Текст книги "Хранители чудес"

Автор книги: Элиот Стайн

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 24 страниц)

– Инки явились и сказали: «Вам не нужно менять свою религию или образ жизни. Вы просто переходите под новое управление, поэтому, если умеете что-то делать – будь то гончарное дело, ткачество или металлургия, – то продолжайте заниматься своим ремеслом, а мы будем продвигать его через всю империю по нашей системе дорог», – говорит Барнхарт.

Эта новая система «управления» была одним из самых удивительных аспектов общества инков, и без нее многие из их ключевых достижений вообще никогда не состоялись бы. В стране, где не было тяглового скота, вся обработка земли, фермерские процессы и строительные работы выполнялись вручную^{80}. Древние андские общества быстро поняли, что коллективный труд более эффективен, чем каждого отдельного работника, и единственной гарантией выживания в экстремальной среде было объединение усилий. В результате в отдаленных горных общинах возникла система взаимовыручки и общественного сотрудничества. Инки закрепили эту практику в законе и тем самым создали то, что некоторые называют первой социалистической цивилизацией^{81}.

Инки управляли крупнейшей в мире империей без денег. Производство, хранение и распределение товаров полностью контролировалось центральным правительством. Понятия частной собственности не существовало, все активы и ресурсы были общими. Никому не нужно было ничего продавать, тратить деньги или что-либо покупать. Когда пара инков сочеталась браком, государство предоставляло им дом, землю, инструменты из ближайшего хранилища, а также двух лам и достаточное количество семян для выращивания собственной пищи. Часть продовольствия каждой семьи обязательно отдавалась в жертву богам. Все остальное, что не съедалось, сдавалось в хранилище в качестве налога. Самой распространенной формой налога было то, что называлось мита, или общественный труд^{82}.

Если Кхапак-Ньян был магистралью империи инков, то мита – двигателем, и они работали в паре. С помощью миты правительство инков могло быстро организовать мобилизацию рабочих и солдат, в один день созвать огромные силы в 140 тысяч человек и отправить их по Королевской дороге решать задачи самых насущных гражданских проектов империи – завоевывать новые земли или строить новые дороги. Все мужчины в возрасте от 15 до 50 лет должны были выполнять эту имперскую повинность примерно три месяца в году. Мита – это секрет того, как инки смогли построить цитадели на высоте облаков и сплести две сотни подвесных мостов из травы за свое короткое столетнее правление^{83}.

По иронии судьбы, та же самая система дорог, которая создала империю инков, привела и к ее краху, поскольку испанские войска (и, что еще более разрушительно, завезенная ими смертоносная оспа) двигались именно по Кхапак-Ньян, чтобы нанести поражение уже ослабленной армии инков. Однако даже столетия колониального правления не смогли вытеснить культуру инков с большей части бывшей империи. Сегодня восемь миллионов человек в Андах все еще говорят на официальном языке инков – кечуа. Обширные участки Королевской дороги по-прежнему используются от Аргентины до Колумбии. Радужный флаг инков гордо развевается над статуей Пачакути на центральной площади Пласа-де-Армас в Куско, где берет свое начало сеть дорог Кхапак-Ньян. А на отдаленных пастбищах, где-то вблизи моста Кэсуачака прямые потомки империи, минка, все еще поддерживают древнюю инкскую традицию мита^{84}.

Для строительства Кэсуачака требуется более 25 километров плетеной веревки. Сотни сельских семей до сих пор пользуются этим мостом для переправы через Апуримак. Предполагалось участие каждого домохозяйства в империи в гражданских проектах общего назначения, и точно так же каждое домохозяйство всех четырех общин, окружающих мост, обязано было предоставить 80 локтей (примерно 70 метров) плетеной травы койа. Однако, в отличие от времен инков, это больше не обязательная повинность. Более того, никто даже не дает указаний ежегодно перестраивать Кэсуачака. По словам Гвидо Хара Угарте, антрополога из перуанского Национального университета Святого Антония Аббата, «реконструкция моста – это живое выражение времени и культуры, которые все еще глубоко типичны для этих общин». Местные жители с гордостью относят себя к инкам, и, хотя последние пять столетий находились под новым «правлением», они просто продолжали делать то, что умеют лучше всего: сплетать волокна.

