Текст книги "Хранители чудес"

Автор книги: Элиот Стайн

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 24 страниц)

Когда я спросил по телефону Морияму, что он думает по поводу возможного полного исчезновения этой традиции, прежде актуальной по всему Тайваню, на другом конце провода повисло молчание.

– Я очень эмоционально отношусь к этой ситуации. Наше ремесло – такое сложное, но теперь в мастерах вроде нас особой нужды нет. Мне пришлось уйти на пенсию. Господину Яню уже за 70, его глаза не вполне здоровы, и я беспокоюсь, что после его ухода в отставку некому будет продолжать это дело. Прекрасная традиция нашего острова погибнет.

Янь отдает себе отчет, что тайваньские киноафиши ручной работы, скорее всего, исчезнут вместе с его зрением. Поэтому после 52 лет трудов по увековечиванию звезд последние восемь он посвятил обучению начинающих художников. Теперь по выходным группа из 10–15 учеников с нетерпением ждет под навесом напротив театра «Цзин Мэнь», когда прибудет их наставник на дребезжащем синем скутере. Вооружившись мольбертом, мелом и красками, Янь терпеливо показывает группе, как размечать холст сеткой из треугольников, как превращать шесть банок краски в тысячи цветов и оттенков и как искать в глазах объекта «его суть». Однако его стиль преподавания сильно отличается от того, как много лет назад учили его самого.

Несколько жарких дней я по утрам наблюдал, как ученики пытались воспроизвести уменьшенную версию плаката Яня «Топ Ган: Мэверик». Мастер обошел всех учеников, чтобы понаблюдать за их работой, позволяя задавать ему вопросы и давая деликатные советы.

– Я действительно восхищаюсь его упорством, не только в живописи, но и во всем, что он делает в жизни. Он рвется выполнять любую задачу на сто процентов, и старается делать это идеально, – говорит Ву Хао Цзэ, который начал ассистировать Яню восемь лет назад, сперва таская инвентарь, а теперь помогая ему рисовать один-два больших проекта в год. – Когда он был подростком, у него была мечта, чтобы на кинотеатре красовались его картины. Он работал не покладая рук, чтобы воплотить эту мечту в жизнь.

Жу-Жу Као, еще одна ученица, появилась в жизни Яня совершенно случайно. – Я живу в Тайбэе, но очень люблю Тайнань и часто приезжаю сюда. И в каждый приезд я видела этого пожилого господина: он сидел тут в одиночестве, и было ясно, что передо мной – настоящий мастер. Я изучала живопись в колледже и была очарована его техникой, тем, как он создает цветовую гамму и как, бросив один быстрый взгляд на плакат, понимает, куда должны падать тени и свет. Наконец я набралась смелости и спросила, не плакатист ли он. После паузы он ответил утвердительно. Я спросила, могу ли стать его ученицей, и вот уже семь лет следую за ним, – говорит она.

Как и Ву, Хао Цзэ и Као – семья Яня. Хао Цзэ бросает все свои дела, чтобы помочь Яню, когда ему нужна помощь – будь то монтаж холстов на театральном куполе или наведение порядка в захламленной квартире, где Янь живет один. Он говорит, что останется с мастером, пока тот не выйдет на пенсию. Янь – закрытый человек, он почти ни с кем не общается. Однако Као сказала, что Янь звонит чаще всего ей и «болтает часами», а еще намекнула, что она знает о мастере секрет, который он никогда никому не рассказывал.

И вот, после нескольких дней наблюдения за работой Яня, я задал ему последний вопрос: написав за эти годы столько картин о любви, был ли он сам когда-нибудь влюблен? Мастер улыбнулся и покраснел, мгновенно превратившись в застенчивого подростка. – У меня есть кое-кто на примете, но наша дружба так и не переросла в настоящий роман, – сказал он с легкой усмешкой и опустил взгляд. – Я никогда не признавался ей в своих чувствах. Я слишком застенчив. Но, возможно, она и так знает.

