Текст книги "Хранители чудес"

Автор книги: Элиот Стайн

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 24 страниц)

За неделю до моего возвращения в Нуоро скончалась Гавина Селис, женщина, которая предупреждала свою дочь никогда не выносить ремесло су филиндеу из семьи. С ее смертью число живых мастеров филиндеу снова сократилось. Но, вопреки опасениям, тот факт, что дочь учит чужаков, не вызвало неприязни у Абраини, которая присутствовала на похоронах, чтобы утешить двух своих невесток.

– Су филиндеу – не моя собственность. Не я его придумала, так что, если Рафаэлла хочет научить других, кто я такая, чтобы запрещать ей делать так, как она хочет? – говорит Абраини. – Для меня это вопрос принципа, традиции. Я как хранительница этой традиции, которая передавалась от матери к дочери, неизменно обещала и обещаю уважать ее. Мои дочери знают, насколько тяжел для меня этот труд, но также знают, как сильно я его люблю, поэтому пока Господь милосердный дарует мне здоровье и жизнь, я буду продолжать. Я не теряю надежды, что когда-нибудь одна из них возьмет этот труд на себя, но, если у них не сложится, мне будет безмерно жаль. В этом мире так много вещей, которые существовали, а теперь исчезли.

Прощальное послание Абраини было похоже на пророчество, настойчивое напоминание о необходимости беречь прекрасные, нежные обычаи, которые заставляют мир переливаться и сверкать, предупреждая нас о том, что проморгать их нельзя. Я пытался вытеснить эту мысль из головы, пока шел вслепую сквозь ночь к храму, следя за отблесками фар, которые то поднимались, то опускались на фоне пышного черного пейзажа, но она поглощала меня. Как бы мне ни хотелось, чтобы су филиндеу не исчезло, я понимаю, почему Абраини не хочет передавать свои умения первому попавшемуся канадскому или греческому шеф-повару, который вдруг ей позвонит. Конечно, через несколько лет ей, возможно, удастся передать свой навык, но, по ее словам, если взять что-то, так плотно переплетенное с конкретным местом, событием и конкретным народным кодексом, и попробовать воплотить в другом контексте, «это будет уже не Божья пряжа, а просто тонкие макароны». Это все равно что подавать просвиры на футбольном матче.

В то же время я не могу винить Маронгиу Селис за попытку спасти традицию от полного исчезновения. Но тяжелее мысли о том, что пряжа канет в вечность, – понимание, что вместе с ней закончится и фестиваль, и тот образ жизни, которые она объединяет. Одно дело – годы практики, чтобы овладеть этим ремеслом, и совсем другое – дважды в год ездить в Нуоро, чтобы приготовить сотни килограммов филиндеу для Сан-Франческо. Готов ли к этому хоть кто-то из учеников Маронгиу Селис?

Возможно.

Маронгиу Селис рассказала, что из всех ее учеников лучшим был 42-летний шеф-повар из Нуоро по имени Роберто Руйу. Он восемнадцать лет проработал в ресторанах по всему миру, а недавно вернулся в Барбаджу. Там Маронгиу Селис и приняла его. Возможно, благодаря близкому знакомству с сардинской пастой, Руйу сразу же принялся за филиндеу, но как только занятия закончились, все пошло прахом.

– Я вернулся домой и все перестало получаться. Нити рвались. Ничего не выходило, – вспоминает он. – Тогда я вернулся к Рафаэлле домой, и она снова и снова провела меня через весь процесс. С тех пор я постоянно практикуюсь и звоню ей. У меня уже довольно хорошо получается, но я знаю, что на изучение этого искусства уходят годы.

Руйу признается, что мечтает жить на две страны, перемещаясь между Нью-Йорком, его последним зарубежным местом работы, и Нуоро, чтобы знакомить мир с филиндеу и одновременно поддерживать его существование на родине.

