Текст книги "Хранители чудес"

Автор книги: Элиот Стайн

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 24 страниц)

Я никогда не знал мать своей матери, но, как однажды написал другой квакерский поэт, мой отец, «столько весен она стояла на резиновом коврике в грязи, мульчируя и подрезая, сажая и прививая растения, эта невинная женщина, исполненная любви по милости цветов, дара пчел»^{221}. Однажды днем она открыла дверь своего сельского домика, как постоянно делала это весной и летом, вышла и опустилась на колени, чтобы вдохнуть жизнь в грязь. Когда она потянулась ножницами к кусту живучки, на ее палец села пчела и ужалила прямо в крупный сосуд, когда бабушка отрезала побег. Мой дедушка нашел ее без сознания среди ею же созданной цветистой россыпи, и немедленно сделал укол адреналина согласно назначению врача. Он прекрасно знал, как знала и сама бабушка, что противоядия как такового не существует, и когда они добрались до ближайшей больницы, было уже слишком поздно.

Моя мама была на пятом месяце беременности первым ребенком, когда один-единственный укус отнял у нее единственного человека, который мог научить ее быть матерью. Это сломило ее. Она перестала есть, похудела, а потом каким-то образом нашла в себе силы родить и вырастить сына, а потом еще одного, не переставая горевать. В детстве мы никогда не говорили об этом. Но я помню, как однажды, когда мне было шесть лет, она забрала меня из школы, и когда мы проходили мимо сада, я спросил ее: «Мама, что бы ты сделала, если бы встретила ту пчелу, которая ужалила твою маму?» На ее лице промелькнула душевная боль, но она быстро заставила себя улыбнуться и ответила: «Знаешь, пчела не виновата. Она просто сделала то, что обычно делают пчелы», – с этими словами мама взяла меня за руку, и мы вместе наклонились понюхать растущие вдоль дороги цветы. Это был единственный раз, когда она позволила мне увидеть тень, которую она, должно быть, всегда носила в себе. Она унаследовала от матери смертельную аллергию на пчел, но и любовь к цветам тоже. Она занималась садоводством каждую весну, наполняла наш дом букетами и целых двенадцать лет делала мне по утрам сэндвичи с медом.

Как раз когда я начал писать эту историю, мы с женой с радостным предвкушением ожидали появления нашего первенца. Во время планового скрининга в третьем триместре беременности врач заметил тревожные отклонения в сердцебиении нашего сына, причем ситуация очень быстро стала жизнеугрожающей. Не успел я осознать, что происходит, как уже сжимал руку жены, бившейся без сознания в конвульсиях на операционном столе. Я отвел взгляд, пока ее оперировали, и, когда наш сын сделал свой первый вдох и закричал, я молился, чтобы он, как и моя мама, не потерял свою мать именно в тот момент, когда она была ему больше всего нужна.

Шесть недель спустя, теплым весенним днем, мы с женой наконец-то смогли пригласить моих родителей в наш небольшой домик с садом, чтобы они познакомились с внуком. Мы сидели на улице в окружении клумб с цветами, которые когда-то давно научила меня сажать моя мама, стоял как раз сезон опыления, и среди лепестков слышалось нежное жужжание. Когда моя мама держала нашего сына на коленях, аккуратно контролируя, чтобы он не упирался в шприц с эпинефрином, который она всегда носит в кармане брюк, я сказал ей, что просто не могу вообразить, каким был для нее тот день много лет назад, а также все последующие дни. И тогда она впервые обо всем рассказала.