Выяснилось, что эта женщина – парикмахер Яня. Раз в неделю на протяжении последних 30 с лишним лет, независимо от того, нужна ему стрижка или нет, робкий художник заканчивает работу, садится на свой синий скутер и едет к ней, чтобы она подровняла то, что осталось от его редеющих и седеющих волос. Янь даже водил ее в театр «Цзин Мэнь», чтобы она увидела его работы, и она сказала, что у него, как ей кажется, уникальный дар. – Мы хорошо ладим, – мягко сказал он. – Я думаю, мы могли бы быть счастливы вместе. Может быть, когда-нибудь я ей признаюсь.

Это не единственное «может быть» в жизни мастера. Янь не уверен, что кто-нибудь из его подмастерьев когда-нибудь пойдет по его стопам, и сомневается даже в том, что найдется кинотеатр, где будет нужна подобная работа. Как он объяснил, это зависит не только от него. – Я ищу того, кто продолжит эту традицию, но все зависит от удачи, кармы и судьбы. Силой никого не заставишь, – сказал он. Полагаю, то же самое верно и в отношении любви.

В разговоре с Янем я выразил надежду, что когда-нибудь он решится на признание в чувствах к своей подруге, что Тайвань продолжит мирно идти своим путем, и что его зрение сохранится в достаточной степени, чтобы в следующий визит я смог бы найти его работающим здесь – в уединении, если не в анонимности – на забрызганном краской тротуаре. Чем закончится история Яня, он не знает и сам, но это не мешает ему воображать себе финальную сцену: – Меня иногда спрашивают, когда я прекращу работать, и я отвечаю, что буду рисовать до тех пор, пока мои глаза не перестанут видеть.

7

Там, где пчелы – часть семьи

Я думаю, что вряд ли найдется хотя бы один сельский пчеловод, который искренне не верил бы, что его насекомые наделены знаниями и проницательностью, превосходящими всех остальных животных, а то и у представителей человечества.

Пчеловод из Шропшира, Англия, 1883 г.

Элисон Уэйкман навсегда запомнит момент, когда раздался тот телефонный звонок. Это было 18 января 2022 года; она ехала в одиночестве из своего дома в Телфорде, Англия, мимо средневековых городов и их рынков, через бархатистые вересковые пустоши графства Шропшир, примыкающего к валлийской границе. Утром ее мать попала в больницу: у нее начались проблемы с дыханием, ей требовался кислород, и Уэйкман нужно было выполнить несколько поручений, прежде чем они с отчимом заберут ее после обеда. По пути на техосмотр у Уэйкман зазвонил телефон. Номер был незнакомый, но она съехала с дороги на обочину и нерешительно ответила: «Алло?»

Звонила медсестра из больницы. Она сообщила Уэйкман, что, пока ее мать проходила какие-то обычные обследования, у нее случился инфаркт, и врачам не удалось ее реанимировать. Медсестра выразила искренние соболезнования. Первоначальной реакцией Уэйкман было не горе, а шок и неверие. Ее отношения с матерью были довольно прохладными, да и здоровье у той давно пошатнулось из-за курения. Тем не менее всего несколько часов назад Элисон обещала маме, что привезет ее домой. Уэйкман взяла себя в руки и молча уставилась на дорогу через лобовое стекло. Был необычайно теплый январский полдень. Солнце уже начало опускаться за холмы, и лучи света косыми полосами пробивались сквозь облака.

– Я прямо помню, как подумала: ух ты, какой великолепный день для смерти, – вспоминает она.

Уэйкман развернула машину и по дороге домой принялась мысленно составлять список людей, которым нужно сообщить о случившемся. Сначала она позвонила отчиму, Лэну. Затем брату, водителю грузовика, потом нескольким тетям и дядям.