– Еда помогает познакомиться с истоками. Это обмен опытом, – говорит он. – Мне посчастливилось путешествовать и узнавать мексиканскую кухню от мексиканских поваров, а польскую – от польских. Я надеюсь, что смогу познакомить с этой едой, с этой прекрасной традицией тех, кто не может путешествовать сам, и тем самым показать другим частичку моего дома.

Каждое блюдо рассказывает свою историю, и, как в любой хорошей истории, важны детали. Между сохранением традиции и ее изменением лежит очень тонкая грань. Инженеры компании Barilla не смогли воплотить секреты филиндеу, но им удалось наладить массовое производство любимой сардинской пасты маллореддус, которая теперь продается по всей Европе под названием «ньокетти сарди», на итальянский манер. Долгие годы я чувствовал себя виноватым в том, что моя история изменила естественную траекторию развития филиндеу – что я, вопреки своим лучшим намерениям, был просто еще одним чужаком, приехавшим на Сардинию и сующим свой нос куда не следует. Но я полагаю, что Руйу и Абраини говорят об одном и том же: никто не является собственником какого-либо рецепта вообще, и филиндеу в частности, если уж на то пошло. Так что если я смогу каким-то образом почтить ее с глубиной и достоинством, заслуживающими истории острова и его людей, которые навсегда изменили меня, и поделиться этой традицией с теми, кто не может отправиться в отдаленный горный храм, то, возможно, в этом и есть моя благодать.

Мы прибыли последними, что сделало наше появление в храме более эффектным. Когда мы подошли к последнему холму у церкви и стоящим вокруг домикам, распорядитель пиршества Лой спустился, чтобы помочь Ладу. Босоногий пилигрим развернул белое знамя Сан-Франческо, которое он носил, обернув вокруг туловища, последние девять часов, уткнулся в него лицом и заплакал. По-прежнему морщась от боли при каждом шаге, он повел наш маленький отряд вверх по холму к открытым зеленым воротам. Звон единственного церковного колокола возвестил о нашем прибытии. Вскоре сотни паломников, прибывших несколько часов назад, вышли из возродившейся деревни-призрака.

Они заполнили последние метры мощеной дорожки и начали напевать что-то старинное, далекое, язык был мне совершенно не понятен. После утомительной мессы и успокаивающей ванны для ног нас привели в большую столовую с деревянными потолочными балками, где на стенке висело в рамке стихотворение на шесть строф в честь су филиндеу. Мы выстроились в очередь, один за другим, чтобы получить свои порции угощения. Когда мы подошли к дымящемуся металлическому котлу, женщины, назначенные настоятелем, подали нам по щедрой миске филиндеу и провозгласили на сардо: «За вашу преданность, да будут благословлены нити Божьи». Как и от любого хорошего супа, от су филиндеу течет из носа. Бульон из баранины так обильно приправлен свежим сардинским пекорино, что это больше похоже на рагу, нежели на суп; это скорее сытная пища, чем просто угощение. Даже снятые с круглой рамки, нити пасты настолько легки, настолько незаметны в бульоне, что единственный способ выловить их – сунуть ложку под эти кусочки, похожие на черепки, а затем медленно поднять, чтобы филиндеу не соскользнул через край. Если удается зачерпнуть кусочки пекорино и Божью пряжу в одну ложку, острота сыра деликатно уравновешивается удивительной тонкостью вкуса пасты. На острове, который производит более 80 % всего пекорино в Италии и славится своими сказочными пастами, су филиндеу – это вся суть Сардинии в одной миске.

Когда я прощался с жителями Нуоро, Маронгиу Селис сказала, что хочет мне кое-что мне подарить. Я вернулся к ней на кухню, и она вручила мне специально упакованный поднос, полный высушенного, рассыпчатого филиндеу, который я аккуратно положил в рюкзак и не выпускал из рук на протяжении всего десятичасового перелета домой. Вернувшись в свою квартиру, я освободил целый отсек в кухонном шкафу и положил туда Божью пряжу отдельно от всего остального. Я не знаю, удастся ли Руйу когда-нибудь освоить эту священную сардинскую пасту или познакомить с ней Нью-Йорк, в котором я сейчас живу. Я еще не осмелился попробовать приготовить свою су филиндеу, но время от времени открываю шкаф, чтобы взглянуть на нее, чтобы убедиться, что она не исчезла.