– Кэсуачака – это прекрасно, потому что у нас есть, во-первых, физический артефакт эпохи инков, и также великолепно сохранившийся процесс организации и строительства инков, который дошел до наших дней вместе с мостом. Вместе это очень мощные символы, – говорит Хара Угарте. – Андское мировоззрение полно взаимодополняющего дуализма: хаос и порядок, вода и земля, жизнь и смерть. Кэсуачака воплощает эту двойственность, соединяя оба аспекта, физический и духовный.

Так продолжалось веками. В мире противопоставлений люди собираются на противоположных берегах реки и тянутся друг к другу, превращая напряжение в порядок, соединяя воду с землей и празднуя обновление жизни из года в год с каждым новым мостом. Таким образом они напоминают нам о том, что сделало «Четыре объединенных провинции» такими особенными. Каждая травинка в Кэсуачака символизирует жителей далекого царства инков, уязвимых поодиночке, но непобедимых, когда они объединяются.

Апуримак несется к реке Амазонке от своего истока в снежных ледниках горы Мисми вниз по скалам и узким протяженным каньонам, и его путь составляет 700 километров. Прорезая высокогорные луга пуна в южной части Куско, она делит округ Кеуэ на две части. С одной стороны находится административная столица, город Коллана-Кеуэ. С другой стороны лежат деревни Чокайуа, Чаупибанда и Уинчири. Традиционно жители этих деревень перебирались через реку только по мосту Кэсуачака, а труднодоступность данной местности помогла сохранить многие обычаи доколумбовой эпохи. Спустя примерно 200 лет после испанского завоевания здесь по-прежнему правили традиционные кураки (инкские магистраты). В результате ритм сельской жизни остался практически таким же, что и во времена инков. Более 90 % жителей используют язык кечуа как родной^{85}. Немногочисленные жители региона по-прежнему носят традиционные домотканые юбки польера (pollera), накидки льикльа (lliclla) и шапки чульо (chullo), причем яркие цвета этих предметов гардероба контрастируют с сухими пыльными кустарниками, простирающимися до горизонта. Большинство жителей деревни ведут натуральное хозяйство, выращивая на склонах гор те же выносливые культуры, что и их предки. А в нескольких минутах ходьбы от места, где Кэсуачака склоняется над рекой Апуримак, в небольшом саманном доме на склоне горы в одиночестве живет последний инкский мастер мостов. Рост Аризапаны – 180 сантиметров; получается, что он выше большинства других потомков инков в этом регионе. Он немногословен, у него короткие иссиня-черные волосы, вечно обветренная от жизни на открытом воздухе кожа и высокие скулы, как бы сходящиеся к узкому подбородку. Когда я прибыл в Уинчири после крайне утомительной четырехчасовой поездки на юг из Куско, до трехдневного фестиваля строительства моста оставалось четыре дня, и каждый человек – включая самого мастера мостов – был занят приготовлением своей части плетеной травы. Сидя возле своего беленого дома на скошенном поле золотистой травы койа под пылающим закатным солнцем, Аризапана демонстрировал, как превратить срезанную траву в плетеную веревку.

