Текст книги "Девочка с фермы и мажор (СИ)"

Автор книги: Елена Твардовская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 26 (всего у книги 27 страниц)

Глава 38

Ночь после ссоры не принесла облегчения никому. Ева вернулась в конюшню, села на перевёрнутое ведро рядом с Молнией и долго смотрела, как он дышит – тяжело, прерывисто, но ровно. Ветеринар сказал, что кризис миновал, но жеребец ещё слаб. Она погладила его по бархатному носу, и он, будто чувствуя её состояние, лизнул её ладонь шершавым языком.

– Ты только держись, – прошептала она. – Пожалуйста.

В конюшне пахло сеном и лекарствами, и этот запах, такой знакомый, такой родной, почему-то не приносил успокоения. В голове крутились слова Глеба: «Я не сдержал обещание». И её собственные: «Ты ничего для этого не сделал». Она была зла на его отца. И сорвалась на Глебе, зная, сколько сил он потратил, чтобы помочь ей. Она понимала, что наговорила лишнего. Но остановиться не могла – слишком больно было видеть, как рушатся надежды, которые она возлагала на этот день. В руках Ева крутила письмо – счета на оплату и долг по кредиту. У них осталось пару дней до того, как их имущество распродадут за долги. Они проиграли. На этот раз точно.

– Ева, – раздался голос за спиной.

Она обернулась. Дедушка стоял в дверях конюшни, в старой телогрейке, накинутой поверх рубашки, и его лицо в полумраке казалось вырезанным из дерева – морщинистым, жёстким, но глаза, голубые, как у неё, смотрели мягко.

– Не спишь? – спросил он, подходя.

– Не могу, – ответила она.

Он сел рядом, на другой стул, который Влад принёс днём, и долго молчал, глядя на Молнию. Потом сказал:

– Я вчера наговорил тебе лишнего. Прости.

– Ты был прав, – Ева не подняла головы. – Я соврала тебе. Скрывала помолвку. Не сказала про инвесторов. Ты был прав.

– Я был неправ, – покачал он головой. – Я был зол. Не на тебя. На себя. На то, что не могу... что вы с Сёмой живёте в этом клубе, который я не могу содержать. Что вы не знаете, что будет завтра. Что я...

Он замолчал, и его плечи опустились.

– Я боялся, что ты уйдёшь, – сказал он тихо. – Что бросишь всё это и уйдёшь. И я останусь один. С Сёмой. С долгами. С этой землёй, которую я не могу продать, но и не могу сохранить.

– Дедушка...

– Дай закончить, – он поднял руку, останавливая её. – Я никогда не говорил тебе этого. Но ты должна знать.

Он помолчал, собираясь с мыслями.

– Я сделал одну ошибку в жизни, – сказал он. – Огромную. Я заставил твою мать отказаться от её мечты. Она хотела учиться в Париже, стать художницей. А я сказал: «Останься. Ты нужна здесь. Ты – лучшая наездница, у тебя будущее в спорте». И она осталась. Ради меня. Ради клуба.

Ева слушала, не дыша.

– А потом она упала с лошади, – продолжал дедушка, и его голос дрогнул. – Травма позвоночника. Год в больнице. Она так и не восстановилась до конца. И я винил себя. Каждый день. Каждый час. Думал: если бы я отпустил её тогда, в Париж, может быть, ничего бы этого не случилось. Может быть, она была бы жива.

– Дедушка, это не твоя вина, – Ева взяла его за руку.

– А потом случился пожар, – он не слышал её. – Я спас тебя и Сёму. А твои родители... я не успел. Я вытащил вас, хотел вернуться, но было уже поздно. Крыша рухнула.

Он замолчал, и в этой тишине было столько боли, что Ева не могла дышать.

– Я винил себя все эти годы, – сказал он. – И до сих пор виню. Но я не хочу, чтобы ты повторяла мою судьбу. Ты должна жить так, как хочешь ты. Не я, не Сёма, не этот клуб. Ты.

– Дедушка, – Ева обняла его, и он, старый, седой, вдруг показался ей таким хрупким, таким уставшим. – Я люблю тебя. И я люблю этот клуб. Это часть меня. Я не хочу от него отказываться. Но я и от Глеба отказываться не буду. Потому что я люблю его. По-настоящему.

– Я вижу, – дедушка погладил её по голове. – Как он на тебя смотрит... так смотрела твоя бабушка на меня. И я... я не хочу, чтобы ты повторяла мои ошибки.