5

Зеркало, показывающее истинную сущность

Ты есть Брахман, в котором отражается вселенная, как город в зеркале, – зная это, ты достигнешь конечной цели своей жизни^[14].

Шри Шанкарачарья

В Керале стояла черная непроглядная ночь. Пальмы, растущие вдоль берега Памбы, бесконечно тянулись к горизонту, застывшими фейерверками вздымая к небу длинные стволы и раскидистые листья. Я шел по дымному следу через мангровый лес и джунгли к маленькой храмовой деревне Аранмула, чтобы найти женщину, известную как Хранительница Тайны.

Кокосовые пальмы, похожие на фирменный знак «Найка», низко склонялись над кромкой воды, над красноватой землей колыхались листья размером со слоновьи уши. Накануне вечером на берег косыми струями падали горячие, тяжелые капли дождя размером с пятак, и в воздухе все еще висел привкус влаги от муссонных облаков, зависших над юго-западным Малабарским побережьем Индии. Я пробирался сквозь густую сырую темноту, как будто находился у кого-то во рту, слушая влажный, теплый и сладкий шепот, в котором таяли ароматы корицы и ванили. Сверчки трещали в унисон, их хор нарушался клоунскими воплями диких павлинов, возившихся в хаотичных трудноразличимых сплетениях зелени. Вскоре дорогу осветили огни от ряда хилых домиков-срубов, и показался шлейф дыма, выходящий из открытых железных ворот.

Там, за ними, Хранительница Тайны, более известная как Судхаммал Джей, чиркнула спичкой, зажигая маленькую латунную лампу с изображением Лакшми, супруги Господа Вишну. Она поставила подношение перед деревянным сараем под открытым небом, стоящим напротив ее белого шлакоблочного дома. Умиротворив индуистскую богиню процветания и удачи, Судхаммал приступила к работе.

Женщина 48-ми лет убрала от лица длинные черные волосы, приоткрыв круглые золотые серьги-кольца, обтянула подол голубого платья-курта длиной до щиколоток и присела на низкий деревянный табурет, едва возвышавшийся над земляным полом сарая. Затем она начала крутить рукоятку, прикрепленную к старой электрической воздуходувке для листьев, круг за кругом, издавая ритмичный стук швейной машинки. По белой ПВХ-трубе, подсоединенной к этому устройству, воздух поступал в отверстие в нижней части очага, представляющего собой пять рядов кирпичей, уложенных квадратной башенкой. Шлейф дыма вскоре превратился в облако, которое поднялось к одинокой лампочке, свисающей из-под черепичной крыши сарая. Свободной рукой Судхаммал размахивала куском картона, раздувая огонь и время от времени останавливаясь, чтобы вытереть пот со лба и с коричнево-желтого бинди. Когда после 40 минут непрерывного раздувания пламя из оранжевого превратилось в желто-голубое, Судхаммал встала и исчезла.

Через несколько минут она вышла из дома с двумя пакетами и медленно развернула их передо мной. В одном лежали длинные узкие ленты свернутой в тугой рулон меди, в другом – зазубренные осколки олова размером с ладонь, блестевшие на свету. Она положила олово в U-образный тигель, раскаленный на огне, и закрыла емкость, подхватив щипцами крышку. Затем она набила очаг древесным углем и сушеной кокосовой шелухой, собранной на берегу реки, и все это начало постепенно тлеть, расплавляя олово, а ее сын Ниранджан, молодой мужчина 26 лет, взялся крутить рукоятку. Час спустя Судхаммал с помощью железного ковша залила сплав в две прямоугольные формы, выдолбленные в кусках старой черепицы и обмазанные мокрой глиной, чтобы раскаленный жидкий металл не протек в щели. Когда оловянные заготовки остыли, став из огненно-оранжевых пепельно-серыми, Судхаммал разбила их молотком на кусочки размером с гальку и завернула кучу этих обломков в красную бандану. Затем она точно так же разбила медные стержни, которые накануне отлила в другом тигле, собрала такую же горсть медных кусочков и посмотрела на меня.