Сначала он с помощью изогнутой косы срезает пучки койа у основания и раскладывает их на склоне холма, чтобы высушить на солнце. Аризапана требуется целый день, чтобы собрать достаточно койа для плетения 70 метров веревки, и несколько дней, чтобы срезанная койа высохла. Затем он сбрызгивает высушенную траву водой, кладет пучок на плоский камень и легонько стучит по нему маленьким круглым камешком, чтобы сделать стебли более податливыми, но не расслоить сами травинки. Когда стебли становятся пластичными, он берет влажную размятую койа и растирает ее между ладонями, скручивая в жгут и добавляя новые растения, чтобы уплотнить пасму травы, если она кажется ему слишком тонкой. Уже готовую часть веревки он придерживает ногой, чтобы по мере подплетания травяной канат оставался в натяжении. Аризапана рассказал, что в некоторых семьях на плетение этих 70 метров травы уходит целый день, а он занимается этим так давно, что может закончить свою часть работы менее чем за три часа, причем в одиночку. Скручивая койа между ладонями, мастер моста оглянулся на свою однокомнатную глиняную хижину, стоящую в нескольких минутах ходьбы от его родного дома, и объяснил, что всю жизнь прожил на этом небольшом участке земли. В детстве и юности он боготворил своего отца, Леонардо, который был мастером мостов до него.

– Я помню, как он плел Кэсуачака, когда мне было семь или восемь лет, и я хотел быть таким же, как он, – вспоминает Аризапана.

Он сидит со мной рядом, одетый в желто-красную чульо и белую шерстяную куртку. Леонардо настоял на том, чтобы Викториано получил образование, поэтому каждое утро он просыпался в 6:00 и два часа топал в гору в ближайшую школу.

– Я проучился в начальной школе четыре года, но часто сбегал и возвращался сюда, чтобы быть ближе к отцу. Я всегда был очень привязан к нему.

У Викториано было две сестры и ни одного брата, и Леонардо часто рассказывал своему единственному сыну о «гордости семейной родословной» – древней нити, связывающей поколения семьи его матери со времен империи инков. Когда Викториано было двенадцать лет, отец впервые позволил ему помочь строить мост, попросив его аккуратно встать на четыре несущих троса и сплести несколько балясин, соединяющих два поручня с основой моста.

– Я очень нервничал, боялся высоты и допустил несколько ошибок, поэтому отцу пришлось переделывать, – говорит он. – К пятнадцати годам я стал более уверенным в себе, а в шестнадцать начал монтировать отдельные участки, чтобы отец мог дать передышку своим израненным рукам.

Традиционно действующий мастер моста сам решает, кто станет его преемником, и после того как Викториано проявил себя в подростковом возрасте, отец однажды наклонился к нему и сказал: «Ты продолжишь дело после моей смерти, и, как я, станешь уважаемым человеком для всех в общине». Леонардо умер, когда Викториано было 35, и хотя под бдительным оком отца Викториано превратился в уверенного в себе ученика, стать одиноким чакакамайоком оказалось гораздо сложнее, чем он ожидал.

– Я боялся свалиться, сделать что-то не так без поддержки отца, – вспоминал Аризапана. – Первые три года, как я стал чакакамайоком, мне постоянно снились сны, в которых я падал с моста и попадал на небеса. Во время этих кошмаров я громко стонал и вскрикивал, будил жену. Мне потребовались годы, чтобы освоиться на этой работе.

В конце концов кошмары прекратились, но через несколько лет мастера моста постигла трагедия в реальной жизни. Однажды вечером во время вечеринки в деревне жена Аризапаны потянулась за стаканом, как ей казалось, тростникового ликера. Она сделала глоток, упала в обморок на руки Аризапаны и умерла на глазах десятков людей, которые в ужасе на это смотрели. Местный андский целитель позже сказал Аризапане, что, вероятнее всего, его супруга в разгар веселья случайно глотнула из бутылки с пестицидом, стоявшей неподалеку, но тот факт, что он был не в силах спасти ее, до сих пор преследует Аризапану.

– Это был самый печальный момент в моей жизни, – говорит он, отводя взгляд. – Я больше не женился и не хожу на вечеринки.

Вместо этого Аризапана посвятил себя своим маленьким детям и Кэсуачака.

