Текст книги "Девочка с фермы и мажор (СИ)"

Автор книги: Елена Твардовская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 27 страниц)

Глава 15

Дорога от особняка Смирновых до конного клуба тянулась бесконечно. Огни города давно остались позади, сменившись темнотой лесных массивов и редкими фарами встречных машин, но Глеб всё ещё не сказал ни слова. Ева молчала тоже. Она смотрела в окно, на чёрное небо, на котором не было ни одной звезды – тучи затянули горизонт, обещая грозу, – и чувствовала, как внутри закипает что-то, чему она не могла дать выхода.

Рядом, за рулём, Глеб был напряжён. Его пальцы сжимали руль так, что побелели костяшки, и он смотрел прямо перед собой, не глядя на неё. Тишина в салоне была такой плотной, что, казалось, её можно было резать ножом.

Ева не выдержала первой.

– Какого чёрта, Глеб? – слова вырвались из неё с такой силой, что она сама испугалась. – Что ты сделал? Зачем ты это сделал?

Она кричала. Она не помнила, когда в последний раз кричала на кого-то, но сейчас голос её дрожал от ярости, и она не могла, не хотела его сдерживать.

– А ты зачем согласилась? – ответил он, и в его голосе тоже слышалось напряжение. Нервное, злое, такое же, как у неё.

– Я не знаю! – Ева развернулась к нему. – Понятия не имею! Я растерялась! Мне никогда не делали предложение!

– То есть, ты бы любому «да» сказала? – он бросил на неё быстрый взгляд, и в его глазах мелькнуло что-то, похожее на раздражение.

– Любому, кроме тебя! О чём я вообще думала? Мне надо было убить тебя прямо там! – закричала она. – Вместо ответа! Для чего ты вообще устроил этот цирк? Из-за желания вернуть кредитку? Боже, как же ты меня бесишь, Смирнов!

– Да мне уже плевать на кредитку, – прорычал он, и его голос стал громче. – Просто они стояли там, говорили, какой я тупой и безответственный. Удивлялись, как ты могла в меня влюбиться...

– И что ты сделал? – Ева не дала ему договорить. – Сделал предложение первой встречной? Той, с которой у тебя сделка?

– Ты не первая встречная! – выпалил он, и машина на секунду вильнула, прежде чем он снова выровнял её.

Ева замолчала. Слова повисли в воздухе, тяжёлые, неуклюжие, непоправимые. Глеб тоже молчал, глядя на дорогу, и в его лице было что-то, чего она раньше не видела. Не наглость, не самоуверенность. Что-то другое.

– Ладно, – сказал он, и голос его стал тише. – Ладно. Нам теперь нужно успокоиться и решить, что делать дальше.

– Как что делать? – Ева почувствовала, как гнев снова поднимается в ней. – Разве это не очевидно? Скажи им, что мы расстались. Или что я сбежала. Или что умерла! Сделай хоть что-нибудь, я не хочу за тебя замуж!

– Если ты думаешь, что я об этом мечтаю, Золотова, – его голос снова стал жёстким, – то ты ошибаешься. Я не хочу жениться на девочке с фермы.

– Спасибо, очень приятно! – Ева почувствовала, как слова режут её изнутри. – Не мог подумать об этом до того, как встал передо мной на одно колено?

Глеб резко свернул на обочину. Машина дёрнулась, скрипнула тормозами, и он заглушил двигатель. Повернулся к ней, и в его глазах было что-то, от чего Ева на секунду забыла, что хотела сказать.

– Что ты делаешь? – спросила она, и голос её прозвучал тише.

– Пытаюсь решить нашу проблему, – сказал он, и в его голосе не было прежней злости. Только усталость.

– Нашу?

– Да, Ева, нашу! – он провёл рукой по лицу, и в этом жесте было столько усталости, что она на секунду замолчала. – И своей истерикой ты не помогаешь.