– Следуйте за мной, – мягко позвала Судхаммал на малаялам, языке, который звучит так же мелодично, как и его название. Она провела меня через груды джутовых мешков и керамических заготовок, похожих на бутылочное горлышко, в темный угол сарая, достав древний кераланский безмен, велликол. – Очень немногие люди за пределами семьи когда-либо видели этот этап работы, – сказала Судхаммал, сверкнув натянутой улыбкой. – Но и вам я не все покажу.

Она обмотала веревку вокруг плеча безмена и привязала красную бандану с оловом к крюку снизу. Удерживая балансир весов за веревку одной рукой, другой она осторожно, словно обращаясь с аптечными весами, принялась двигать петлю с тонкого конца весов к более толстому и тяжелому краю. Когда концы безмена застыли в идеальном равновесии, она ухватилась обеими руками за веревку, затаила дыхание, пока качание груза и весов полностью не прекратилось, и отметила точку на шкале, замеряя вес олова. Потом она отложила олово в сторону и точно так же взвесила медь, чтобы переплавить ее вместе с оловом. Но сперва она на всякий случай отвернулась от меня, чтобы секретная формула священного изделия, которое она как раз изготавливала, осталась известной исключительно небольшой группе алхимиков, передающей ее по наследству.

Сотни лет под покровом темноты семья Судхаммал смешивала жидкие металлы, чтобы создать Аранмула каннади – редкое и загадочное зеркало из металлического сплава, которое, как считается, способно раскрыть ваше истинное «я». Говорят, что вы никогда по-настоящему не видели себя, пока не взглянули в полированную поверхность Аранмула каннади. В стандартных плоских зеркалах изображение, которое вы видите, исходит не от поверхности, по которой можно провести пальцем, а от серебряного или алюминиевого покрытия за стеклом. Когда свет проходит через стекло к этой задней поверхности, а затем обратно, возникает так называемая аберрация, искажение; то есть ваше отражение, которое вы видите, показывает не совсем то, каким вас видят другие люди^{105}. Уникальность Аранмула каннади заключается в том, что оно изготовлено вручную с использованием особого сплава меди и олова, благодаря чему отражающей является именно передняя его поверхность. Поскольку свету не нужно проникать через преломляющую среду и менять направление, то лицо, которое смотрит на вас из зеркала, и является идеальным вашим отражением.

Никто точно не знает, когда и как началось изготовление металлических зеркал, но вот уже более 300 лет точное соотношение меди, олова и дополнительных компонентов вроде хлорида аммония, входящих в состав сплава, является строго охраняемым секретом, передаваемым из поколения в поколение внутри одной большой семьи из Аранмулы^{106}. Хранителями этой формулы всегда были члены общины Вишвакарма – касты ремесленников, чье имя означает «создатель всего» и которые утверждают, что являются прямыми потомками Вишвакармы, божественного архитектора Вселенной. На отливку, формовку и полировку хрупкого сплава, который позволяет добиться идеального отражения, уходит около пяти дней. Считается, что в наше время только 26 человек знают точные пропорции металлов. Но из-за огромного объема тяжелого ручного труда по изготовлению Аранмула каннади, активно поддерживает эту традицию едва ли половина их них. И вот они как раз по-прежнему живут на родине зеркала: в сонной деревне, любимой паломниками, с населением 16 тысяч человек, расположенной на середине пути вдоль русла реки Памба на запад от покрытых пряными зарослями нагорий Западных Гат к Аравийскому морю. Деревня окружает тысячелетний центральный храм, посвященный индуистскому божеству Кришне, и именно здесь, как утверждается, родилось зеркало.