– Мост – часть моей жизни, – говорит он, поднимая глаза и глядя вниз по склону горы на реку. – Я забочусь о нем, как о собственном сыне. – У Викториано двое взрослых сыновей, Видал и Юрий. Долгие годы он мечтал, чтобы старший, Видал, пошел по его стопам, но с годами эта надежда постепенно улетучилась. – Он знает ремесло, но нервничает и боится, – говорит Викториано. – Раньше он помогал мне во время ремонта, как я помогал своему отцу. Теперь у него другие интересы.

Из-за отсутствия работы на плато многие молодые жители, говорящие на языке кечуа, вынуждены переходить на испанский и переселяться в близлежащие города, чтобы содержать свои семьи. В результате население сельской провинции Канас, где расположен мост Кэсуачака, неуклонно сокращается на протяжении последних трех десятилетий^{86}. Долгие годы Видал жил в Лиме, занимаясь музыкой и играя на чаранго, а затем поселился с женой и дочерью в столице соседней провинции Ливитаке. Из пятерых детей Викториано только Юрий по-прежнему живет в Уинчири, и Викториано не скрывает, что его «предсмертное желание» – чтобы Юрий «пошел по моим стопам и продолжил род инкских чакакамайоков», если Видал откажется. Во времена инков чакакамайок обычно жил в небольшой хижине возле самого моста или поблизости. Помимо обслуживания, хозяин моста также отвечал за его охрану. Посягательство на любую часть Кхапак-Ньян было серьезным делом, а разрушение подвесного моста могло остановить и движение, и сообщение на огромной территории империи. Как писал в 1653 году испанский миссионер-иезуит падре Бернабе Кобо, любой, кто сжигал мост инков, подлежал смертной казни, «применяемой неукоснительно»^{87}.

В наши дни Аризапана – один из редких людей на плато, имеющих круглогодичную работу. Дважды в неделю он заходит на Кэсуачака, чтобы починить все разболтавшиеся и подплести распустившиеся канаты, поврежденные стихией, и обеспечить жителям деревни и их ламам безопасную переправу через реку. За эту работу он получает 200 солей (52 доллара) в месяц, а когда не занят мостом, живет так же, как и все остальные в этом отдаленном регионе.

За семь дней моего пребывания в городе температура воздуха каждую ночь опускалась до минус трех по Цельсию, так что ночами я сворачивался в клубок под одеялом из альпаки. Как и у других здешних жителей, в четырехкомнатном доме Аризапаны нет отопления. Над ним нависает прохудившаяся металлическая крыша, а в окнах где-то вставлены стекла, а где-то – просто хлопчатобумажные занавески. Сам он спит на тонком матрасе, а на глиняных стенах прикреплены календарь, газетные вырезки и фотографии его детей. В углу примостилась небольшая глиняная печь, а деревянная уборная находится рядом с домом, на пастбище. Он выращивает картофель, лимскую фасоль, ячмень, овес и киноа. В сухой сезон он выживает в основном за счет картофеля, который готовит в глиняной андской печи времен империи инков, называемой уатиа. В сезон дождей он ест суп из лимской фасоли и киноа и добывает птичьи яйца на берегах Апуримака. Если повезет, в горах удается поймать дикую куропатку. Раз в неделю он вместе с другими жителями Уинчири забирается в кузов большого грузовика и едет в Коллана-Кеуэ, чтобы купить рис, масло и сахар. До 1987 года грузовиков не было, поэтому он переходил Кэсуачака, шел три часа пешком, чтобы купить продукты, и три часа нес их домой.

У каждого из пятерых детей Викториано теперь свои семьи и дома, а после того, как умер Леонардо, Викториано еще заботился о своей престарелой матери Сесилии. Когда четыре года назад она наконец скончалась, последний в мире чакакамайок похоронил ее, а затем задумался о своей судьбе.

– Кто придет за мной? – Он посмотрел на пустые комнаты, где раньше спали его дети. – Мне так одиноко, когда я остаюсь здесь один. Иногда можно отвлечься: я включаю радио, слушаю музыку, но счастье наступает только когда приходят мои дети. Мост спасает меня от одиночества. Он приносит мне много радости, особенно когда наступает время ремонта. Пусть я живу один, но три дня в году я самый важный здесь человек.