– Я не повторю, – твёрдо сказала Ева. – Я обещаю.

Они сидели обнявшись, и Молния, будто чувствуя, что происходит что-то важное, тихо вздохнул и закрыл глаза.

– Ева! – в конюшню влетел Сёма. – Дедушка! Я вас обыскался!

Он подбежал и, не спрашивая, втиснулся в их объятие, маленький, большеухий, с взъерошенными волосами.

– Вы чего такие грустные? – спросил он, глядя на них снизу вверх.

– Не грустные, – улыбнулась Ева, вытирая глаза. – Просто... разговариваем.

– О чём?

– О том, как мы друг друга любим, – сказал дедушка, и Сёма, довольный, прижался к ним.

Они сидели втроём в конюшне, рядом с больным Молнией, и в этом было что-то такое, что нельзя было купить, нельзя было продать, нельзя было отнять. Семья. Дом. Крепость, которую не могли взять никакие долги, никакие кредиторы, никакие Смирновы.

– Всё будет хорошо, – сказал дедушка.

– Будет, – ответила Ева. – Я сделаю всё, чтобы так и было.

–

Глеб въехал в Москву, когда город уже засыпал, но в окнах бизнес-центра, где располагался офис отца, всё ещё горел свет. Он припарковался, поднялся на лифте и прошёл в приёмную, где секретарша – та самая Жанна с двумя сердечками – уже собиралась домой.

– Глеб Сергеевич, – сказала она, увидев его. – Ваш отец занят.

– Я подожду, – ответил он, проходя мимо.

Он не ждал. Он открыл дверь в кабинет и замер.

За столом сидел Сергей Смирнов. Но рядом, в кресле у окна, развалившись с бокалом виски, сидел Антон.

– А, младший брат, – усмехнулся Антон, не двигаясь с места. – А мы тебя не ждали.

– Я не к тебе, – холодно сказал Глеб, глядя на отца. – Нам нужно поговорить.

– Мы как раз говорим, – Антон поднял бокал, будто провозглашая тост. – О тебе и твоей... девушке.

– Антон, – предостерегающе сказал Сергей.

– Что? – Антон пожал плечами. – Глеб должен знать правду.

Глеб чувствовал, как внутри закипает злость.

– Какую правду? – спросил он.

– А такую, – Антон поставил бокал на стол и подошёл ближе. – Что ты ведёшь себя как дурак. Ради какой-то девчонки ты идёшь против отца? Ради какой-то девчонки ты готов потерять всё?

– Ты не смей говорить о ней, – голос Глеба стал тихим, опасным.

– О ком? О твоей Еве? – Антон усмехнулся. – Той самой, которая смотрела на меня на турбазе такими глазами, что я чуть не забыл, кто я?

Глеб сжал кулаки.

– Закрой рот.

– А что? – Антон не унимался. – Ты правда думаешь, что она с тобой из-за любви? Она умная девочка, Глеб. Она всё просчитала. Ей нужны твои деньги, твои связи, твоя фамилия. А ты... ты просто пешка в её игре. И когда она получит то, что хочет, ты станешь ей не нужен.

– Я сказал, закрой рот! – Глеб шагнул вперёд, и его голос стал громче.

– Или что? – Антон тоже подошёл. – Ударишь меня? Как в детстве? Помнишь, ты всегда проигрывал?

Глеб не выдержал. Его кулак сам собой взметнулся и врезался в лицо брата. Антон пошатнулся, схватился за щеку, но не упал. Только усмехнулся, вытирая кровь с разбитой губы.

– Хорошо, – сказал он. – Очень хорошо. Значит, я задел тебя за живое.

– Ты не смей говорить о ней, – повторил Глеб, тяжело дыша. – Никогда. Слышишь? Никогда.

– Ладно, – Антон поднял руки в примирительном жесте. – Я молчу. Но знай: ты делаешь ошибку. Огромную ошибку.

Он вышел из кабинета, оставив Глеба и отца наедине.

Сергей всё это время сидел неподвижно, смотрел на них, и на его лице не дрогнул ни один мускул.

– Садись, – сказал он, кивнув на стул.

Глеб сел. Он чувствовал, как дрожат руки, как колотится сердце, но старался держаться ровно.

– Я пришёл поговорить о Золотовых, – сказал он. – Ты должен оставить их в покое.

– Должен? – Сергей усмехнулся. – Я никому ничего не должен.