По легенде, где-то в XVI или XVII веке раджа Аранмула нанял мастеров Вишвакармы из соседнего штата Тамилнад, чтобы они отлили бронзовых идолов для храма. Жена главного мастера молилась о том, чтобы ее муж смог произвести впечатление на царя, и в ту ночь сам Кришна открыл ей во сне секретную формулу зеркала. По другой версии, полируя для царя корону из меди и олова, мастера обнаружили, что ее зеркальная поверхность обладает необыкновенной отражающей способностью. Царь был так доволен, что дал тамильским ремесленникам землю для поселения вокруг храма, а саму зеркальную корону решил отдать богам. Вскоре люди Вишвакарма использовали ту же технику сплава для создания ручных зеркал овальной формы, называемых ваал каннади (vaal kannadi), которые предназначались только для королевских особ и священников и использовались для проведения религиозных ритуалов^{107}.

Сегодня эти таинственные зеркала стали более доступными и продаются по цене от 40 до 350 долларов, в зависимости от размера, но их секретная формула и духовное значение остаются неизменными. В Керале считается, что Аранмула каннади приносит дому, в котором хранится, процветание и удачу. Его часто дарят на свадьбу, рождение ребенка и новоселье, также оно является одним из восьми благоприятных предметов, входящих в набор аштамангальям, используемый в индуистских священных таинствах. И если в современном мире большинство зеркал используется просто для оценки внешности, то в Керале они служат инструментом самоанализа, позволяющим исследовать как тело, так и душу^{108}.

В 2004 году Аранмула каннади стал вторым товаром в Индии, получившим право географического наименования, после чая Дарджилинг – это означает, что только те, кто унаследовал от своих предков его запатентованную формулу, могут продолжать ремесло в Аранмуле. Традиционно эта тщательно охраняемая формула передается от отца к сыну, однако Хранительница Тайны – исключение из общего правила.

– Мои деды были мастерами каннади. Мой отец, М. С. Джанардханан Ачари, тоже занимался этим делом, но у него родилось четыре дочери, – говорит Судхаммал, пока Ниранджан разжигает огонь, а ее 68-летняя мать Поннаммал предлагает нам кхир^[15], щедро приправленный шафраном. – В 2007 году он сильно заболел лихорадкой. Из всех дочерей здесь жила только я, и за день до смерти он взял меня за руку, раскрыл мне формулу и попросил беречь эту традицию. Я видела все с детства, поэтому многое знала, но девочкам попросту не разрешалось работать и даже входить в мастерскую. А я решила, что буду продолжать дело, даже если оно считается неженским. Такова была последняя воля моего отца.

Сегодня Судхаммал – одна из немногих женщин в истории, которые, как считается, занимались изготовлением Аранмула каннади, и времени на освоение ремесла у нее было не очень много. Через несколько дней после смерти отца она оставила работу учительницы начальной школы, чтобы заняться семейным бизнесом, и внезапно узнала, что крупная компания из Кералы заказала отцу две тысячи зеркал. Понимая, что ей нужна помощь, Судхаммал поручила матери собирать глину для отливок на близлежащих рисовых полях, сыновьям, которым тогда было одиннадцать и четыре, – делать из глины те самые бутылочные горлышки, а дяде, К. Г. Мохану Ачари, – наставлять ее и учить всему, что он знал сам. Семья неустанно работала три месяца подряд, выполняя как можно больше заказов, чтобы эти всеми почитаемые предметы могли освятить дома индусов по всему Малабарскому побережью.