Она хотела возразить, хотела сказать, что у неё есть полное право на истерику, но слова застряли в горле. Она откинулась на спинку сиденья, закрыла глаза и попыталась привести себя в чувство. Сердце колотилось где-то у горла, дыхание было прерывистым, и она никак не могла успокоиться.

Глеб молчал. Она дала ему несколько секунд тишины, и в этой тишине его мозг, кажется, работал с удвоенной силой. Когда он заговорил, голос его был спокойным, почти деловым.

– Нам не обязательно доводить до свадьбы, – сказал он.

– Намнельзя доводить до свадьбы, – поправила она, не открывая глаз.

– Да. Так что... – он помолчал. – Мы можем просто поиграть в помолвку. Сделать вид, что любим друг друга. За это время я поговорю с отцом, решу вопрос с конным клубом. А потом мы просто расстанемся. Скажем, что не сошлись характерами. Идёт?

– И сколько мы будем притворяться? – Ева открыла глаза и посмотрела на него.

– Месяц.

– Месяц? – она выпрямилась. – Смирнов, ты с ума сошёл?

– Месяц – это не так много, Ева! – он повернулся к ней, и в его глазах была мольба, которую она не хотела замечать. – За это время я улажу вопрос с отцом.

– Месяц – это катастрофически много! – она чувствовала, как гнев снова поднимается в ней, горячий, неудержимый. – Я не стану притворяться! Это просто безумие! Знаешь что? Ты рехнулся.

Она не дождалась ответа. Открыла дверцу, выскочила из машины и пошла по обочине, в темноту, в ночь, куда угодно, только чтобы не сидеть рядом с ним, не слушать его безумные планы.

– Ева! – услышала она его голос за спиной. – Ева, да послушай меня!

Она не обернулась. Шла быстро, почти бежала, и ветер бил в лицо, и тучи над головой сгущались, и где-то далеко в темноте мелькали фары редких машин. Каблуки подкашивались, и Ева зарычала, сняв их и подхватив на пальце, продолжила идти пешком, не сбавляя скорость.

– Мы просто поиграем в помолвку месяц! – крикнул он догоняя. – Что в этом такого?

– Что в этом такого? – она резко развернулась, и он чуть не налетел на неё. – Ты вообще себя слышишь?

Она стояла перед ним, в чёрном платье, босиком, держа в руках шпильки, в которых невозможно было идти по грунтовой дороге, с распущенными волосами, которые ветер бросал в лицо. И в ней было столько ярости, столько горечи, столько всего, что она копила годами, что Глеб на секунду отступил.

– Я переступила через свою гордость, – сказала она, и голос её дрожал. – Я согласилась стать твоей девушкой на один вечер. На один вечер, Смирнов! Но ты всё испортил своим идиотским предложением! И всё почему? Потому что хотел доказать брату и отцу, что ты чего-то стоишь?

Она толкнула его в грудь. Не сильно, но он качнулся.

– Ты ничего не стоишь, Смирнов! – она толкнула его снова. – И твои обещания ничего не стоят!

– Ева...

– Я познакомилась с твоим отцом, – перебила она, и голос её стал тише, но в этой тишине было что-то страшное. – И теперь я понимаю, что он не отступится. Он сделает всё, чтобы получить землю, которая принадлежит моей семье. И ты знал это. Знал с самого начала!

Глеб молчал. Он смотрел на неё, и в его глазах было что-то, чего она не хотела видеть. Правду.

– И что ты сделал? – продолжала она, и слёзы подступали к горлу, но она не позволяла им пролиться. – Ты сказал мне правду? Нет! Ты предложил девушке, которую едва знаешь, играть с тобой в любовь! И это всё, потому что твоя семья задела твоё хрупкое эго! На меня тебе было плевать изначально!

– Ева, это не так, – сказал он, и голос его был глухим.

– Не так? – она усмехнулась, но в этой усмешке не было веселья. – Ты пришёл ко мне на пересдачу, потому что тебе нужны были деньги. Ты предложил мне сделку, потому что тебе нужна была девушка для родителей. Ты сделал мне предложение, потому что тебе нужно было доказать брату, что ты чего-то стоишь. Где здесь я, Смирнов? Где в этой истории есть я?