– Тогда я прошу, – Глеб сжал кулаки. – Я прошу тебя. Не трогай их.

– Ты не понимаешь, Глеб, – Сергей откинулся на спинку кресла. – Дело не в моём желании. Дело в том, что если я не куплю этот участок, то потеряю всё.

– Что ты имеешь в виду?

Сергей помолчал. Потом открыл ящик стола, достал папку и положил перед сыном.

– Посмотри, – сказал он.

Глеб открыл папку. Внутри были документы. Кредитный договор. Подпись – Вячеслав Золотов. Сумма – крупная. Просрочка – огромная.

– Это долг клуба, – сказал Сергей. – Если через месяц его не погасят, землю и всё имущество конфискуют. Я знаю, что дед Евы не сможет выплатить. Никто не сможет.

– Откуда ты знаешь? – спросил Глеб.

– Потому что я слежу за этим активом уже много лет, – ответил Сергей. – С тех пор, как...

Он замолчал, и Глеб почувствовал, что сейчас услышит что-то важное.

– С тех пор, как случился пожар, – закончил Сергей. – И погибли родители Евы.

Глеб замер.

– Что ты знаешь об этом пожаре? – спросил он, и его голос дрогнул.

Сергей долго молчал. Потом встал, подошёл к окну и заговорил, не оборачиваясь.

– Когда-то давно я работал с людьми, которые хотели купить конный клуб Золотовых, – сказал он. – Хорошее место, отличная земля. Но Вячеслав отказался продавать. Тогда они решили пойти на крайние меры.

– Какие меры? – Глеб чувствовал, как внутри всё холодеет.

– Поджог, – тихо сказал Сергей. – Дом должны были поджечь, чтобы Золотов понял, что он в опасности, и продал землю. Но в тот день в доме оказались родители Евы. Их не должно было быть там. Они должны были уехать. Но не уехали.

Глеб смотрел на отца, и перед глазами у него всё плыло.

– И они погибли, – прошептал он.

– Да, – Сергей повернулся. – Дело замяли. Виновных не нашли. А те люди... они больше не работают со мной. Но они до сих пор имеют влияние. И теперь, когда Вячеслав Золотов снова начал копать, когда он обратился в следственный комитет и возобновил расследование, они надавили на меня.

– На тебя? – Глеб вскочил. – При чём здесь ты?

– Потому что я когда-то был с ними, – Сергей говорил спокойно, будто речь шла о чём-то обыденном. – И если правда всплывёт, они всё свалят на меня. Я стану крайним. Меня посадят, Глеб. Я потеряю всё.

– А Золотовы потеряли родителей, – Глеб сжал кулаки. – Из-за тебя. Из-за ваших грязных дел.

– Я не знал, – голос Сергея стал твёрже. – Я не знал, что они собираются поджигать. Я думал, речь идёт о переговорах, о давлении, но не о...

– Но ты не остановил их, – Глеб шагнул к нему. – Ты знал, что они сделали, и не сказал правду. Ты позволил убийцам остаться на свободе. Ты покрывал их все эти годы.

– А что бы это изменило? – Сергей повысил голос. – Если бы я заявил в полицию, меня бы тоже посадили. Ты бы вырос без отца. Антон – без отца. А Золотовы всё равно остались бы без родителей. Ничего бы не изменилось.

– Изменилось бы! – Глеб кричал. – Ева знала бы правду! Она не жила бы с мыслью, что это был несчастный случай! Она не винила бы себя!

– Она не винит себя, – тихо сказал Сергей. – Она винит деда.

Глеб замолчал.

– Я разговаривал с ней, – продолжал Сергей. – Она умная девочка. Амбициозная. Она не хочет провести всю жизнь в этом клубе, таская навоз и расплачиваясь с чужими долгами. Она хочет учиться, путешествовать, жить. А дед заставляет её жить прошлым.

– И поэтому ты хочешь купить клуб? – Глеб усмехнулся. – Из жалости к ней?

– Я хочу купить клуб, чтобы спасти себя, – честно сказал Сергей. – И, возможно, дать ей шанс на новую жизнь. Если они продадут землю, она сможет расплатиться с долгами. Сможет начать новую жизнь и не думать о проблемах своей семьи.

Глеб молчал. В голове его не укладывалось всё, что он услышал. Пожар был не случайностью. Родители Евы погибли из-за людей, с которыми когда-то работал его отец. И его отец покрывал убийц.