– Кто-то же должен этим заниматься, – говорит Уэйкман. – Ты просто включаешь внутренний автопилот и берешься за всю эту рутину. Но потом я поняла, что мне нужно сделать что-то нормальное, правильное. И тогда я пошла сообщить об этом пчелам.

В тот вечер, в мягких сумерках, Уэйкман открыла дверь в сад на заднем дворе и печально прошла мимо овощных грядок, разросшихся яблонь и груш и четырех кудахчущих кур к одинокому улью на краю участка. Она опустилась на ближайший штабель из бревен и тихим, успокаивающим голосом начала рассказывать пчелам о смерти в семье. Уэйкман сказала, что хотя они с матерью не были особенно близки, она очень расстроилась, узнав о ее внезапной кончине. Она рассказала, что, когда позвонила Лэну – ему 85, он на год старше ее матери, – на другом конце линии повисло долгое молчание, а потом он произнес: «Мне будет очень одиноко». И еще она сказала пчелам, что если загробная жизнь существует, то, может быть, они смогут передать ее матери сообщение, что ее будет весьма не хватать.

– Эмоции захлестывали, конечно. Было тяжко, но я просто обязана была сказать им. Пчелы – часть моей семьи, так что это базовые правила вежливости, – сказала Уэйкман с приятным уэст-мидлендским акцентом. Только позже, выбравшись из душевного тумана, Уэйкман поняла, что забыла о чем-то важном. – Когда мама умерла, я была в таком шоке и даже в оцепенении, что забыла обвязать улей черной лентой в знак траура.

Прежде в сельской местности Британских островов почти все семьи пасечников следовали довольно странной и трогательной традиции. Когда в семье происходило важное событие, пчеловод должен был выйти к ульям и сообщить пчелам эту новость. Такой ритуал, известный как «общение с пчелами», чаще всего выполнялся во время рождения, брака и смерти, но семьи также держали своих пчел в курсе и других значимых семейных событий и даже местных сплетен. Когда рождался ребенок, принято было нести его к улью и показывать пчелам. Перед тем как поженить пару, новобрачный должен был сначала представиться пчелам ее дома, чтобы получить их одобрение, иначе брак был обречен на неудачу. Если в доме играли свадьбу, ульи часто украшали цветами, а на улице оставляли кусочки торта, чтобы пчелы могли принять участие в торжестве. А если в семье случалась смерть, пчеловод должен был объявить пчелам траур: медленно подойти к колонии ночью, торжественно сообщить новость и накрыть улей черной тканью или закрепить траурную повязку, чтобы соседи знали, что насекомые скорбят. Если пчеловод уходил из жизни, то обязанность сообщить об этом пчелам ложилась на плечи нового пчеловода: он должен был постучать в ульи ключом от дома, сообщить скорбную весть о кончине хозяина или хозяйки и попросить пчел принять нового смотрителя, а затем любезно попросить их остаться.

Считалось, что если этот ритуал не соблюсти, то колония не будет производить мед, сбежит или даже погибнет. Для сельской семьи, зависящей от своего улья, – ужасная перспектива. Однако самое интересное – это множество свидетельств того, что судьба пчеловодов связана с тем, насколько тщательно они следовали этому ритуалу^{159}.

Никто точно не знает, где и как зародился данный обычай. Некоторые считают, что он восходит к древним грекам или римлянам, которые верили, что пчелы способны передавать послания между духами и смертными^{160}. Другие утверждают, что он берет начало у египтян, которые считали пчел священными существами и наследниками грядущего мира^{161}. Несомненно то, что, хотя обычай рассказывать все пчелам широко практиковался во Франции, Германии и США, нигде он не прижился настолько сильно, как в Великобритании в 1800-х годах^{162}. Правда, к началу следующего века эта традиция начала исчезать, а к началу 1900-х годов и вовсе сошла на нет.