Она стояла перед ним, беззащитная, хрупкая в этом чёрном платье, с распущенными волосами, которые ветер бросал в лицо, и в её глазах стояли слёзы. Но она не плакала. Только гордо вздёрнула подбородок и смотрела на него с ненавистью.

– Я ненавижу тебя, Смирнов. Не смей подходить ко мне.

Она посмотрела ему в глаза. Разочарованно. Спокойно. Так смотрят на человека, которого хотели бы уважать, но больше не могут. И развернулась.

На дороге показались фары. Ева подняла руку, и старая «Нива» притормозила. Из окна выглянул мужчина в кепке, с усами, с добрым лицом.

– Вам куда, девушка?

– В сторону конного клуба Золотовых, – сказала Ева, открывая дверцу. – Подбросите?

– Садись. Я как раз в ту сторону.

Она села в машину, хлопнула дверцей. «Нива» тронулась, и в зеркале заднего вида она видела, как Глеб стоит на обочине, смотрит ей вслед. Его фигура становилась всё меньше, пока совсем не исчезла в темноте.

Она смотрела, пока могла. А потом отвернулась.

– Девушка, вы как? – спросил водитель, косясь на неё.

– Нормально, – ответила она, и голос её не дрогнул. – Спасибо.

Глеб стоял на обочине и смотрел, как красные огни «Нивы» тают в темноте. Он стоял так минуту, две, пять. Потом развернулся и пошёл к машине.

Сел за руль. Повернул ключ зажигания.

Двигатель чихнул, чихнул ещё раз и заглох.

Глеб повернул ключ снова. Тишина. Посмотрел на приборную панель. Датчик бензина мигал красным, настойчиво, насмешливо, как будто издевался.

– Да твою мать! – он ударил ладонями по рулю, и звук разнёсся по пустой дороге. Ударил ещё раз. И ещё.

Потом замер, тяжело дыша. Опустил голову на руль и закрыл глаза.

В голове крутились её слова. «Ты ничего не стоишь, Смирнов. И твои обещания ничего не стоят». «Где в этой истории есть я?». «Я ненавижу тебя».

Она была права. Она была права во всём. Он пришёл к ней, потому что ему нужны были деньги. Он предложил сделку, потому что ему нужна была девушка для родителей. Он сделал предложение, потому что не выдержал взгляда отца, который смотрел на Антона с гордостью, а на него – как на пустое место.

Он не думал о ней. Ни разу.

А она – она пришла в чёрном платье, говорила о нём так, будто он был человеком, защищала его перед братом, сказала, что он хороший. И всё это – ради сделки. Ради обещания, которое он даже не знал, сможет ли выполнить.

– Идиот, – сказал он себе в тишину. – Какой же ты идиот.

Он поднял голову, посмотрел на дорогу. Темнота, ни одной машины, только ветер шумит в придорожных кустах, да где-то вдалеке собирается гроза.

Он достал телефон. Набрал номер эвакуатора, сказал адрес. Потом откинулся на сиденье, закрыл глаза и попытался не думать о том, как она смотрела на него перед тем, как уйти. Разочарованно. Спокойно. Как на чужого.

«Нива» остановилась у ворот конного клуба. Ева вышла, поблагодарила водителя, и машина уехала, оставив её одну перед калиткой.

Дом спал. Окна были тёмными, только в конюшне горел тусклый ночник, и где-то внутри слышалось мягкое фырканье – Молния, наверное, почувствовал её и ждал яблоко.

Ева постояла у ворот, глядя на дом, на конюшню, на пруд, в котором жила щука, на беседку с гирляндой, которая сейчас, в темноте, казалась просто сплетением проводов. И чувствовала, как что-то внутри неё медленно остывает.

Она не жалела о том, что сказала. Каждое слово было правдой. Но почему-то на душе было не легче.