– Мне нужно подумать, – сказал он, поднимаясь.

– Думай, – ответил Сергей. – Но помни: если Вячеслав не остановится, если он продолжит своё расследование, мне конец. А если мне конец, то и тебе, и Антону, и всей нашей семье. И никто не спасёт клуб Золотовых. Он всё равно развалится.

Глеб вышел из кабинета, не сказав ни слова. Он спустился вниз, сел в машину и долго сидел, глядя на светящиеся окна офиса. В его голове крутились обрывки разговора, лица, даты, цифры. И лицо Евы. Её глаза, когда она говорила о пожаре. Её слова: «Я до сих пор помню этот огонь».

Он завёл машину и поехал. Не домой. Не к Еве. Просто в никуда. По ночной Москве, по пустым улицам, мимо спящих домов и одиноких фонарей. Ему нужно было подумать. Понять, как жить дальше. И что делать с правдой, которая рушила всё.

Он обещал ей защитить клуб. Обещал, что отец оставит их в покое. Но теперь он знал, что отец – не главная угроза. Главная угроза – тени прошлого, которые нависли над ними всеми. И он не знал, как их разогнать.

Не знал.

–

Утром Ева проснулась с мыслью, что нужно что-то менять. Она не знала, что именно, но чувствовала – ждать больше нельзя. Она оделась, спустилась на кухню, где дедушка уже пил чай, а Сёма уплетал кашу.

– Я хочу поговорить, – сказала она, садясь за стол.

– О чём? – спросил дедушка.

– О будущем.

Он отложил ложку и посмотрел на неё.

– Я слушаю.

– Я не знаю, как мы будем спасать клуб, – начала Ева. – Но я знаю, что не сдамся. Мы не сдадимся. Я найду инвесторов, найду деньги, найду способ. Но я хочу, чтобы ты знал: я делаю это не потому, что ты меня заставляешь. Я делаю это, потому что хочу. Потому что это моё. И потому, что я люблю тебя.

– Я знаю, – тихо сказал дедушка.

– И ещё, – Ева набрала воздуха в грудь. – Я люблю Глеба. Я не знаю, как у нас всё сложится дальше. Но я не собираюсь от него отказываться.

– Я понял, – кивнул дедушка. – Он хороший парень. Не смотри, что мажор. С душой.

– Спасибо, – Ева улыбнулась.

– И я люблю Глеба! – неожиданно встрял Сёма. – Он крутой. Он мне приставку подарил.

– Ты любишь приставку, – поправила Ева.

– И его тоже, – не сдавался Сёма. – Он веселее тебя.

Они рассмеялись, и в этом смехе, простом, искреннем, было столько жизни, столько надежды, что Ева на секунду почувствовала – всё будет хорошо. Не сразу, не легко, но будет.

Она взяла телефон, чтобы написать Глебу, но передумала. Лучше сказать всё в глаза. Лучше приехать самой.

Она поехала в Москву. В его квартиру. Но дверь никто не открыл. Она позвонила – он не ответил. Написала – он прочитал, но не ответил.

– Что происходит? – прошептала она, глядя на экран.

Глеб читал её сообщения. Видел, как она пишет: «Глеб, нам нужно поговорить. Я приеду к тебе». И молчал. Потому что не знал, что сказать. Как сказать, что его отец, возможно, причастен к смерти её родителей. Как сказать, что он не может её защитить. Что он сам запутался.

Он отложил телефон и уставился в потолок.

«Что же ты делаешь?» – спросил он себя.

Ответа не было.

Она стояла под дверью его квартиры уже целую вечность. Или, может быть, всего несколько минут – время потеряло значение. Ева смотрела на массивную деревянную дверь, на домофон, который молчал, и чувствовала, как внутри неё всё сжимается. Он дома. Она знала это – видела свет в окнах, когда поднималась в лифте, чувствовала его присутствие за этой стеной, за этим слоем бетона и стали, которые вдруг стали непреодолимой преградой.

Она подняла руку и постучала. Тишина. Потом ещё раз. И ещё.

– Глеб, – сказала она, и голос её был твёрдым, хотя руки дрожали. – Я знаю, что ты там. Открой.

Тишина. И вдруг – щелчок замка. Дверь приоткрылась, и в проёме показался Глеб. Он был бледнее обычного, с тёмными кругами под глазами, в мятой футболке и джинсах, и его лицо, обычно такое наглое, уверенное, сейчас было каким-то… потерянным.