Впервые я узнал об этом милом обычае, когда делал репортаж для BBC в Северной Ирландии о другом вековом британском обычае (сборе редкой красновато-пурпурной морской водоросли под названием дульсе). Когда я приехал в сонную прибрежную деревню Кушендан, на тумбочке у моей кровати в гостинице лежал экземпляр увлекательной книги Стива Руда «Путеводитель по суевериям Британии и Ирландии» (The Penguin Guide to the Superstitions of Britain and Ireland)^[19]. Я полистал ее, и среди множества ритуалов и иррациональных верований, которым и сам бессознательно следую – от избегания числа «13» и черных кошек до привычки стучать по дереву и скрещивать пальцы на удачу, – был один характерный для этих краев ритуал, о котором я никогда не слышал, но нашел его весьма трогательным: общение с пчелами. Краткая статья Руда на эту тему написана полностью в прошедшем времени и наполнена историческими анекдотами и рассказами от первого лица о прошедших веках. Однако его последняя строчка захватила меня: «Неудивительно, что этот обычай до сих пор соблюдается некоторыми современными пчеловодами». Я просто обязан был найти их.

Оказалось, что большинство пасечников – довольно спокойные, не склонные к суете люди. По сравнению, скажем, с последним мастером моста инков или последним ночным дозорным Скандинавии, чьи древние ритуалы открыты публике, найти человека, который тихо шепчет насекомым самые сокровенные подробности своей жизни в уединении на заднем дворе, оказалось настоящим испытанием. Больше года я обращался в десятки местных пчеловодческих ассоциаций по всей Британии, Ирландии и США (где британские пчеловоды позже обосновались и ввели этот обычай; в частности, в Новой Англии и Аппалачах), чтобы узнать, не знает ли кто-нибудь пчеловода, который до сих пор придерживается этой традиции. Многие никогда и не слышали о таком. Другие говорили, что знают людей, которые «разговаривают» со своими пчелами, как можно разговаривать с домашним животным, но ни один из них «ничего не сообщает» пчелам. Большинство просто ответили: «Нет».

– Если бы я пришла в другую британскую ассоциацию и спросила, знают ли они кого-нибудь, кто рассказывает что-то пчелам, они бы почти наверняка ответили, что нет, – говорит Энн Роуберри, президент Британской ассоциации пчеловодов, которая представляет более 28 тысяч пчеловодов и 75 местных пчеловодческих ассоциаций по всей Великобритании. – Возможно, в мире найдется человек 150, которые все еще так делают. Мы не знаем точно, тут так просто не подсчитаешь.

И вот, когда я уже собирался сдаться, мне пришло электронное письмо от женщины из Телфорда. Это было через месяц после смерти матери Уэйкман, и она сообщила мне, что не только сама до сих пор спокойно соблюдает этот обычай, но знает еще одного хранителя в Шропшире. И вот, несколько месяцев спустя, в начале сезона роения пчел, я поехал через увенчанные замками деревни и ярко-желтые рапсовые поля в сторону краснокирпичного пригородного дома Уэйкман, расположенного прямо над Тесниной Айронбридж.

Пройдя мимо стоящего на подъездной дорожке черного «универсала» с наклейкой на дверце бензобака «работает на меду», я позвонил в дверь Уэйкман и тут заметил на крыльце два декоративных камня для пчелиного сада. Через пару секунд мне открыла женщина лет 55 – голубоглазая, с короткими седыми волосами и в футболке с надписью «Спокойно, я пчеловод!». Я прошел за ней через гостиную, заметив на диване покрывало с изображением Винни-Пуха с лапой в банке меда и две подушки со шмелями, и попал в оранжерею со стеклянными панелями и видом на задний сад. Пока хозяйка наливала мне кофе в украшенную пчелами кружку, я смотрел на термометр в форме пчелы, изучал аналоговые часы в форме сот и нежно гладил ее терьера по прозвищу Шмель, который положил голову мне на колени. В течение следующих трех дней Уэйкман объясняла, почему она и бесчисленное множество людей верили и верят, что эти маленькие занятые существа обладают необъяснимыми силами, выходящими за рамки жизни, смерти и логики. И пока я слушал, она нечаянно открыла мне что-то глубокое из прошлого моей собственной семьи – то, что я только начал понимать.