В Уинчири я остановился за горой, у племянника Аризапаны, Грегорио Уайхуа Калласи, и его жены Хосефины, которая ткет и шьет одежду из шерсти овец и альпак. Грегорио – один из духовных лидеров общины, и когда за день до начала фестиваля он повел меня в поле, помогать собирать урожай койа для своей семьи, он прошептал имена четырех апус и бросил на землю три листка коки. Затем он положил горсть листьев в рот и мне также предложил пожевать. Я видел, как Аризапана и другие делают то же самое, и решил расспросить подробнее. Грегорио объяснил, что инки и их потомки считают, что перед любым вмешательством человека в мир природы – будь то вспашка поля, сбор койа или плетение моста – необходимо произнести имена местных апус, попросить их о защите, а затем совершить им подношение.

– Из четырех апус Кэсуачака самый важный, потому что он соединяет землю и может говорить со всеми остальными апус, – объяснил он. – Если не просить защиты у апус, могут случиться очень плохие вещи.

– Какие вещи? – спросил я, пытаясь изогнутой косой разорвать колючие снопы койа и в кровь стирая руки.

– Голод, болезни, боль и наказание, – ответил он довольно бесстрастно. – Если хочешь узнать больше, поговори с Балтазаром Пума. Он все помнит.

Балтазар Пума – андский шаман, ему 104 года, и он живет на самой вершине горы. Он также приходится дедушкой Хосефине. Когда я спросил, как добраться до дома Пума, она дала мне следующие указания: «Поднимись на гору, перейди ручей у водопада, там будут коровы – за ними налево, пройди мимо лисьих нор и иди по каньону до самой вершины». Поднимался я часа полтора и когда оказался на высоте 4 050 метров, воздуха мне уже не хватало. Когда я наконец добрался до глинобитного дома столетнего жителя, я обнаружил его сидящим на груде камней с деревянной тростью в руках и молча смотрящего на долину внизу. На нем была коричневая шапка-чульо, а сверху – серое сомбреро, украшенное белыми сухоцветами. Когда я представился, он попросил меня говорить громче, потому что 40 лет назад его прокляла одна ведьма и с тех пор он практически оглох. В течение следующих нескольких часов я задавал вопросы правнучке шамана на испанском языке, и она наклонялась и поднимала ухо чульо, чтобы прокричать вопрос в его более-менее рабочее ухо на языке кечуа, а Пума рассказывал всякие истории, которые скоро могут вообще исчезнуть из памяти. Например, он вспомнил, как прапрабабушка рассказывала ему, что ее предки перерезали мост, спасаясь от наступающей испанской армии во время восстания Тупака Амару II в 1780 году – это было крупнейшее восстание коренных народов в колониальной испано-американской истории. Он также вспомнил, что через каньон неподалеку были перекинуты и другие подвесные мосты, которые падали в сезон дождей, но мост Кэсуачака – никогда.

– У этого моста особая сила, – сказал Пума, глядя на меня стеклянными карими глазами, видавшими давно ушедший мир. – Мы почитаем его и боимся того, что может произойти, если его не уважать.

Шаман также объяснил, что может произойти, если люди не будут при строительстве моста обращаться к апус. Однажды в молодости он и другие целители не совершили подношение должным образом, и через три дня в автомобильной аварии погибли три человека. А 75 лет назад один врач, не веривший в апус, помогал рубить старый мост, потерял равновесие и утонул в реке. Около 20 лет назад какой-то сотрудник министерства культуры сказал андским целителям, что подношения вообще не нужны. Во время строительства моста этот человек упал в Апуримак и умер в больнице Куско. Однажды, вспоминал Пума, мост сняли и не стали восстанавливать, и тогда «град уничтожил большую часть урожая, животные погибли, и был сильный голод».

