стоунхенджем, – одна из величайших неразгаданных загадок Европы. Монумент расположен высоко над обрывом на южном побережье, где материковая Швеция резко обрывается над морем. Древние жители Сконе каким-то образом умудрились затащить на этот холм 59 каменных валунов весом около двух тонн каждый, чтобы сформировать 67-метровый овал в форме корабля викингов. Эксперты считают, что это загадочное образование появилось около 1 400 лет назад, но никто точно не знает, как и почему.

Поскольку камни расположены таким образом, что солнце каждое лето заходит точно на «форштевень» «корабля», а зимой встает на его «корме», некоторые историки считают, что это «судно» представляет собой древние астрономические часы, и это свидетельствует в пользу гипотезы, что люди в этих местах следили за временем задолго до появления ночных дозорных. Глядя на море, я вспомнил написанный несколькими годами ранее рассказ о последнем смотрителе маяка на одном из островов. Как и Роланд, он работал один на башне, где сотни лет непрерывно дежурили люди, где до него работали 88 сторожей, и ему сказали, что скоро его заменит автоматизированный пульт управления, которому не нужны ни сон, ни зарплата. В каком-то смысле работа смотрителя маяка была куда более простой, чем у Роланда. Ночь за ночью он вглядывался в океан, выискивая одинокий проблеск в бесконечном черном море. Задача сторожа несколько противоположна: просканировать ночной пейзаж, все больше заполняемый искусственным светом, и найти огонек, появившийся не на своем месте. Тем не менее все капитаны и рыбаки, с которыми я разговаривал, признавались, что больше всего им будет не хватать не практической функции маяка, а его физического присутствия – ощущения комфорта от того, что кто-то там наверху наблюдает за тобой. То же самое происходит и в Истаде. Уже несколько столетий в гавани нет вражеских кораблей, а к воротам не подбираются закованные в броню захватчики. Здесь нет комендантского часа. Люди узнают время по наручным часам и мобильным телефонам. Но, как сказала мне Пальмгрен, гончар, «когда я слышу, как Роланд трубит в рог, я чувствую себя дома».

Ходят разговоры о том, чтобы установить инфракрасные камеры на шпиле Святой Марии и автоматизировать сигнал рожка, как в свое время – церковные колокола. Но я ни разу в жизни не видал такого места, где люди в мороз распахивают окна, чтобы услышать автоматический церковный колокол. «Пение горна – это часть нашего наследия, нашей истории. В нем особый смысл», – говорит Андерссон.

Возможно, я ошибался. Может быть, самая важная часть работы ночного дозорного заключается не в том, чтобы разносить по воздуху теплую ноту, успокаивающую людей («вы в безопасности»), а в том, чтобы напоминать им, что такая безопасность была не всегда. Что задолго до того, как нам стало уютно и тепло в наших постелях, в темноте таились реальные угрозы, и что нынешняя жизнь – это результат миллионов невидимых выборов, жертв и чудес из прошлого, о которых мы никогда не узнаем. И тем, кто верит, что благодарность и удивление – это навык, я не могу предложить ничего более волнующего, чем этот ночной призыв к созерцанию.

Я крутил педали, возвращаясь в Истад, чтобы провести последнюю ночь в башне с Роландом, но ветер так яростно хлестал по забрызганному солью побережью, что меня сдуло вместе с велосипедом и швырнуло в придорожную картофельную грядку. Когда я вернулся на площадь Сторторгет, уже наступили сумерки, и в воздухе чувствовалось заметное напряжение. Обычно веселые продавцы на площади выглядели озабоченными, и жители сбивались в кучки, молча глядя в свои мобильные телефоны. Я спросил у бариста в ближайшем кафе, все ли в порядке.

За те шесть часов, что меня не было, Рассветный пироман был освобожден из тюрьмы строгого режима в Кумле после отбытия срока^{54}. Тем вечером, когда мы смотрели вечерние новости в его комнатушке с радиатором, я спросил Роланда, что он думает по этому поводу.

– Он всегда говорил, что, когда его выпустят, он вернется и сожжет весь Истад дотла, но я сам в это не верю. Пустые угрозы. Тем не менее я слежу за ним отсюда, – сказал Роланд, бросив взгляд на окна башни.