У людей всегда были близкие отношения с пчелами. Эти насекомые опыляют большинство выращиваемых нами культур и очень многие из деревьев, которые дают нам пищу и чистый воздух. На протяжении большей части нашей истории именно пчелы давали нам единственный натуральный подсластитель (мед) и самые долговечные и чисто горящие светильники (свечи из пчелиного воска). Пчелы подарили людям одно из первых в мире лекарств, и древние цивилизации – от китайцев и египтян до ассирийцев и арийцев – прописывали мед для лечения всего: от проблем с пищеварением и сердцем до кашля и ран^{163}. Пчелы также дали нам секретный ингредиент первого в мире алкогольного напитка – вина, похожего на медовуху, которое появилось в Китае девять тысяч лет назад^{164}. Сам акт охоты за медом, возможно, является одним из древнейших видов человеческой деятельности, и археологические данные свидетельствуют о том, что наши предки из каменного века прикладывались к диким ульям еще до того, как начали вести сельское хозяйство. Наскальные рисунки в окрестностях Валенсии (Испания) показывают, что к 5500 году до н. э. племена эпохи неолита ради добычи меда и пчелиного воска буквально рисковали жизнью, влезая на шаткие лестницы, чтобы достать и сбросить соты со скал^{165}. Некоторые антропологи даже считают, что богатое энергией вещество могло стать тем самым суперфудом, который 2,5 миллиона лет назад способствовал эволюции человека и развитию нашего большого, ресурсозатратного мозга^{166}.

Неудивительно, что эти крошечные золотистые существа удивляли и вызывали почтительное уважение еще на заре времен. Древние египтяне, вероятно, первыми одомашнили пчел как минимум 5,5 тысяч лет назад. Они верили, что насекомые появились, когда слезы Ра, бога Солнца, упали с неба и коснулись земли. В своей книге «Слезы Ра: Пчеловодство в Древнем Египте» (The Tears of Re: Beekeeping in Ancient Egypt) энтомолог Джин Крицки рассказывает, что уже в 3500 году до н. э. цари провозгласили пчелу царским символом Нижнего Египта, дарующим жизнь, смерть и воскрешение. Пчелы также играли важную роль в сопровождении умерших египтян в загробный мир, для бальзамирования мумий использовался мед, а саркофаги запечатывали пчелиным воском^{167}. Мед – один из редчайших продуктов в мире, который никогда не портится, потому его часто оставляли в гробницах фараонов, чтобы они не голодали во время своего путешествия в небытие. Когда в 1923 году была вскрыта гробница царя Тутанхамона, там обнаружились кувшины с медом, пролежавшие с 1324 года до н. э., и сам мед был вполне съедобен. В папирусном тексте, найденном в гробнице другого фараона примерно в 1500 году до н. э. под названием «Амдуат» («То, что в недрах»), говорится, что древние египтяне также верили, будто жужжание пчел – это голоса душ умерших^{168}.