Говорят, что горе – это любовь, которую некуда деть. Одни люди выливают свои страдания в хобби, другие делятся ими с пчелами. В самый черный момент моя мама вложила эту любовь во все и во всех вокруг себя, проявив свои самые светлые стороны, находя красоту в простоте и сказав миру «да», не зацикливаясь на том, что он отнял у нее. Она вернулась к работе, продолжила смеяться и вернулась в свой сад, ни разу не отмахнувшись от пчелы. Как и ее мать, она до сих пор легко заговаривает с незнакомцами и считает, что сочувствие и любопытство можно натренировать. Она смирилась с неопределенностью жизни, но при этом позволяет ее чудесам преображать себя. Поэтому и меня она отправила в мир с такими типичными для нее оптимизмом и открытостью. Она дала мне смелость слушать и напомнила, что в каждом человеке есть свет и история, которую он может рассказать. Во многом эта книга – ее заслуга. Я никогда не узнаю, какой была бы моя мама, если бы не та пчела, и, следовательно, каким мог бы быть я сам. Но мне хочется думать, что, если бы моя мать однажды встретила пчелу, которая ужалила ее маму, она бы наклонилась к ней, тихо заговорила и попросила передать небольшую весточку.

8

Единственная демократическая профессия на Кубе

Просвещать – значит освобождать.

Хосе Марти

Рабочие рассказали мне, что графа Монте-Кристо бросили в темницу буквально за неделю до моего прибытия на Кубу. Ложно обвиненный в государственной измене и заключенный в тюрьму на французском острове без суда и следствия, молодой человек гнил в камере, лишенный всякого человеческого общения. День за днем, страницу за страницей граф умолял о свежем воздухе, горячо молился и в ярости бросался на стены каменного мешка, но единственные люди, которые могли слышать его крики, находились в совершенно другом мире, на гаванской сигарной фабрике «La Corona». Здесь, на третьем этаже громадного здания в советском стиле, за длинными рядами стоящих на возвышении столов, похожих на школьные парты XIX века, сидели 335 крутильщиков сигар. В воздухе стоял густой аромат ферментированного табака, а через несколько щелей в окнах в здание просачивался влажный гаванский воздух, гарантирующий, что ценные листья не пересохнут. Пока рабочие вручную фасовали, резали и сворачивали нежные темные листья, на фабрике царила жуткая тишина. Мужчины и женщины вслушивались в каждое слово звучавшего с трибуны рассказа.

После четырех лет, проведенных в тюрьме на острове, граф смирился с тем, что ему, скорее всего, никогда не удастся вернуться на материк, снова увидеть отца и невесту, поэтому он решил уморить себя голодом и тем самым покончить с отчаянием. И вот, когда он уже был при смерти, послышался слабый царапающий звук, доносящийся из-за стены его камеры. Неожиданный шорох наполнил графа новой надеждой. Узнав об этом, несколько крутильщиков сигар внезапно остановили бешеную хореографию своих рук и подняли глаза от своих деревянных верстаков на ту, чей завораживающий голос звучал из передней части помещения.

– «Мысль, никогда не покидающая заключенных, – свобода! – мгновенно пронзила затуманенный мозг Дантеса»^[23], – проговорила в микрофон сидящая за столом Одалис де ла Каридад Лара Рейес. Лара Рейес перевернула страницу в своей потрепанной книге и продолжила читать. – «Как знать, может быть, кто-нибудь из его друзей, кто-нибудь из тех дорогих его сердцу, о которых он думал до изнеможения, сейчас печется о нем и пытается уменьшить разделяющее их расстояние?» – Лара Рейес взглянула на часы, положила закладку в классическую книгу Александра Дюма и захлопнула ее. – Мы продолжим завтра, – сказала она, улыбаясь. Как по команде, сотни торседорес (крутильщиков) начали дико стучать изогнутыми лезвиями сигарных ножей чавета о деревянные столы под бурные аплодисменты, которые разнеслись по цеху.