– Ева... – сказал он, и его голос прозвучал глухо.

– Мне нужно с тобой поговорить, – она не стала ждать приглашения, шагнула внутрь, и он, отступив, пропустил её.

Квартира встретила Еву полумраком. Шторы были задёрнуты, и только тонкие полосы света пробивались сквозь щели, ложась на пол золотыми нитями. В воздухе пахло кофе и чем-то ещё – тоской, наверное. Глеб стоял у окна, спиной к ней, и его плечи были напряжены.

– Что случилось? – спросила Ева, подходя ближе. – Ты не отвечаешь на звонки, не читаешь сообщения… Я волновалась.

– Всё нормально, – ответил он, не оборачиваясь. – Просто устал.

– Ты врёшь, – она подошла вплотную, положила руку ему на плечо. – Я тебя знаю. Глеб, посмотри на меня.

Он повернулся. В его глазах была такая боль, что Ева на секунду забыла, как дышать. Она никогда не видела его таким – растерянным, сломленным, почти чужим.

– Глеб, – сказала она, чувствуя, как внутри поднимается тревога. – Что происходит?

Он хотел сказать ей правду. Хотел рассказать о пожаре, об отце, о том, что он, возможно, причастен к смерти её родителей. Но слова застряли в горле, потому что он знал – если он скажет, она не простит. Не его, а его отца. И всё, что между ними было, рухнет в одночасье.

Она не дождалась ответа. Вместо этого она обняла его – порывисто, крепко, так, будто он был якорем, который держал её в этом мире.

– Я тебя люблю, – сказала она, уткнувшись носом ему в грудь. – Ты знаешь? Я люблю тебя так сильно, что мне страшно.

Он не ответил. Только положил руки ей на спину, не сжимая, просто держа.

– И я согласна, – продолжила она, и голос её дрожал от волнения. – Выйти за тебя замуж. Я хочу быть твоей женой. Не фиктивной. Настоящей. Я хочу просыпаться с тобой каждое утро, хочу ссориться, мириться, готовить тебе завтраки, даже если ты будешь жаловаться, что я сожгла яйца…

Она говорила быстро, боясь, что он перебьёт, боясь, что передумает сама, боясь, что этот момент растворится, как утренний туман.

– Я договорилась с инвесторами, – щебетала она. – Они дадут нам второй шанс. Мы спасём клуб, дедушка будет счастлив, и мы… мы сможем быть вместе. Правда?

Она подняла голову, посмотрела на него, ожидая увидеть радость, облегчение, счастье. Но в его глазах были только слёзы. И боль. И что-то ещё, что она не могла понять.

– Глеб? – она нахмурилась. – Ты чего?

Он не ответил. Только гладил её по волосам – медленно, невесомо, будто прощался.

– Прости меня, – сказал он, и голос его дрогнул.

– За что? – она не поняла.

– Я тебя не достоин, – он говорил тихо, но каждое слово было как удар. – И никогда не буду. Ты заслуживаешь лучшего. Человека, который сможет дать тебе то, что ты хочешь. Который не подведёт. Который…

– Глеб, что ты говоришь? – она отстранилась, вглядываясь в его лицо. – Ты меня пугаешь.

– Я люблю тебя, – сказал он, и его голос сорвался. – Я люблю тебя, и поэтому я отпускаю тебя. Ты сможешь исполнить свои мечты. Без меня.

Она не успела ответить. Он разжал объятия, шагнул назад, и его руки упали, как сломанные крылья.

– Глеб, – она потянулась к нему, но он отступил ещё на шаг.

– Прости, – повторил он и, развернувшись, вышел в коридор.

Она бросилась за ним, но дверь в квартиру уже захлопывалась. Она услышала, как поворачивается ключ в замке, как щёлкает задвижка.

– Глеб! – она дёрнула ручку. – Глеб, открой! Что ты делаешь?

Тишина.

– Это не смешно! – она колотила в дверь, и голос её срывался. – Открой дверь, пожалуйста! Глеб!

Но он не открыл.

Она слышала, как его шаги удаляются. Сначала громкие, уверенные, потом всё тише, тише. Потом хлопнула входная дверь подъезда. И наступила тишина – такая густая, что можно было резать ножом.

Ева стояла у запертой двери, прижавшись к ней лбом, и чувствовала, как слёзы текут по щекам. Она не понимала, что произошло. Только что всё было хорошо – она любила, была любима, строила планы на будущее. А теперь она стояла в чужой квартире, запертая, брошенная, одна.