Но хотя считается, что зеркала Аранмула каннади приносят удачу своим владельцам, эта удача обделила вниманием мастеров, которые трудятся над их созданием, – многие из них живут небогато и потеряли почти все несколько лет назад во время сильнейшего наводнения, какие случаются едва ли раз в жизни. Теперь будущее этих священных зеркал и алхимиков, которые их отливают, под вопросом.

Зеркала всегда имели над нами некоторую власть. Они могут влиять на наше ощущение счастья, управлять нашим поведением и формировать восприятие реальности. Английское название зеркала – mirror – происходит от латинского mirari («восхищаться» или «удивляться»), а людей всегда увлекало наблюдение за собственным отражением, начиная с человека, который первым увидел свой образ в луже, и заканчивая Нарциссом, который был настолько поглощен своей отраженной красотой, что утонул, глядя в собственные глаза^{109}. Мы являемся одним из немногих видов, способных узнавать себя в зеркале, причем никакой другой объект не связан с нашим самосознанием настолько тесно. Взгляд в зеркало позволяет одновременно рассмотреть сразу две вещи, которые иначе недоступны для наблюдения: это и вы сами, и то, каким вас видит мир. На протяжении всей истории человечества эта способность видеть невидимое придавала зеркалам флер волшебства и таинственности. В результате люди прилагали немало усилий, чтобы и увидеть свой отзеркаленный образ, и понять его значение.

Узнать, когда люди впервые обнаружили свое отражение, не представляется возможным, но мне хочется думать, что это произошло, когда какая-нибудь молодая особь гоминина наткнулась на ручей в тихой части его русла. Наклонившись попить, она, возможно, заметила странное лицо, уставившееся на нее, а когда поняла, что это существо проявляет к ней не меньший интерес, высунула язык и принялась гримасничать. Где-то между этой первой встречей и эпохой неолита, когда люди начали селиться общинами, одомашнивать животных и изготавливать каменные орудия, мы вдруг поняли, что эти любопытные существа, смотрящие на нас из темной, неподвижной воды, – мы сами. К 6000 году до н. э. ремесленники в центральной Анатолии (современная Турция) полировали обсидиан до тех пор, пока на поверхности черного вулканического стекла не проступало их лицо. Потом обработанный кусок выпуклой стороной закрепляли в камне, и так получались первые в мире ручные зеркала. Некоторые археологи считают, что эти предметы использовались просто для изучения своей внешности. Но поскольку их ценность была весьма велика, что подтверждает наличие таких зеркал в захоронениях, бытует также мнение, что ими пользовались шаманы для изучения сверхъестественных явлений^{110}.

Прошло еще несколько тысяч лет, прежде чем наши предки научились плавить и смешивать металлы, отражающая способность которых, как оказалось, выше, чем у обсидиана. Самые ранние металлические отражатели появились в Месопотамии около 4000 года до н. э.: изготовлением медных зеркал занимались древние иракцы. К 2900 году до н. э. египтяне полировали бронзу и формировали из нее плоские эллиптические диски, опирающиеся на ручки, напоминающие стебли папируса, – таким образом они символически изображали, как Ра, бог Солнца, выходит из первобытного болота и создает Вселенную^{111}. В книге «Зеркало зеркал» Марк Пендерграст пишет: «Египтяне верили, что у каждого человека есть двойники: первый, Ка, представляет собой непосредственно духовную сущность, энергию и личность человека, а второй, Ба, – душу или сознание». Считалось, что зеркала, наряду с мумификацией, сохраняют и Ка, и Ба, и Пендерграст отмечает, что они «были важным элементом захоронений»^{112}. Когда люди по всему миру начали создавать все новые и новые отражающие поверхности, долго и пристально всматриваясь в их глубины, эти волшебные зеркала обросли множеством мифов и верований.