Шесть дней в неделю на протяжении последних 30 лет Лара Рейес садится в автобус в шесть утра, чтобы приехать в Ла-Корону до рассвета. Затем она в своем кабинете просматривает полдюжины газет, после чего поднимается по трем скрипучим деревянным лестницам, ведущим на платформу скруточного цеха, и занимает место под огромной фотографией Фиделя Кастро в военной форме, чтобы начать свою работу в качестве лектора. Будучи официальным «чтецом» на крупнейшей сигарной фабрике Кубы, каждое утро она транслирует через громкоговоритель новости дня крутильщикам в цеху, а также еще 300 сортировщикам и чистильщикам табачных листьев, работающим на нижних этажах. После обеда она читает новые и классические романы, выбранные самими рабочими, и в это время на этаже воцаряется тишина, как в библиотеке. Если рабочим нравится услышанное, то в конце ее смены помещение буквально взрывается какофоническим стуком чавет. Но если выступление им не нравится, они в знак протеста просто бросают свои острые ножи на пол.

Кубинские сигары славятся как лучшие в мире, но одна из самых важных и наименее понятных составляющих их производства – роль чтеца на сигарной фабрике. Сегодня это уникальная и исключительно кубинская профессия, и такие лекторы, как Лара Рейес, уже более 150 лет читают новости дня, декламируют романы и стихи на сигарных фабриках острова. Поскольку в цехах нет никакого шумного оборудования, лектора могли слушать сотни торседорес, которые в ритм чтецу вручную скручивали абанос^[24]. Идея была выдвинута политическими реформаторами как способ повысить уровень образования рабочих, расширить их мировоззрение и поднять классовое сознание, пока крутильщики сосредоточенно выполняли свою работу. Вдохновленные услышанными текстами, первые работники сигарной промышленности основали первые профсоюзы на Кубе, а многие из них впоследствии восстали против испанских правителей, сыграв ключевую роль в Войне за независимость Кубы. Почитаемые крутильщиками, проклинаемые владельцами фабрик и насильственно запрещенные испанским колониальным правительством, хранители этой в целом причудливой традиции стали громоотводом в идеологической борьбе за зарождающуюся идентичность Кубы в период с 1860-х по 1930-е годы. Даже «апостол кубинской независимости» Хосе Марти произносил некоторые из своих самых ярких речей с трибуны сигарного лектора перед толпами работников табачной фабрики^{222}.

Сегодня сигарного лектора называют «единственной должностью на Кубе, на которую назначают демократическим путем»^{223}, поскольку крутильщики сами голосуют за лектора, который будет им читать, а также за то, что именно будет прочитано. Хороший лектор поможет работникам сосредоточиться, пока они старательно сворачивают пуро абано мирового класса; неубедительный лектор может снизить производительность; а лектор-мастер, читающий захватывающее произведение, может вдохновить на прилив творческого настроения. Ходят слухи, что многие из самых известных марок сигар на Кубе названы в честь любимых книг тех, кто их скручивал из года в год, – от «Sancho Panza» в честь Санчо Пансы из «Дона Кихота» до «Romeo y Julieta» и одной из самых популярных сигар в мире – «Montecristo». Сигары и литература уже давно пребывают в дружеских отношениях. Поэт Ральф Уолдо Эмерсон, как говорят, выкуривал сигару после «обеда в середине дня»^{224}. Стадс Теркел, который прославил традицию лектора в книге 1970 года «Тяжелые времена: Устная история Великой депрессии» (Hard Times: An Oral History of the Great Depression), выкуривал по две сигары в день и дожил до 96 лет^{225}. А Марк Твен, который начал курить сигары в восьмилетнем возрасте и употреблял от 22 до 40 штук в день, однажды уже во взрослом возрасте заявил: «Если в раю нельзя курить, я туда не попаду»^{226}.

Признаться, я никогда не задумывался о сигарах. За всю свою жизнь я выкурил, наверное, две, и в целом они ассоциировались у меня с неким закрытым богатством и статусом, которые меня просто не интересуют. Для меня сигары с тем же успехом можно заменить гольфом. Затем в декабре 2019 года, перебирая стеллажи на открытом блошином рынке в Старой Гаване, я наткнулся на открытку 1902 года, на которой изображен мужчина на гаванской сигарной фабрике, сидящий на высоком стуле и читающий вслух газету собравшимся рабочим, которые, сидя за столами, деловито скручивают табачные листья. И читатель, и крутильщики были одеты в чистые рубашки и шляпы, и вся сцена излучала такое спокойное достоинство и простоту, что она навсегда запечатлелась в моей памяти. Узнав, что эта традиция с тех пор исчезла в других странах, но все еще сохраняется в некоторых уголках острова, где она зародилась, я дал себе обещание вернуться и узнать как можно больше об этом любопытном занятии.