Многие общества по всему миру разделяли подобные верования о медоносных пчелах. В истории о сотворении мира древнейших жителей Южной Африки богомол Сан был послан искать цель жизни и попросил пчелу направить его. Пчела перенесла богомола через реку, посадила его в цветок и посеяла туда семена, из которых выросли первые люди^{169}. В самой древней священной книге Индии, «Ригведе» (1500–1200 гг. до н. э.), индуистские боги Вишну, Кришна и Индра называются общим именем Мадхава от санскритского слова «мадху» (мед) и изображаются в виде пчелы. Вишну, например, выглядит как пчела на цветке лотоса – символе природы, жизни и возрождения, и там, где он ступает, появляется источник медовухи. Существует даже индуистская богиня-пчела Брамари, издававшая жужжание, имитация которого часто звучит в ведических песнопениях и считается самым первым звуком во Вселенной^{170}. Как и в Древнем Египте, правители Индии собирали мед в качестве подати, а еще считалось, что употребление меда дарует красноречие^{171}. Греки также верили, что любой ребенок, чьих губ коснулась пчела, станет великим поэтом и оратором^{172}. Предание гласило, что отец человечества Зевс в детстве питался медом священных пчел, что в итоге дало ему силы свергнуть своего родителя, Кроноса. Зевс отблагодарил насекомых, подарив им золотистый цвет и достаточную силу, чтобы противостоять холоду и ветру. Римляне в свою очередь переименовали Зевса в Юпитера и придумали, что пчелы когда-то прилетели на гору Олимп и принесли ему в дар мед. Взамен насекомые попросили бога помочь им защитить свои ульи. Юпитер согласился дать им жала, но предупредил, что дар дается не просто так и что платить за использование этого жала придется жизнью^{173}.

Благодаря своей гармоничной командной работе и сами пчелы, и производимая ими сладкая субстанция на протяжении всей истории символизировали любовь и брак. На древних индуистских свадьбах было принято мазать невесту медом, а индуистский бог любви Кама изображается с луком и стрелами, тетива которых сложена из пчел. В Древней Греции и Риме боги Эрос и Купидон тоже стреляли из лука, а в искусстве эпохи Возрождения их часто изображали окунающими пальцы в мед – традиция, восходящая к древней зороастрийской свадебной практике и широко распространенная среди мусульман по сей день^{174}. Точно так же на «Земле обетованной» (которую в Ветхом Завете называют «землей молока и меда») и во всей еврейской диаспоре некоторые молодожены в шабат ели халу с медом, чтобы первый год брака наполнялся сладостью. В раннем христианстве этот период «медового месяца» длился всего один лунный цикл, считается, что он восходит к пятому веку, когда новобрачных по всей Европе в течение месяца поили «возбуждающей» медовухой, которая якобы повышала шансы на зачатие^{175}.

По словам доктора Александры Сапозник, старшего преподавателя истории позднего Средневековья в Королевском колледже Лондона, пчелы в средневековой Европе символизировали не только вечные союзы, но и идеальную модель христианского общества. Считалось, что каждая пчела самоотверженно трудится на благо улья под началом одного «пчелиного короля», как его тогда называли, или фигуры папы Римского. Поскольку никто никогда не видел, как спариваются пчелы, средневековые христиане приняли на веру знаменитое высказывание Аристотеля, что пчелы не рожают, и поэтому считали их «божественными» существами, связанными с Христом и Девой Марией. В результате средневековые монахи по всей Европе стали держать пчел в своих монастырях и аббатствах, а фламандский монах XIII века Фома из Кантемпре писал: «Как единство, так и девственная чистота пчел должны служить примером для монахов. Вечером на монастырь должна опускаться тишина, как на улей»^{176}. Пчелиный воск вскоре стал единственным подходящим веществом для изготовления церковных свечей во всем христианском мире. Естественным образом возникает вопрос: не эта ли идея, будто пчелы в каком-то смысле представляют собой модель общества или даже божественности, привела к тому, что некоторые люди стали относиться к этим существам как к членам собственной семьи^{177}?