Пума также рассказал, что в нескольких минутах ходьбы вверх по реке от Кэсуачака находился еще более ранний памятник инженерной мысли инков, существовавший до сравнительно недавнего времени: оройя. Это был, пожалуй, самый страшный способ переправы через реку в империи инков: оройя представляла собой крошечные шаткие корзины, подвешенные на одном тросе, перекинутом через ущелье. Чтобы перебраться с одного берега на другой, нужно было подтягивать веревку руками и таким образом двигаться над ущельем. Пума рассказал, что он и многие другие пользовались оройя, когда Кэсуачака был занят, и что некоторым людям было настолько страшно, что они во время переправы попросту закрывали глаза. Только когда в 1960-х годах одна женщина выпала из корзины и разбилась насмерть, оройя наконец заменили стальным мостом.

И в этом кроется великая ирония Кэсуачака. Исчезла не только империя, которая давала бы указания строить и восстанавливать этот мост, но пропала и необходимость переправлять жителей и скот через Апуримак по этим шатким канатам. Стальной мост, расположенный всего в 200 метрах от Кэсуачака, был реконструирован в 2013 году. Теперь он достаточно прочный и широкий, чтобы выдержать большой грузовик. Но по причинам, которые, как я вскоре выяснил, толком никто не может объяснить, многие жители этих четырех общин по-прежнему предпочитают пользоваться шатким сооружением из сплетенной травы.

В первое утро после трехдневного обновления моста на обычно тихом плато царила бурная деятельность. По пыльной горной дороге в сторону Уинчири из трех близлежащих общин ехали грузовики, полные мужчин, сжимавших в руках семидесятиметровые мотки из койа. Женщины в ярких куртках хобона (jobona) с младенцами на спине собирались со всех сторон морщинистого нагорья, некоторые отправились в путь еще с наступлением ночи. После того как Грегорио и Хосефина поднесли рис, нут и анис своим апус, а их четырехмесячная альпака Куйя («Королева» на языке кечуа) потерлась о мою куртку, я спустился по крутой горной тропе от их дома, чтобы принять участие в обряде, которому более 500 лет. К полудню все окрестные общины собрались вдоль одинокой грунтовой дороги Уинчири над Апуримаком. Некоторые семьи еще доплетали веревки до длины в 80 локтей, поэтому пока женщины сидели на склонах холма, деловито скручивая в ладонях последние пасмы койа, назначенный от каждой деревни теньенте измерял длину веревки тех, кто ее уже сдал, вычеркивая их имена из списка, если она была достаточной, или приказывая доплести, если длины не хватало. Семьи наливали соседям чашки желтой инка-колы, а по обоим берегам реки разносился запах жареного мяса морских свинок. Пробираясь по современному стальному мосту от места, где ютилась одна община, к другой, я спрашивал жителей, почему они продолжают восстанавливать Кэсуачака, ведь есть современный мост.

Серапио Диас из Чаупибанды сказал мне, что строительство моста и переход по нему «приближает к предкам-инкам». Сиксто Уанка из Уинчири признался: «Я чувствую этот мост, когда перехожу по нему». А Уолтер Ороче из Коллана-Кеуэ объяснил: «Кэсуачака – это часть Кхапак-Ньян, и, проходя по нему, мы чувствуем связь с нашими предками, с апус, с горами, рекой и долиной. Мы получаем их энергию». Все это указывает на большую истину, которую попытался мне открыть Хара Угарте: инки верили, что мир природы наполнен духами, которых люди должны почитать, и точно так же были убеждены, что у Кхапак-Ньян есть свой собственный дух, который проникает в людей, когда они путешествуют по этим дорогам. «Люди говорят, что когда они идут по уцелевшим частям Кхапак-Ньян, то ощущают определенный тип энергии. Они никогда не устают, в отличие от других дорог, – сказал он. – Дорога инков – живая».