Спустя три года, после пандемии, я снова оказался на Кубе в один из самых нестабильных периодов новейшей истории страны; там за мной пристально следил правительственный агент, он старательно совал нос во все щели истории, которая, как я вскоре понял, была гораздо больше, чем просто история лекторов и крутильщиков сигар. Как сказала мне Зои Носедо Примо, бывший директор гаванского Музея табака, «на самом деле невозможно объяснить Кубу, не поняв сначала историю и культуру кубинского табака».

Когда в 1492 году Колумб впервые сошел на берег в гавани Баракоа на Кубе, он записал в своем дневнике: «Этот остров – самый красивый из тех, что видели человеческие глаза»^{227}. Через несколько дней он заметил, что у нескольких встреченных им коренных жителей племени таино в руках были «полусгоревшие мотки» из высушенных скрученных листьев, свернутых в трубочку, которую поджигали с одного конца, а ртом вдыхали с другого^{228}. Таино называли свои цилиндрические курильницы «табако»^{229} и преподнесли их Колумбу в качестве подарка. В ответ он быстренько поработил таино и заодно послал несколько высушенных листьев в Испанию, дав европейцам возможность впервые сделать пару глотков табачного дыма.

По словам Примо, первые криоллос (criollos, этнические испанцы, родившиеся на Кубе) начали выращивать табак в XVI веке, и вскоре эта культура распространилась по сельским районам острова, поскольку фермеры стремились избежать высоких налогов, введенных колониальным правительством в городах. В 1717 году испанская корона приказала продавать весь выращенный на Кубе табак испанским агентам по низким фиксированным ценам, отправлять его в Испанию и скручивать в сигары на испанских фабриках, чтобы только у Испании было исключительное право продавать его за границу^{230}. Когда фермеры-криолло подняли восстание, оно было жестоко подавлено, что посеяло семена напряженности между табачниками-криолло и испаноязычной элитой на многие годы вперед^{231}.

В начале 1800-х годов Испания обнаружила, что готовые сигары лучше переносят трансатлантические путешествия, чем сушеные табачные листья, и указ 1817 года наконец-то позволил кубинцам самим изготавливать и экспортировать сигары^{232}. К середине 1800-х годов благодаря представителям среднего и рабочего класса, постепенно формирующегося в Европе и Северной Америке, гаванские сигары ручной скрутки стали ассоциироваться с богатством и роскошью. Это привело не только к росту спроса на кубинские сигары, но и к увеличению числа кубинских сигарных фабрик. Согласно потрясающей книге историка Арасели Тинахеро «Табачный лектор» (El Lector de Tabaquería), вышедшей в 2007 году, к 1865 году в одной только Гаване насчитывалось более 500 сигарных фабрик, на которых работало более полутора тысяч человек^{233}.

Как и сегодня, Куба в 1865 году представляла собой этническую кашу, в которой смешались и люди культуры криолло, и испанцы, и выходцы из Западной Африки, и другие представителей разных рас. Остров был также пороховой бочкой в плане политических и социальных идей: колониальных чиновников осаждали требованиями кубинцев отменить рабство, дать равный статус криолло и испанцам с материка, а также улучшить права рабочего класса. Напряженность нарастала. Крестьяне-криолло сформировали недолговечную Реформистскую партию (Partido Reformista). В то время передовыми линиями идеологической и социальной борьбы за общественное мнение на Кубе были газеты, и реформисты запустили ежедневную газету El Siglo («Век»), бросая вызов колониальной прессе и желая защитить права рабочего класса. Однако, как отмечает Тинахеро, в 1865 году 70 % белого и 95 % небелого населения Кубы были неграмотны^{234}. Реформисты могли сколько угодно писать о революции, но для того чтобы сплотить массы, им нужен был голос, который усилил бы их призыв.