Только время покажет, вернется ли Боргстрём, чтобы снова терроризировать Истад, и будут ли Роланд, Роберт или кто-нибудь еще здесь, в башне, если он это сделает. Я спросил Роланда, как бы он поступил, если бы однажды проснулся и обнаружил, что ему больше никуда не надо ездить по ночам, и у него есть все свободное время в мире. Он заколебался. Может, съездил бы в Грейсленд, сказал он, или стал бы путешествовать по Швеции. Он никогда не летал на самолете, потому что боится высоты. Но здесь, в четырнадцати этажах над Истадом, все было по-другому.

– Когда я начинал, отец сказал мне: «Ты никогда не пожалеешь об этой работе», и я не пожалел ни об одном дне, – говорит Роланд, потянувшись к горну, чтобы подать последний в этой ночи сигнал. – Как и он, я буду делать это до тех пор, пока не перестану подниматься по лестнице.

Я ухватился за вертикальные перила и осторожно спустился по скрипучей, заросшей паутиной лестнице вместе с Роландом, чтобы попрощаться. У подножия башни средневековый дозорный сунул свой плащ в сумку, застегнул черную мембранную куртку и исчез в ночи. Вскоре Роланд станет просто еще одним человеком, едущим на скоростном поезде домой.

3

Последний строитель мостов инков

Мне думается, что за всю историю человечества никто еще не поведал о таком величии, которого исполнена эта дорога, пролегающая через широкие долины и высокие горы, через снежные вершины и над водопадами, вдоль живых скал и извилистых стремнин.

Педро Сьеса де Леон, 1548

Голос витой раковины прорезал пространство каньона. Двое мужчин в белых шерстяных куртках и ярких шапочках чульо положили блестящий плод, нерожденного детеныша ламы, на тлеющие угли костра, питаемого окровавленным бараньим сердцем. Воздев руки к небу в надежде, что боги примут подношение, Викториано Аризапана перекинул через каждое плечо по золотистому мотку веревки и пошел к краю обрыва. Толпа – целое море людей в сомбреро – благоговейно замолчала и расступилась, когда 60-летний мужчина медленно приблизился к пропасти. Глубоко вздохнув, Аризапана осторожно опустился на четыре перекинутых через тридцатиметровую пропасть тугих плетеных троса, каждый толщиной в человеческое бедро, и сел на них верхом, свесив босые ноги. Затем он вылил на каждый трос по несколько капель прозрачного тростникового ликера каньясо, прошептал имена четырех горных духов, которые решат его судьбу, и оттолкнулся от края каменной опоры, двинувшись к зияющей расщелине.

Балансируя на высоте 22 метров над стремительной рекой Апуримак, Аризапана работал медленно. С каждым движением он тянулся вверх, высоко поднимая руки, захватывая тонкие веревки с верхней части поручней, чтобы крепко привязать их к внешним тросам и соединить с основанием в качестве балясин. Затем он наклонился вперед, вытянув туловище параллельно четырем толстым кабелям, на которых покачивался, как на качелях, чтобы пропустить под ними канаты поменьше, соединив четыре нижние балки в единый шатающийся настил. Ястребы и воробьи носились под ногами Аризапаны и скрывались в своих гнездах, выдолбленных сбоку в скалах. Было всего одиннадцать градусов тепла, последние проблески дня окрашивали небо в розовый цвет и подсвечивали испанский мох, свисающий с базальтовой стены каньона. Поднялся ветер, и подвесная конструкция принялась раскачиваться взад-вперед, как гигантский гамак. Аризапана внезапно прекратил работу и схватился за оба поручня, чтобы удержать равновесие, в результате чего тонкие веревки выпали из его рук и упали в пенящуюся внизу реку. На языке кечуа «Апуримак» означает «Бог, который говорит», и, как и все апус (горные духи), он – живое существо, которое нужно кормить, чтобы поддерживать пламя жизни. Аризапана был бы не первым человеком, которого поглотила река, и он знал, что один неверный шаг сейчас может стоит ему жизни.

Тросы над ущельем продолжали дрожать, и Аризапана вспомнил слова, которые когда-то сказал ему отец: «Верь в себя, верь в апус и не смотри вниз». Он потянулся через голову за новой веревкой, наклонился вперед настолько, что его лицо коснулось раскачивающихся тросов, и продолжил усердно выполнять долг, который мужчины его семьи выполняют уже более пяти сотен лет: плести Кэсуачака – последний веревочный мост империи инков.