В каком-то смысле эта живая дорога является идеальным олицетворением поразительно разных мировоззрений двух империй, которые столкнулись здесь самым роковым образом. Инки прокладывали свой путь через тщательно выверенный танец двойственности, оценивая, будет ли каждый рукотворный акт экологически нейтральным или разрушительным, впитывая новые культуры и полагаясь на систему подвесных мостов, сделанных людьми, прилагающим для их установки одинаковое усилие с разных сторон одной территории, чтобы соединить части своей вселенной. Мировоззрение испанцев было прямо противоположным: территории должны были быть завоеваны, люди обращены в веру, а земли соединены системой жестких арочных мостов. Это была философия силы. Удивительно, как что-то из этой прошлой вселенной смогло устоять перед такой силой, не говоря уже о чем-то столь внушающим благоговейный трепет, как Кэсуачака.

К полудню каждая семья с плато наконец закончила свою необходимую часть работы по плетению. Когда теньенте зачитывал фамилию каждой семьи из списка, люди клали конец уже проверенной веревки под один из трех больших камней, а другой конец вытягивали на 70 метров в сторону, укладывая его на грунтовую дорогу по прямой линии. Для создания целого каната требуется примерно 40 веревок, но, как объяснил Аризапана, поскольку у каждой семьи веревка может быть разного калибра в зависимости от толщины травы, единой нормы не существует. Вместо этого мастер моста ходил вверх и вниз по грунтовой дороге, осматривая каждый пучок веревки и давая указания теньенте добавлять или убирать веревки, чтобы канаты получились примерно одинаковыми по толщине.

Когда Аризапана окончательно одобрил все сложенное, примерно по 50 мужчин из каждой общины взяли в руки эти семидесятиметровые пучки и совместными усилиями медленно скрутили их в канаты по всей длине. Затем они определили, где находится середина каждого такого жгута, разделились на две команды и устроили нечто вроде игры в перетягивание циклопического каната, чтобы надежно укрепить его. Это заняло больше часа и потребовало силы и координации каждого трудоспособного мужчины в деревне – или, как в моем случае, любого трудоспособного постороннего человека, готового помочь. Как только мужчины стянули один канат, они взяли следующий пучок из примерно 40 веревок, и потом следующий – чтобы сделать еще два толстых жгута. Эти три каната образовали один несущий трос. Деревенские жители заплетали эти канаты, как волосы, перекладывая один конец в середину, наступая на него, чтобы затянуть, потом заводя в центр боковой конец и повторяя это действие снова и снова. Пока мужчины по очереди скручивали и натягивали канаты, Аризапана проверял руками каждый метр и указывал рабочим, где трос получается слишком тонким, а где слишком толстым. Всего для Кэсуачака нужно шесть таких тросов – четыре для основания и два для поручней, и они тоже должны быть примерно одинаковой толщины. Поскольку никаких письменных инструкций не существует, Аризапана может полагаться только на свой опыт и осязание.

В 17:30 целая армия мужчин из Уинчири спустила последний трос по крутой, извилистой лестнице, ведущей к каменной опоре. Когда солнце село за горы и отбросило тень на стену каньона, я не мог не задаться вопросом, как инкам вообще пришел в голову подобный проект. Придумать сплести кучу травы, чтобы пройти через каньон, – это одно, но меня жуть берет, когда я представляю, сколько проб и ошибок нужно было совершить, чтобы выработать общий план, в котором целые общины режут, плетут и стягивают койа в тросы весом почти 450 килограммов, а затем перебрасывают их через пропасть. Я заметил, что Аризапана смотрит с причала на стремительную реку, и даже было решил высказаться, но не успел. Он опередил меня словами: «Сегодня только первый день. Настоящая работа начнется завтра».

Каэтано Канауири Пума был последним, кто покинул каньон ночью, и первым, кто прибыл на следующее утро. Как главный андский жрец этого района, он единственный может напрямую общаться с апус, так что во время строительства Кэсуачака он и его помощники постоянно поддерживают огонь возле каменной опоры, подпитывая его жертвенными подношениями.