И тут у некоего Сатурнино Мартинеса появилась идея. Мартинес, поэт-самоучка, работник сигарной фабрики, услышал, что в одной из гаванских тюрем недавно начали читать вслух для заключенных. Мартинес захотел перенять эту идею, но вместо религиозных текстов, как в тюрьме, мастера по скручиванию сигар сами выбирали бы произведения, которые расширяли бы их мировоззрение и побуждали к самостоятельному обучению. Мартинес даже выпустил первую рабочую газету на Кубе в октябре 1865 года, чтобы поддержать чтение. Он назвал ее La Aurora («Рассвет») – в знак коллективного интеллектуального «пробуждения», вдохновителем которого он себя видел^{235}. Двадцать первого декабря 1865 года в переполненном зале на гаванской фабрике «Эль Фигаро» состоялись первые чтения, на которые собралось 300 торседорес. Крутильщикам так понравилось это занятие, что всего через несколько месяцев читать вслух стали на всех крупных фабриках столицы, а вскоре – и во всех уголках острова^{236}. Седьмого января 1866 года газета La Aurora опубликовала статью, в которой отмечала успех этих первых чтений, написав следующее: «Сегодня даже в самом сердце производственных цехов… воображение трудящихся активно обращается к вопросам о научных и философских истинах, призванных держать рабочих в курсе эпохи, к которой они принадлежат. Они беседуют и обсуждают, читают произведения хороших современных авторов и советуются друг с другом по любому вопросу, выходящему за рамки их интеллектуальных возможностей; короче говоря, они делают все, чтобы учиться и продолжать идти по пути цивилизации»^{237}.

Первые лекторы на Кубе были не профессиональными чтецами, а просто грамотными рабочими, выбранными из числа самих крутильщиков, и читали они по очереди. Лекторы, одетые в строгие белоснежные рубашки, выходили на специальное возвышение и принимались за чтение: они просвещали и развлекали крутильщиков, пересказывая новости дня и исполняя захватывающие произведения классической литературы, занимая мысли рабочих, пока те молча выполняли свою работу.

– Это всегда была особая работа, как учитель и журналист в одном лице. Поэтому важно было выбрать человека с приятным голосом и четкой дикцией, – объясняет Примо.

Поскольку каждый крутильщик отвечал за производство определенного количества сигар в день, другие работники отдавали лектору часть своей дневной зарплаты, чтобы компенсировать заработок, который он упускал за чтением. Рабочие даже избирали президента, секретаря и казначея для контроля всего процесса. Помимо реформаторских призывов, печатавшихся в El Siglo и La Aurora, в ходу были также региональные газеты со всей Кубы. Архивы этих страниц служат лучшим свидетельством того, что читали своим слушателям первые кубинские лекторы – от биографий Бенджамина Франклина, Авраама Линкольна и Бернарда Палисси до романов Виктора Гюго и Мигеля де Сервантеса и пьес Фридриха Шиллера^{238}.

– Сигарные фабрики стали похожи на классы, где рабочие, сидящие бок о бок друг с другом, обменивались идеями и общались, – говорит Луис Перес, профессор истории из Университета Северной Каролины в Чапел-Хилл и автор двенадцати книг по истории Кубы. – Я не могу представить себе более быстрого способа распространения информации и идей в эпоху до появления радио. На каждой фабрике работали сотни людей, и в конце дня они шли домой и рассказывали другим обо всем, что узнали, именно поэтому лекторы и прочитанный ими материал имели такое большое влияние.