Одна из самых ранних цивилизаций Мезоамерики, ольмеки, еще в 2000 го-ду до н. э. изготавливали зеркала из камня и считали их порталами в другое измерение, которое можно увидеть, но в которое нельзя войти^{113}. Их потомки, майя, плавили шарики железной руды и полировали их до блеска, чтобы общаться с богами и своими предками, которые, по их мнению, обитали в глубине таких зеркал^{114}. Примерно в то же время в Древнем Китае мастера начали делать бронзовые зеркала круглой формы, что символизировало удачу и целостность^{115}. Китайцы верили, что душа человека заключена в его отражении, поэтому после смерти было принято накрывать или выносить из дома все зеркала – к подобной практике и в наши дни прибегают многие скорбящие католики и иудеи.

В своей книге «История зеркала» (The Mirror: A History) Сабина Мельшиор-Бонне объясняет, что древний мир был одержим красотой не меньше, чем современный^{116}. От Египта до Италии и от Мексики до Китая археологи обнаружили сотни изображений на античных сосудах и гравюрах, где наши предки смотрят на себя в маленькие диски из полированного металла. Но помимо нанесения макияжа, укладки париков и любования своим обликом, зеркала в древнем мире, похоже, чаще всего использовали для предвидения будущего и влияния на него. Всматривание в блестящие поверхности – одна из древнейших форм гадания: оракулы пристально глядят в своих мистических посредников, чтобы увидеть нужные образы или узнать пророчества. Задолго до того, как мы научились смотреть в хрустальные шары, шумеры, арабы и персидские волхвы (от которых мы узнали слово «магия») заглядывали в наполненные водой кубки ради еще не явленных видений. В книге «Уродливая история красивых вещей: Эссе о желании и потреблении» (The Ugly History of Beautiful Things: Essays on Desire and Consumption) Кэти Келлехер описывает, как «древние греки использовали зеркало, чтобы поймать свет луны, и, глядя в него, прочитать предсказания будущего»^{117}.

А в своем труде «О граде Божьем против язычников», написанном в V веке, богослов Святой Августин писал, что в III веке до н. э. фессалийские ведьмы писали свои оракулы на магических зеркалах человеческой кровью^{118}.

Возможно, ни одна цивилизация не любила так часто смотреть в зеркала для предсказания будущего, как римляне. В классическом Риме орден священников, известный как specularii, утверждал, что может видеть прошлое, настоящее и будущее в зеркале из металлического сплава, называемое speculum – отсюда и произошло слово «спекуляция»^{119}. У римлян также были специальные прорицатели, называемые «мальчиками с завязанными глазами», которые, как пишет Келлехер, «могли вызывать образы будущего на тонкой пленке конденсата на поверхности зеркала»^{120}.

Согласно тексту IV века Scriptores Historiae Augustae, смерть императора Юлиана была с помощью этой техники предсказана мальчиками с завязанными глазами^{121}. Путешественник II века Павсаний описал, как римские прорицатели также использовали зеркала для предсказания исцеления больных, объясняя, что они прикрепляли к зеркалу нитку, опускали его в воду и «затем, глядя в зеркало, [видели] предвестие смерти или выздоровления»^{122}. Как и многие до них, римляне верили, что в отражениях заключена вся наша сущность, и таким образом человек, разбивший зеркало, был обречен на семь лет невезения, поскольку именно столько времени требовалось душе на обновление, – причем большая часть западного мира до сих пор придерживается этого поверья.

Согласно «Естественной истории» Плиния Старшего, первые стеклянные зеркала были изготовлены в Сидоне (современный Ливан) в I веке. Эти бета-зеркала были крошечными (примерно от 2,5 до 7,5 сантиметров в диаметре), изогнутыми (как в комнате кривых зеркал) и пользы от них было не много. Кроме того, их было очень сложно сделать. В результате металлические зеркала пользовались популярностью у мировой знати более тысячи лет^{123}. Только в XV веке мастера из Мурано, что в Венецианской лагуне, наконец-то разгадали секрет изготовления прозрачных и прочных стеклянных зеркал. Как и производители зеркал в Аранмуле, венецианские стеклянных дел мастера ревностно охраняли свою тайную формулу, и в течение следующей сотни лет ремесленники по всему миру ударились в шпионаж и подкуп, пытаясь воспроизвести их методику.