Расположенная на западной окраине Южной Америки, между самым большим на Земле тропическим лесом (Амазонка), самой сухой пустыней (Атакама) и самым высоким горным хребтом в Западном полушарии (Анды), империя инков была одной из самых уникальных империй в мире. Она развивалась практически в изоляции, расширив свою территорию от Куско (Перу) в 1430-х годах, и процветая всего 100 лет до испанского завоевания 1532 года. Но благодаря инженерной гениальности и строгой организации инкам удалось создать самую большую империю, когда-либо существовавшую на Американском континенте, – разросшуюся цивилизацию площадью два миллиона квадратных километров, которая простиралась на территории современных Колумбии, Эквадора, Перу, Боливии, Чили и Аргентины. На ее землях жило до 12 миллионов человек, говоривших почти на ста языках. Она была примерно в десять раз больше империи ацтеков и имела вдвое больше населения. Примечательно, что инкам удалось создать это огромное общество, не зная ни колеса^[8], ни лука, ни денег, ни железных или стальных инструментов, ни тягловых животных, способных вспахивать поля, и даже не имея письменности^{55}.

Вместо этого одним из ключей к быстрой экспансии инков стала необыкновенная сеть дорог, использовавшихся для связи, торговли и военных кампаний, известная как Кхапак-Ньян («Королевская дорога»). Она считается одним из величайших инженерных подвигов древнего мира, а географ и исследователь XIX века Александр фон Гумбольдт восторженно провозгласил ее «самой потрясающей и полезной работой, когда-либо выполненной человеком». Кхапак-Ньян тянулась почти на 40 тысяч километров – расстояние, почти равное длине экватора Земли^{56}. Она простиралась от Кито (Эквадор) до Сантьяго (Чили) по двум главным артериям с севера на юг, а также более чем по двадцати меньшим маршрутам, идущим с востока на запад, как гигантская лестница. Уступая по протяженности только системе Римских дорог, Кхапак-Ньян во многих отношениях была даже более впечатляющей, поскольку проходила через самые экстремальные географические районы планеты. Эта доисторическая дорога соединяла заснеженные вершины Анд высотой более шести тысяч метров с тропическими лесами, бесплодными пустынями и зияющими каньонами континента. Для этого инки прокапывали обширные тоннели в горах, прокладывали в долинах безупречные каменные тропы и высекали винтовые лестницы в склонах скал. Там, где земля резко обрывалась, они использовали великолепную систему подвесных мостов, чтобы перебираться через каньоны и объединять дорожную сеть. Но инки строили свои мосты не из металла или дерева. Они плели их из травы^{57}.

По оценкам экспертов, во времена расцвета империи внутри сети Кхапак-Ньян было выстроено около 200 подвесных мостов, соединяющих скалы, каждый из которых был достаточно прочным, чтобы выдержать вес марширующей армии^{58}. Сегодня, спустя почти пять веков после распада империи инков, остался только один мост, и он висит над рекой Апуримак возле деревни Уинчири с населением 500 человек в южном нагорье Перу. В прошлом за каждым мостом инков следил свой мастер (чакакамайок), который отвечал за его охрану и ремонт. В наши дни за единственным уцелевшим мостом инков следит последний живущий мастер инкских мостов: Аризапана, последний в непрерывной череде чакакамайоков, которая, по его словам, тянется от древних инков, как плетеный канат.

Аризапана использует тот же метод строительства и ремонта Кэсуачака, что и его предки полтысячелетия назад, поэтому конструкция моста функциональна всего год и нуждается в постоянном ремонте, чтобы не разрушиться. Чтобы сплести достаточно травы для тридцатиметрового подвесного моста, требуется много рабочей силы. Поэтому каждый год во вторую неделю июня 1 100 человек из четырех окрестных общин, живущих на высоте более 3 600 метров над уровнем моря, собираются вместе, чтобы срезать, сплетать и превращать травинки, похожие на солому, в золотые катушки, прочные, как сталь. В течение трех дней Аризапана следит за каждым аспектом строительства моста – от измерения длины тросов и поперечных балок до толщины перил. После того как тросы доставляются к краю скалистого каньона, их старательно натягивают бригады, работающие на противоположных берегах реки, жители деревни срубают старый, покосившийся мост, позволяя конструкции из исключительно природных материалов упасть в Апуримак и медленно разложиться. Затем, когда приходит время, Аризапана произносит благословение Пачамаме (Матери-Земле) и поддерживает этот священный символ связи инков с природой, совершая прыжок веры, предписанный ему предками, общиной и богами.