Популярность чтеца оказывала немедленный и весьма впечатляющий эффект, который распространялся далеко за пределы сигарных фабрик. Историк Хосе Риверо Муньис в своем исследовании «Лекторы на табачных производствах», опубликованном в 1942 году, пишет: «Мастеру по производству сигар удалось благодаря чтению выделиться из остального кубинского пролетариата и стать наставником и проводником, когда на Кубе начался процесс социального освобождения»^{239}. В июне 1866 года, через шесть месяцев после первых публичных чтений, рабочие-табачники создали первую гильдию на Кубе, «Ассоциацию табачников Гаваны» (La Asociación de Tabaqueros de La Habana), и избрали Мартинеса (к тому времени уже работавшего лектором на гаванской фабрике «Partagás») ее президентом. Как отметил Муньис, «табачные рабочие приобрели истинное классовое сознание быстрее, чем любой другой сектор кубинского пролетариата», и эта первая табачная гильдия вскоре вдохновила людей на создание других ремесленных гильдий и рабочих профсоюзов^{240}.

Этого эффекта, вероятно, никогда бы не было, если бы не чтецы с сигарных фабрик и специально предназначенная для чтения рабочим газета La Aurora. В первые месяцы своего существования газета успешно боролась за продление времени работы библиотек с 15:00 до 21:00, чтобы кубинцы из рабочего класса могли посещать эти учреждения. Кроме того, руководство газеты открыло десятки ремесленных школ, в которых все рабочие, а не только те, кто скручивает сигары, могли получать бесплатное ежедневное образование. Муньис отмечает, что менее чем за год лектору и La Aurora «удалось пробудить классовое сознание [рабочего класса Кубы]»^{241}.

Весьма предсказуемо, что власти попытались укоротить язык чтеца почти сразу же, как только он открыл рот. Правительственные чиновники опасались, что просвещение масс представляет собой прямую угрозу колониальному режиму, а владельцы фабрик считали, что оно отвлечет крутильщиков от работы. Однако большинство наблюдателей того времени, включая госсекретаря США Уильяма Сьюарда, который в 1866 году посетил фабрику «Partagás» и отметил «абсолютную тишину среди рабочих, слушающих чтеца»^{242}, восхищались тем, насколько лектор помогает увеличить производство сигар, укрепляя дисциплину в цеху. Бывало, что некоторые крутильщики даже были готовы поработать подольше, если хотели узнать, куда повернет сюжетная интрига. Тем не менее дон Хайме Партагас, влиятельный испанский владелец фабрики «Partagás», требовал, чтобы «все произведения, которые будут прочитаны рабочим, сначала представлялись на мою цензуру»^{243}. Другой испанец с континента, Рамон Аллонес, владелец фабрики «El Designio», говорил своим рабочим, что «цеха предназначены для работы, а не для чтения»^{244}. Когда La Aurora защитила эту практику от колониальной критики, газету подвергли жесткой цензуре, а в конце концов и вовсе заставили замолчать.

В мае 1866 года колониальный губернатор Кубы дон Сиприано дель Мазо заявил, что «газеты и книги содержат некоторые софизмы и максимы, пагубные для слабого интеллекта людей, которым не хватает рассудительности и образования, необходимых для оценки авторов»^{245}. А в июне, спустя всего полгода после первых чтений, власти вообще запретили кубинцам собираться группами, читать книги и газеты и вести любые дискуссии о литературе, не имеющие прямого отношения к их работе. Этот запрет продлился до 1868 го-да, незадолго до того, как в Десятилетней войне (1868–1878) разгорелось пламя кубинского сепаратизма.

Последовавшее десятилетие было отмечено длительным периодом кубинских репрессий, промышленной разрухой и массовым бегством жителей с острова. В результате голос лектора вновь зазвучал на Кубе лишь в 1880-х годах. К 1869 году около 100 тысяч кубинцев были вынуждены отправиться в изгнание. Несколько тысяч из этих эмигрантов были крутильщиками сигар с очень конкретными политическими убеждениями, которые бежали всего за 140 километров в Ки-Уэст, штат Флорида, страстно поддерживая призыв к кубинской независимости и обеспечивая выживание кубинского лектора за границей, когда ему заткнули рот на родине^{246}.