Но особенно драматично события развивались во Франции, когда Людо-вик XIV в 1660-х годах якобы приказал похитить трех лучших стеклоделов Мурано и попытался силой вытащить из них секреты^{124}. «Король-Солнце» питал особую симпатию к стеклянным зеркалам и хотел открыть местное производство муранских зеркал в Париже. Но, как рассказывает Мельшиор-Бонне, прежде чем мастера смогли раскрыть полную формулу, они один за другим начали умирать при загадочных обстоятельствах. Следователи того времени подозревали, что печально известный венецианский правительственный Совет десяти послал шпионов, чтобы отравить и убить предателей. Однако единственный выживший мастер, Джероламо Барбин, принял участие в создании знаменитого Зеркального зала Версаля в 1684 году, и он же сообщил миру секретную формулу Мурано^{125}.

Благодаря промышленному шпионажу Людовика XIV французские мастерские вскоре начали выдувать, собирать и полировать свои собственные зеркала, став одними из первых, кто начал массовое производство стеклянных зеркал, сделав их доступными для буржуазии. Историк Ян Мортимер в своей книге «Тысячелетие: От религии до революции. Как изменилась цивилизация за тысячу лет» (Millennium: From Religion to Revolution: How Civilization Has Changed Over a Thousand Years) объясняет: трудно переоценить, насколько распространение стеклянных зеркал изменило человеческий опыт.

К 1600-м годам стеклянные зеркала в телескопах и микроскопах революционно повлияли на нашу способность смотреть вглубь и за пределы осязаемого мира, поскольку люди возжелали лучше понять свое место во Вселенной и разобраться, что же именно делает нас теми, кто мы есть. Но как только зеркала стали доступны широким массам, человеческая идентичность, как утверждает Мортимер, кардинально изменилась. Мы перестали воспринимать себя в первую очередь как часть сообщества – как члена деревни, гильдии или церкви – и начали осмысливать свою уникальность. Чем больше мы смотрели на себя и становились центром собственного внимания, тем ярче расцветал наш индивидуализм. Именно тогда мы начали ценить собственное пространство и перестали спать в одной комнате с другими членами семьи. Написание личных писем и романов от первого лица стало привычным делом, а мир искусства насытился призрачными, экзистенциальными автопортретами людей, которые глядят на зрителя, как бы требуя: «Посмотри на меня!», но одновременно задаваясь вопросом «Кто я такой?»^{126}.

«Появление стеклянных зеркал знаменует собой важнейший исторический сдвиг, поскольку они впервые позволили людям увидеть себя как следует, со всеми своими уникальными проявлениями и особенностями, – пишет Мортимер. – Полированные металлические зеркала из меди или бронзы, отражавшие лишь 20 % света, были очень неэффективны по сравнению со стеклянными»^{127}. Однако так было не везде, и пока европейские фабрики старательно шлифовали и серебрили стекло, небольшая община мастеров на поросших пальмами берегах реки Памба открыла в металлическом сплаве более точное отражение, чем показывало любое другое зеркало.

Главным мировым экспертом по Аранмула каннади является доктор Шарада Шринивасан, археолог, защитившая докторскую диссертацию по южноиндийской металлургии и изучающая зеркала Аранмулы уже более 30 лет. Как она объяснила, от месопотамцев до цивилизации майя древний мир был наполнен металлическими зеркалами, передняя поверхность которых давала искаженное изображение, потому что доля определенных сплавов в них была либо слишком высокой, либо слишком низкой. Затем люди научились изготавливать стеклянные зеркала, и как только увидели, что они отражают более точно, чем их металлические предшественники, больше не оглядывались назад – явно не подозревая, что отражение от задней поверхности все равно претерпевает некоторое искажение.