В 1911 году американский лектор-исследователь из Йельского университета по имени Хайрам Бингем III заинтересовался слухами, которые ходили уже много лет: где-то высоко в перуанских Андах находится затерянный город, скрытый в облаках. Собрав сведения в древней столице инков Куско о предполагаемом местонахождении города, Бингем отправился в долину Урубамба. Через четыре дня он практически застрял на глубине более километра в каньоне, окруженном высокими скалами. Когда скалы сомкнулись и наступили сумерки, он стал продираться сквозь заросли, пока не заметил крытую травой хижину.

Хозяин представился Мельхором Артеагой, а когда Бингем поинтересовался, нет ли поблизости каких-нибудь руин, мужчина указал на вершину горы. На следующее утро моросил холодных дождь, и Бингем спросил Артеагу, может ли он отвести его к тому месту, о котором шла речь. Артеага отказался, сказав, что там слишком холодно и сыро, поэтому Бингем согласился заплатить ему по одному солу (примерно 0,25 доллара) за каждый день сопровождения, и они отправились в путь^{59}.

Берег стремительной реки мужчины медленно преодолевали по хлипкому настилу, сделанному из четырех тонких веток, скрепленных между собой лианами. «Было очевидно, что никто не смог бы прожить и мгновения в этом течении, а сразу же разбился бы вдребезги о гранитные валуны», – писал Бингем^{60}. На другом берегу им пришлось карабкаться вверх по почти вертикальному обрыву. «Большую часть пути мы шли на четвереньках, иногда цепляясь за поверхность только кончиками пальцев», – продолжает Бингем^{61}. По мере подъема шум реки стихал, заглушенный раскинувшейся внизу зеленью. После изнурительного двухчасового подъема скалы превратились в холмы, и мужчины в изнеможении рухнули на укрытую травой поляну. На вершине горы Бингема приветствовали несколько фермеров, предлагая ему воду в полых тыквах. Артеага не мог идти дальше, но один из фермеров предложил нового проводника, который поведет Бингема на финишном отрезке пути к затерянному городу: своего босоногого сына, которому едва ли исполнилось одиннадцать.

Маленький мальчик в рваных штанах и полосатом пончо бежал вниз по склону, уворачиваясь от спутанных веток и колючек, которые то и дело заставляли долговязого американца мешкать. Бингем не ожидал найти ничего особенно интересного, но, когда он проследил за тенью мальчика сквозь буйство лиан и обогнул мыс, он взглянул вверх и увидел ее: Мачу-Пикчу, величественную цитадель инков с храмами, фонтанами и дворцами, построенными без цементного раствора. На протяжении почти четырех столетий это место было забыто внешним миром и никогда не открывалось испанцам. Бингем наткнулся на одни из самых необычных архитектурных руин на Земле.

«У меня просто перехватило дыхание, – писал он. – Что же это за место?»^{62}. Спустя несколько десятилетий после его смерти находку объявили одним из новых семи чудес света^{63}. Самопровозглашенное Бингемом «открытие» Мачу-Пикчу фактически познакомило империю инков с большей частью современного мира. В 1913 году его история была увековечена в захватывающих рассказах от первого лица с сотнями завораживающих фотографий в журналах National Geographic^{64} и Harper’s^{65}, а позже – в книге-бестселлере «Затерянный город инков». Но в этом бесстрашном рассказе упущена информация о том, что именно вообще изначально побудило Бингема исследовать Перу. За несколько лет до своей экспедиции Бингем наткнулся на опубликованную в 1877 году книгу американского археолога и художника Э. Джорджа Сквайера под названием «Перу: происшествия в пути и исследования в Стране инков» (Peru: Incidents of Travel and Exploration in the Land of the Incas). «В этом издании нашлось изумительное изображение долины Апуримак, – писал позже Бингем. – На переднем плане виден изящный подвесной мост, который начинается в туннеле в отвесной скале и висит в воздухе на огромной высоте над бурлящими водами… Вдали, возвышаясь над массой огромных гор, красуется великолепная заснеженная вершина». Мост, о котором говорил Бингем, находится в 58 километрах вверх по реке от Кэсуачака. Завораживающая иллюстрация Сквайера, изображающая людей и лошадей, пересекающих эти скалы на головокружительной высоте по 45-метровой наклонной, поросшей травой дорожке, также вдохновила Торнтона Уайлдера на роман «Мост короля Людовика Святого» (The Bridge of San Luis Rey), удостоенный Пулитцеровской премии. «Желание увидеть Апуримак и испытать острые ощущения от перехода через этот мост заставило меня сделать выбор в пользу сухопутного путешествия в Лиму, – писал Бингем. – В результате я отправился в Куско»^{66}.