В 1860–1870-х годах Ки-Уэст был не более чем пиратским логовом, но к 1880-м кубинцы превратили его в крупнейший город Флориды. Согласно исследовательской работе Джорджа Поццетты и Гари Мормино «Читатель и работник: Лекторы и культура производства сигар на Кубе» (The Reader and the Worker: Los Lectores and the Culture of Cigarmaking in Cuba and Florida), ссыльные крутильщики сигар начали работать на новых американских фабриках и приглашать талантливых чтецов, влияние которых в дальнейшем сформировало кубинскую идентичность^{247}. Среди них были Рамон Риверо-и-Риверо, который организовал революционные клубы, а также выступил учредителем и редактором четырнадцати газет, Фернандо Фигередо, который позже вернулся на остров и стал первым казначеем Кубы после обретения ею независимости, а также Карлос Балиньо, которому часто приписывают введение марксизма на острове^{248}.

Еще одним изгнанником был Висенте Мартинес Ибор, производитель сигар, который в 1868 году вступил в конфликт с испанскими властями за поддержку независимости Кубы. Поскольку ему светила смерть через повешение, он бежал из Гаваны в Ки-Уэст, нанял на свою новую фабрику столько ссыльных кубинских крутильщиков, сколько смог найти, а затем в 1885 году переехал на север, в Тампу, прихватив с собой десятки кубинских торседорес. Когда он впервые оказался в Тампе, там проживало менее двух тысяч человек, и не было ни фонарей, ни асфальтированных дорог. Поэтому он построил Ибор-Сити, промышленный район, который вскоре стал мировой сигарной столицей, производящей по 500 миллионов сигар ручной скрутки в год на более чем 200 фабриках, и на каждой из этих фабрик работал лектор^{249}.

Во Флориде, вдали от цензуры колониальных властей Кубы, роль чтеца превратилась в нечто вроде лидера и организатора общины. Многорасовое сообщество рабочего класса Ибор-Сити демонстрировало яростную приверженность идеям социальной справедливости и независимости Кубы, а сами чтецы сыграли ключевую роль в раздувании пламени революции. По утрам лекторы читали местные реформистские газеты, а также ежедневные новостные сводки, прибывавшие с Кубы и из Нью-Йорка, налету переводя с английского на испанский и вкладывая чувство в каждое печатное слово. Во второй половине дня они брались за Толстого, Маркса, Бакунина, Флобера и Достоевского, используя свои трибуны как сцену, на которой оживали герои книг. За пределами фабрик они помогали создавать социальные клубы, предлагавшие бесплатные вечерние школы, библиотеки и публичные лекции^{250}.

Одной из самых популярных газет, которые читали вслух лекторы в Ибор-Сити, стала Patria («Родина»), главным редактором которой был Хосе Марти из Нью-Йорка. Учитель и писатель кубинского происхождения, чьи пламенные речи против испанского режима сделали его изгнанником еще в подростковом возрасте, Марти стал величайшим революционным героем Кубы – возвышенной фигурой, которую Мормино называл «Джорджем Вашингтоном, Авраамом Линкольном и Томасом Джефферсоном в одном лице»^{251}.