Как и в случае со многими другими мифами и народными обычаями, мы никогда не узнаем, почему ритуал общения с пчелами так плотно прижился в Британии. Но если суеверия – это современные пережитки верований прошлого, то их истоки, скорее всего, кроются в религиозных привычках народа, который когда-то процветал на Британских островах: кельтов. Кельты прибыли в Британию около 1000 года до н. э., и приплыли они вроде как специально для того, чтобы добывать диких медоносных пчел, которых здесь водилось в избытке^{178}. Согласно «Триадам острова Британия», сборнику средневековых манускриптов с образчиками фольклора, валлийскими бардами было записано, что первое название Британии после ее заселения было «Y Vel Ynys» («Остров меда») из-за огромного количества пчел^{179}. В кельтской мифологии считалось, что если вблизи умершего пролетает пчела, то это душа покидает тело. Как египтяне, греки и римляне (чье завоевание Британии в I веке нашей эры сильно повлияло на кельтские обычаи в Средние века), кельты верили, что пчелы могут передавать послания из одного мира в другой. Поэтому кельты поклонялись пчелам как носителям мудрости богов и обитателей загробного мира^{180}. К пчелам относились с таким почтением, что жители древней Ирландии разработали целый кодекс под названием «Бехбрета» – обширный двадцатистраничный список правил пчеловодства, впервые записанный в седьмом веке. Среди многочисленных «соображений о пчелах» в нем говорилось, что любой человек, ужаленный чужой пчелой, имеет право на угощение медом от этого пасечника. Если человек умирал от укуса, то семье погибшего полагалась компенсация в размере двух ульев. Кража улья, однако, являлась преступлением, за которое полагалась смертная казнь^{181}.

Почитание пчел сохранялось в некоторых районах Британских островов еще долго после того, как кельты приняли христианство. Современная шотландская поговорка «Спроси у дикой пчелы, что знали друиды» – это пережиток веры жителей западных шотландских островов в то, что пчелы обладают тайными знаниями, известными только религиозным лидерам и хранителям преданий^{182}. Одна старая английская и ирландская легенда гласит, пчелы громко жужжали вокруг хлева, где родился Иисус^{183}. Когда в 1752 году Британия окончательно перешла с юлианского календаря на григорианский (через 170 лет после основной части Европы), одиннадцать дней пришлось попросту выбросить из года, чтобы исправить ошибку в солнечных расчетах Юлия Цезаря, сделанных еще в 46 году до нашей эры. Согласно одной из историй, тот факт, что в новую дату Рождества больше нельзя было услышать жужжание пчел, был воспринят как знак того, что Господь недоволен новым календарем^{184}.

Несмотря на то, что «общение с пчелами» уходит корнями древние и средневековые корни, в общую практику эта традиция вошла только примерно к XVII веку. Как отмечает Руд, самое раннее письменное упоминание о том, что после смерти пчеловода ульи следует переставить в другое место, содержится в книге Филиппа Камерариуса «Живая библиотека, или Размышления и наблюдения исторические, естественные, моральные, политические и поэтические», написанной в 1621 году. Однако к началу XIX века в Англии появилось так много рассказов о семьях, которые распространяют траурные ритуалы на своих пчел, что эта практика, похоже, стала обычным делом. По мере того как люди общались с пчелами по всей Британии, эта традиция попала и в Европу, и в Соединенные Штаты, обрастая различными региональными особенностями.

В Ноттингемшире, когда умирал пчеловод, «старая нянюшка» дома должна была подойти к улью, постучать, а затем произнести: «Хозяин умер, но вы не уходите, ваша хозяйка будет вам хорошей хозяйкой». В Германии чаще пели так: «Маленькая пчелка, наш умер господин; не оставь меня с горем один на один»^{185}. В своей книге 2005 года «Пчелы в Америке: Как медоносная пчела сформировала нацию» (Bees in America: How the Honey Bee Shaped a Nation) пасечник Тэмми Хорн отмечает, что весть о смерти в Новой Англии нужно было не только пропеть, но и обязательно зарифмовать, например: «Пчелы, пчелы, проснитесь, пора вставать! Ваш хозяин умер, нужно нового искать»^{186}. В книге биолога Маргарет Уорнер Морли «Производители меда» (The Honey-Makers), вышедшей в 1899 году, отмечается, что в Йоркшире пчел приглашали на похороны, а в сельской местности Франции некоторые семьи закапывали старую одежду покойного рядом с ульями^{187}. Руд приводит слова одного пчеловода, который в 1895 году объяснил ей, что в его родном Дербишире «когда умирает хозяин пчел, перед ульями ставят банки с печеньем, смоченным в вине, чтобы пчелы тоже могли помянуть своего хозяина»^{188}. А пчеловод из деревни под Шеффилдом в 1869 году отметил, что было принято «не только сообщать пчелам, но и приносить им кусок поминального пирога и пиво, подслащенное сахаром»^{189}.