Она набрала его номер. Гудок. Ещё один. Сброс.

Снова. Снова сброс.

Она смотрела на экран, на котором горело короткое «Вызов завершён». Смотрела до тех пор, пока экран не погас, а потом ещё долго сидела на полу в прихожей, обхватив колени руками, и смотрела на дверь, которая не открывалась.

В квартире было тихо. Только где-то внизу, на улице, шумел город – равнодушный, огромный, чужой.

–

Глеб вышел из подъезда и долго стоял у машины, глядя на светящиеся окна своей квартиры. Он знал, что она там. Знал, что плачет. И знал, что не может вернуться – потому что если вернётся, то не уйдёт. А если не уйдёт, то сделает выбор, который разрушит всё. Отца посадят. Семья развалится. Ева узнает правду о пожаре и возненавидит его. И тогда они всё равно потеряют друг друга – но уже с болью, с горечью, с проклятиями.

Он не хотел этого. Не для неё.

Он сел за руль, завёл двигатель и уехал. В ночь. В неизвестность. Туда, где не было ни её улыбки, ни её тепла, ни её голоса, который звал его по имени.

В зеркале заднего вида его квартира становилась всё меньше, пока совсем не исчезла за поворотом. Глеб смотрел на дорогу и чувствовал, как что-то внутри него умирает. Часть его души осталась там, за той дверью, которую он только что запер.

–

Ева не помнила, как выбралась из квартиры. Кто-то из соседей вызвал слесаря, или дверь открылась сама – она не знала. Она спустилась вниз, вышла на улицу, и ночной город ударил ей в лицо ветром и светом фонарей. Было холодно, хотя на дворе стояло лето. Холодно и пусто.

Она достала телефон, набрала номер Аси. Гудок. Ещё один.

– Алло? – голос подруги был сонным.

– Ася, – сказала Ева, и её голос дрогнул. – Он ушёл. Глеб ушёл. И запер дверь. Я не понимаю…

– Ева, ты где? – Ася мгновенно проснулась. – Ты дома у Глеба? Ты в порядке?

– Да… да.., – ответила Ева. – Я не знаю, что случилось. Всё было хорошо, а потом…

Она замолчала. Слова застряли в горле, и она стояла посреди московской улицы, сжимая в руке телефон, и слёзы текли по щекам, и прохожие оборачивались, но ей было всё равно.

– Ева, слушай меня, – Ася говорила быстро, чётко. – Мы с Денисом сейчас приедем. И мы тебя вытащим. Ты поняла?

– Хорошо, – прошептала Ева.

– Не плачь. Мы скоро будем.

– Хорошо, – повторила Ева, но сама не верила.

Она сбросила вызов. В голове было пусто. Только одна мысль билась, как птица в клетке: «Зачем? Зачем он это сделал?»

Ответа не было.

–

Глеб приехал к отцу. Офис был пуст, только охранник на входе молча пропустил его, наверное, предупреждённый заранее.

– Ты принял решение? – спросил Сергей, не поднимая головы от бумаг.

– Да, – ответил Глеб. – Я согласен тебе помочь.

Сергей поднял глаза, и на его лице не было ни радости, ни облегчения. Только усталость.

– Ты уверен?

– Нет, – честно сказал Глеб. – Но я не вижу другого выхода.

Он сел на стул, положил перед собой ключи от квартиры, от машины, от той жизни, которую строил последние месяцы.

– Я сделаю всё, что ты скажешь, – сказал он. – Но при одном условии.

– Каком?

– Ева не узнает. Никогда. Ты понял? Она не узнает, что ты связан с её родителями. Не узнает, что ты… что мы… Она просто забудет меня. И будет жить дальше.

Сергей молчал. Долго. Так долго, что Глеб уже подумал, что он откажется.

– Хорошо, – сказал он наконец. – Она не узнает.

Глеб кивнул, встал и вышел. Не прощаясь. Не оглядываясь. Он вышел в ночь, в холод, в пустоту, и пошёл пешком, не зная куда.

В кармане завибрировал телефон. Сообщение от Евы: «Глеб, пожалуйста, объясни, что происходит?».

Он прочитал, сжал телефон в руке и убрал в карман. Не ответил. Не мог. Потому что если бы ответил, то вернулся бы. А если бы вернулся, то всё пошло бы прахом.

«Прости», – прошептал он в пустоту.

Никто не услышал.