Бингем и Сквайер были далеко не первыми иностранцами, восхитившимися подвесными мостами инков. Когда испанцы в 1532 году прибыли в Перу, открывшееся зрелище, должно быть, потрясло их. В Андах они точно никогда не видели ничего похожего. Подвесные мосты инков имели пролеты более 45 метров, что превышало длину любого европейского каменного моста того времени. Самый длинный римский мост^[9] в Испании имел максимальный пролет между опорами в 29 метров^{67}. Летописцы писали, что испанские солдаты были так напуганы этими плетеными тросами, протянутыми через ущелья царства инков, что называли их «работой дьявола» и стояли в благоговейном страхе, прежде чем осмелиться проползти весь путь на четвереньках^{68}.

«Непривычному человеку переправа кажется опасной, потому что мост провисает из-за своего длинного пролета… так что человек движется вниз, пока не достигнет середины, а оттуда начинает взбираться вверх к дальнему берегу; и мост очень сильно дрожит, когда по нему проходят», – писал конкистадор Педро Санчес де ла Хос в 1543 году^{69}. Но, несмотря на хрупкий вид, эти висячие дорожки были невероятно крепкими, каждая из них «настолько прочна, что лошади могут скакать по ней галопом, как будто переходят мост Алькантары или Кордовы», – писал в 1553 году другой летописец, Педро Сьеса де Леон. По его оценке, они были такими же надежными, «как улицы Севильи»^{70}. Согласно современным испытаниям, проведенным профессором Массачусетского технологического института и инженером-строителем доктором Джоном Охсендорфом, четыре основных троса Кэсуачака могут выдержать 9 388 килограммов – это примерно 110 человек, равномерно расположенных по мосту^{71}. И в отличие от арочных каменных мостов Европы, сплетенные из травы творения инков можно было при наступлении армии быстро разрубить, а затем построить заново. В некоторых случаях одного вида этих чудес инженерной мысли было достаточно, чтобы заставить чужака отступить. «Многие племена добровольно сдавались, благодаря славе этих мостов, – писал в 1609 году Гарсиласо де ла Вега, сын инкской императрицы и испанского конкистадора, один из немногих летописцев инкского периода. – Это было чудом, новинкой, работой, которая казалась выполнимой только для людей, спустившихся с небес»^{72}.

Инки соткали свой мир из природных волокон, поэтому, если возникала проблема транспортировки людей через скалы, решение казалось вполне естественным. Они выстилали свои дома толстыми коврами и одеялами из меха ламы и альпаки. Использовали хлопок и шерсть для изготовления самой ценной одежды и текстиля, который когда-либо видели в Америке, – до 120 уточных нитей на сантиметр. Строили лодки из тростника, почти такие же длинные, как корабли Колумба. Вшивали хлопок и шерсть альпаки между слоями кожи, чтобы сделать усиленные шлемы и нательные костюмы, которые были легкими и при этом почти такими же прочными, как испанская сталь. Эти стеганые одеяния настолько эффективно останавливали выпущенные стрелы, что конкистадоры взяли их на вооружение во время завоевания – они выходили из сражений с таким количеством застрявших в них стрел, что были похожи на дикобразов. Одним из самых смертоносных видов оружия империи была варака – связанная из волокон праща, которая позволяла метать камни с такой силой, что ими можно было раскроить человеческий череп и расщепить надвое испанский меч^{73}.

Инки даже общались с помощью нитей и волокон, используя для хранения информации сложную систему многоцветных пряденых узловатых шнуров под названием кипу^{74}. Эти замысловатые, похожие на ожерелье, связки могли содержать сотни нитей и записывать десятичные числа до 10  тысяч. В отсутствие письменности инки использовали кипу для самых разных целей: от документирования семейной генеалогии и отправки военных приказов до расчета государственных налогов и проведения переписи населения. Однако по мере того, как испанцы устанавливали контроль над инками, способность читать кипу исчезала, а примерно 600 оставшихся не поддаются современной расшифровке. В результате большая часть нынешних знаний об империи инков появилась усилиями этих испанских летописцев, и они рисуют увлекательную (хотя неполную и предвзятую) картину этой огромной федерации.