В ноябре 1891 года группа известных лекторов пригласила Марти выступить перед работниками сигарной промышленности в Ибор-Сити. Крутильщики даже вскладчину оплатили его поездку. С того момента, как Марти ступил на землю Флориды, читатели, обрадованные этому визиту, сопровождали и представляли его на фабриках, где он выступал. Тинахеро пишет: «Марти знал, что если он хочет завоевать расположение сигарных рабочих Тампы, то сначала должен подружиться с лекторами, потому что именно они были стержнем сигарных фабрик»^{252}. Марти произнес две из своих самых известных речей перед переполненным цехом крутильщиков сигар с читательской трибуны на фабрике «El Liceo Cubano» в Иборе. Эти речи заложили основу для создания Кубинской революционной партии (КРП) Марти, которая в конечном итоге возглавила восстание против Испании. Лекторы переписывали патриотические высказывания Марти и рассылали их в газеты, а чтецы на фабриках в Ки-Уэсте и на Кубе (где возобновились регулярные чтения) декламировали их с пылкой страстью, и именно эта страсть объединила рабочих, дав толчок успешной борьбе Кубы за независимость. Через лекторов Марти мог обратиться ко всем кубинцам – и изгнанникам, и тем, кто остался вести борьбу на родине. «В значительной степени эти лекторы изменили ход истории», – пишет Тинахеро^{253}.

– Не одно поколение ученых привычно считало, что до 1890 года движение за независимость на Кубе [характеризовалось] регулярным спонтанным появлением военных лидеров, которые восставали в какой-то части острова, провозглашали независимость и терпели поражение, – говорит Перес. – Марти же создал политическую партию, собрал ресурсы и сформировал структурированное руководство для организации войны. Это было чертовски дерзко для латиноамериканских движений XIX века за независимость – фактически он на целое столетие опередил свое время. Марти не случайно смог донести радикальное видение суверенной нации до работников сигарной промышленности – он понимал мышление этих людей.

С 1891 по 1894 год Марти посетил Тампу и Ки-Уэст более 20 раз, каждый раз в сопровождении лекторов и общественных лидеров, которые сформировали его революционное окружение^{254}. В 1893 году в Тампе он произнес речь, которая, по мнению многих историков, привела непосредственно к войне с Испанией. Более 10 тысяч кубинских изгнанников и работников сигарной промышленности собрались у сигарной фабрики В. М. Ибора, чтобы услышать призыв Марти «Cuba Libre!» («Свободная Куба!») и в ответ на этот призыв поднять ножи с возгласом «Free Cuba!» («Свободу Кубе!») Вскоре работники сигарных фабрик начали раз в неделю жертвовать один дневной заработок, чтобы помочь партии Марти приобрести военное снаряжение для грядущего восстания, а сотни крутильщиков постепенно сформировали пехотные роты и начали готовиться к бою^{255}.

Кульминацией этого революционного пыла стала самая знаменитая сигара из когда-либо скрученных. В 1895 году Марти созвал в Нью-Йорке тайное совещание революционного кабинета КРП, на котором было принято решение начать внезапное восстание против Испании. После того как Марти подписал приказ о начале восстания на обычном листе белой бумаги, на партию была возложена опасная миссия – доставить это рукописное послание кубинским лидерам. Секретарь КРП положил записку в карман, сел на поезд до Ибор-Сити и встретил Фигередо на вокзале. Чтобы пронести записку мимо представителей кубинских колониальных властей, Фигередо предложил им спрятать приказ, завернув его в сигару. Однажды поздно вечером Фигередо привел группу революционеров на сигарную фабрику «O’Halloran Cigar Co», где он служил лектором, и они свернули пять тонких сигар-панетел. Они выглядели совершенно одинаково, за исключением одной с двумя едва заметными желтыми крапинками. Это и была та самая «Сигара Свободы»^{256}.

Двадцать первого февраля 1895 года на бурлящий напряжением остров Куба отплыл курьер с четырьмя сигарами в кармане и одной во рту. Прибыв в порт Гаваны, он спокойно отдал таможенникам четыре панетелы, оставил во рту «Сигару Свободы», и вошел прямиком в историю. Во многом благодаря кубинским лекторам, которые страстно передавали призывы Марти «Свободная Куба!» из Флориды рабочим по всему острову, 24 февраля боевой клич «Да здравствует свободная Куба!» окончательно наэлектризовал нацию, и кубинцы начали свою последнюю борьбу за независимость, которая в итоге все-таки наступила в 1902 году^{257}.