– Я прошу Землю поддержать мост, а воду – принять его присутствие, – сказал он, когда Аризапана спустился по ступеням и положил в огонь три листа коки. – Если апус примут подношения с радостью, они будут защищать нас. Если же они отвергнут подношения, то могут наказать нас. Мы должны получить их разрешение, чтобы заменить Кэсуачака.

В отличие от прошлых лет, в этом году Аризапане и его команде не пришлось рубить старый Кэсуачака, когда строили новый. За три недели до моего приезда Министерство культуры решило, что круглые кольцевые крепления в каменной опоре, на которых держатся тросы, нуждаются в ремонте, а для того чтобы их укрепить, нужно было разрушить старый мост раньше обычного. Поэтому вместо того, чтобы перебрасывать новые тросы по старому мосту с одной опоры на другую, как это обычно делают рабочие, в этом году Аризапане пришлось придумать другой способ преодолеть ущелье, и для этого он привлек своего ученика, Элеутерио Кальо Тапиа.

Первые несколько лет после смерти Леонардо Викториано сам плел Кэсуачака от края до края, и на это у него уходила вся ночь. Поэтому, по примеру Леонардо и других предыдущих мастеров мостов, когда его сыновья еще пешком под стол ходили, он назначил и обучил помощника, чакарувака, и этим человеком стал Кальо Тапиа. С тех пор Аризапана и Кальо Тапиа начинают плести мост с противоположных концов и каждый год встречаются в середине. Кальо Тапиа сейчас 64, он на четыре года старше Аризапаны, но ему приходится подчиняться приказам одинокого чакакамайока. Он признался мне, что надеется однажды стать мастером моста, если Видал или Юрий не согласятся на эту роль. В его взгляде читается леденящее душу бесстрашие и решимость, которые контрастируют с чувствительностью и ранимостью Аризапаны.

Положив листья коки в костер, Аризапана выглянул из-за края каньона, чтобы убедиться, что Кальо Тапиа добрался до назначенной ему позиции на дальнем берегу Апуримака. Затем Аризапана приказал человеку на своей стороне реки найти камень, обвязать вокруг него кусок плетеной койа и перебросить веревку через Апуримак к Кальо Тапиа. Когда конец веревки долетал до него, он и тот, кто бросал, медленно несли веревку каждый со своей стороны к стене каньона, к противолежащим опорам. Рабочие на одном из устоев привязывали эту веревку к концу толстого троса, и по команде Аризапаны 15 человек на противоположной стороне мало-помалу тянули его через реку, пока он не повисал над стремниной. К началу дня четыре массивных троса, образующие несущий настил Кэсуачака, свисали над Апуримаком. Оставалось только закрепить их, что, как я вскоре узнал, было очень трудоемкой работой.

Чтобы Кэсуачака оставался в натяжении и выдерживал нагрузку, каждый из 450-килограммовых тросов должен быть зафиксирован массивным узлом вокруг одного из шести толстых кольцевых держателей в каменной опоре. Помимо Аризапаны и Кальо Тапиа, торнильерос, отвечающие за эту задачу, выполняют самую важную работу на строительстве моста, и им, как выразился Грегорио, один из главных торнильерос, «приходится изрядно попотеть». Когда торнильерос заняли свои места под кольцевыми креплениями, Аризапана встал на краю опоры, повернувшись лицом к своей команде, как капитан на носу корабля. Затем он закричал: «Uno, dos, tres… Tira! Tira! Tira!»^[10] При каждой команде стоящие на ступенях опоры 75 мужчин в одинаковых белых сомбреро и шерстяных куртках синхронно подавались назад, натягивая трос с такой силой, что на висках вздувались вены. Аризапана повторял этот приказ десятки раз для каждого троса, пока совсем не охрип. С каждым рывком торнильерос старались плотнее обернуть трос вокруг каждого кольца, и только когда трос был натянут настолько туго, насколько это вообще возможно, мастер моста переходил к следующему. Однако вскоре обнаружилась серьезная проблема.