Древнее Перу было одной из шести мировых колыбелей цивилизации, где общества отказались от кочевого образа жизни охотников-собирателей и поселились в одном месте. Между 8000 и 3000 годами до н. э. люди здесь одомашнили лам и альпак, а также освоили огромное разнообразие сельскохозяйственных культур, таких как картофель, киноа, кукуруза и кабачково-тыквенные культуры. Империя инков – или Тауантинсуйу (можно перевести как «Четыре объединенных провинции») – стала последней великой цивилизацией, появившейся в этих краях, хотя в течение примерно двухсот лет после своего основания в начале XIII века она была не более чем скромной территорией под управлением племенного вождя^{75}.

Все изменилось в 1438 году, когда на трон взошел девятый правитель инков, Пачакути. Во время 33-летнего правления Пачакути этот «инкский Александр Македонский» начал ошеломляющую серию инженерных и военных кампаний. Он перестроил Куско в имперский город, вымощенный идеально обработанным камнем, велел построить многие из архитектурных памятников империи, таких как Мачу-Пикчу, и расширил территорию инков от Чили до Эквадора, превратив некогда скромную деревушку в самую большую империю в то время на Земле. Для этого Пачакути создал Кхапак-Ньян – огромную систему дорог, которая начиналась на центральной площади Куско и продолжалась в противоположных направлениях, соединяя четыре сую (региона) Тауантинсуйу^{76}.

Пачакути посылал группы шпионов вдоль своей Королевской дороги, чтобы оценить военную мощь и богатство соседних краев. Затем он пытался убедить вождей этих земель присоединиться к империи, обещая, что они станут еще могущественнее, если объединятся с племенем инков, при этом, ведя переговоры, он предварительно выставлял на своих дорогах весьма угрожающего вида подкрепление.

– Типичная стратегия инков по привлечению сторонних общин к себе заключалась в том, чтобы приехать на окраину населенного пункта, где проживало, скажем, пять тысяч человек, с армией в 50 тысяч человек и сказать: «Мы приглашаем вас стать частью империи инков. Если вы согласитесь, мы построим вам здания, мы будем кормить вас, мы будем защищать вас. А если нет, мы проводим вас к границе империи. Так или иначе, эта земля наша. Не хотите ли присоединиться?» – рассказывает доктор Эдвин Барнхарт, археолог, специализирующийся на древних цивилизациях Америки. – Эта стратегия была весьма успешна и совершенно невозможна без Кхапак-Ньян.

Любые общины, которые сопротивлялись, были разгромлены постоянно растущей армией Пачакути, а те, которые смирились, мирно влились в мультикультурную империю инков^{77}.

Когда армия инков маршировала по безупречно ухоженной Королевской дороге, на ночлег воины устраивались в похожих на бараки убежищах под названием тамбо (tambos), которые располагались на расстоянии дня ходьбы друг от друга (примерно в 20 километрах), и брали продукты из специальных каменных хранилищ кюлька (qullqas). Помимо запасов основных продуктов питания длительного хранения, таких как кукуруза, бобы и сублимированный картофель, в каждом из примерно 10 тысяч хранилищ инков также обычно устраивались склады одежды, одеял, инструментов и оружия. Все эти запасы записывались на кипу и передавались по всей империи через разветвленную систему связи, состоящую из гонцов, отправленных вдоль Кхапак-Ньян^{78}.

Эти гонцы, известные как часки, были самыми быстрыми и сильными людьми из близлежащих к пунктам отдыха городов. Эти курьеры в белых одеждах преодолевали 10–15 километров от точки до точки по Королевской дороге через горы, неся заученные наизусть послания и сжимая в руках кипу, – они были настолько важны, что в случае неверного толкования могли повергнуть империю в хаос^{79}. Пачакути и его преемники использовали кипу и часки для быстрой мобилизации и руководства армией инков прямо из императорской резиденции в Куско. Однако, в отличие от многих христианских империй, инки не вытесняли силой местные верования и обычаи по мере расширения своей территории. Вместо этого они впитывали новые культуры и традиции, внедряя характерные элементы инфраструктуры инков в каждую новую завоеванную коммуну: гонцов, хранилища и новые участки мощеной Королевской дороги.