Помимо устного оповещения пчел – а в некоторых случаях и их ритуального кормления, – некоторые семьи в Англии и Новой Англии также поднимали и поворачивали свои ульи, что символизировало участие пчел в похоронной процессии. В Шропшире это называлось «поднимать ульи»^{190}. В некоторых районах США это называлось «переметывать»^{191}. В Девоншире – «переворачивать». Журнал The Gentleman’s Magazine в 1884 году писал: «Существует (или существовал в 1790 году) обычай переворачивать ульи, принадлежавшие покойному, в момент выноса тела из дома»^{192}. Для тех читателей, которые сочли эту практику устаревшей или ненужной, журнал предложил следующую поучительную историю: «Однажды в Калломптоне на похоронах богатого фермера, когда многочисленная процессия уже собиралась отправиться в путь, кто-то крикнул: «Переверните пчел»; слуга, не знавший об этом обычае, вместо того чтобы развернуть ульи, поднял их, а затем положил на бок. Потревоженные таким образом пчелы мгновенно накинулись на присутствующих, так что через несколько мгновений скорбящие, теряя шляпы и парики, в суматохе разбежались, бросив тело усопшего, и прошло немало времени, прежде чем несчастные вернулись к своим обязанностям»^{193}.

В своей книге Морли приводит несколько драматических историй из жизни английских пчеловодов XIX века, которые не позволили своим пчелам скорбеть. В одном случае некий мужчина из Норфолка приобрел улей вскоре после смерти его прежнего владельца. Принеся его домой, он обнаружил, что пчелы вялые и неактивные, и понял, что «им не дали отскорбеть по усопшему хозяину». После того как он повязал улей траурной лентой, «пчелы выздоровели; когда я их осмотрел, они были весьма бодры». Вторая история более мрачная: одна женщина из Оксфордшира вспоминала, что у ее скончавшегося деда-пчеловода было семнадцать ульев, «и поскольку никто не сообщил пчелам о его смерти, все насекомые погибли»^{194}.

К пчелам обращались не только в печальные времена. Считалось, что они настолько синхронизировались с человеческими ритмами и ритуалами, что их связь с нами не прерывается даже в самые интимные моменты нашей жизни. В журнале Journal of American Folklore за 1893 год описывается свадьба в Массачусетсе в 1830-х годах, на которой «маленькие работники должны были быть проинформированы о событии и получить немного свадебного торта»^{195}. Морли пишет, что в Вестфалии (Германия) молодые влюбленные обязаны были подойти к улью невесты, а старший член семьи говорил пчелам: «Это жених. Пусть он не покинет ее, когда родятся дети!» В Бретани было принято украшать ульи алой тканью, а молодоженов отправлять к пчелам за благословением перед первой брачной ночью^{196}.

Как и подобает такому ритуалу, практически таинству, самые выразительные примеры общения с пчелами можно найти в поэзии, и где-то там кроется разгадка истории происхождении традиции. В стихотворении валлийца Джорджа Эдварда Риса «Беседа с пчелами», написанном в 1917 году, есть пометка под заголовком: «Старое суеверие Глостершира». Рис описывает, как убитый горем отец медленно и тяжело идет к своему улью, чтобы сообщить пчелам о гибели сына во время Первой мировой войны. Много лет назад пчелы первыми узнали о рождении мальчика, и это был момент счастья, а теперь, в самый тяжелый для отца день, он говорит, что «не может не рассказать эту новость – пчелы имеют право знать», а затем умоляет свой улей^{197}:

О, юный глашатай в камзоле златом, расскажи о сыне моем:

Как он спал подле лилий, спустившись к реке, на ее берегу крутом,