Она вошла в дом, тихо, чтобы не разбудить дедушку и Сёму, поднялась в свою мансарду. Сняла платье, повесила его на плечики – завтра нужно будет вернуть Асе. Смыла макияж, распустила волосы, которые всё ещё пахли духами Тины и табачным дымом из кабинета Смирновых.

Легла в кровать, укрылась одеялом и долго смотрела в потолок, на котором играл свет от уличных фонарей.

Она думала о Глебе. О том, как он стоял на обочине, когда она уезжала. О том, что сказал: «Ты не первая встречная». О том, как смотрел на неё в баре, когда она ела бургер. О том, как приехал за ней, потому что она не отвечала на звонки.

Она думала о том, что, возможно, он не такой, каким хочет казаться. Что, возможно, за всей этой наглостью и самоуверенностью скрывается кто-то, кто просто не знает, как быть другим. Как быть настоящим.

Но сейчас ей было всё равно. Сейчас она просто хотела спать. Хотела забыть этот вечер, это платье, этот блеф, это предложение, которое она никогда не должна была принимать.

Она закрыла глаза, и перед ними снова возникло его лицо. Растерянное. Уставшее. Почти живое.

– Идиот, – прошептала она в темноту. – Какой же ты идиот.

За окном сверкнула молния, и через секунду гром расколол небо пополам. Начался дождь. Крупный, летний, такой, который смывает всё – следы на дорогах, пыль с листьев, и, может быть, даже следы глупых решений, принятых в этом бесконечном, неправильном дне.

Ева свернулась калачиком, уткнулась носом в подушку, и позволила себе то, что не позволяла уже очень давно. Она заплакала. Тихо, беззвучно, чтобы никто не услышал. Плакала от обиды, от усталости, от того, что этот день, начавшийся с надежды, закончился ничем. От того, что она снова поверила – на секунду, на мгновение – в то, что человек может быть другим. И снова ошиблась.

Глеб доехал до города на эвакуаторе, оставил машину в сервисе и шёл домой пешком, потому что денег на такси не осталось. В квартире было темно и тихо, и это было хорошо – он не хотел слышать ничьих голосов. Не хотел говорить. Не хотел думать.

Он прошёл на кухню, открыл холодильник, достал пиво. Сделал глоток и поставил бутылку обратно.

Не хотелось.

Он подошёл к окну, посмотрел на ночной город. Огни, которые раньше казались ему россыпью бриллиантов, сегодня выглядели чужими, холодными, ненужными.

Он закрыл глаза, и перед ними снова возникло её лицо. Растерянное, когда он опустился на колено. Испуганное, когда она сказала «да». И потом – разочарованное. Спокойное. Чужое.

Он не знал, что будет завтра. Не знал, как посмотрит на неё, когда увидит снова. Но знал одно: он должен исправить то, что сделал. Не ради сделки. Не ради карты. Ради неё.

Потому что впервые в жизни ему было не всё равно, что о нём думает кто-то другой. И это было страшнее, чем любые обещания, которые он давал.

Глава 16

Ева проснулась оттого, что солнце било прямо в глаза. Обычно она вставала затемно, когда небо ещё только начинало светлеть, а птицы только просыпались. Но сегодня она проспала. Или не проспала, а просто не могла заставить себя открыть глаза, потому что знала: стоит ей проснуться – и вчерашний вечер вернётся, со всеми его словами, взглядами, прикосновениями, которых не должно было быть.

Но солнце было настойчивым. Ева села на кровати, потянулась и заставила себя встать.

Ванная была маленькой, с тусклым светом и зеркалом, которое помнило ещё бабушку. Ева открыла кран, подставила лицо под холодную воду и долго стояла так, чувствуя, как капли стекают по щекам, смешиваясь с тем, что осталось от вчерашних слёз. Потом выпрямилась, посмотрела на себя в зеркало. Глаза красные, под ними тени, но в целом – нормально. Она справится.

Она приняла душ, смывая с себя запах вчерашнего вечера – дорогие духи Тины, табачный дым из кабинета Смирновых, чужой дом, чужую жизнь. Вытерла волосы, расчесала их и завязала в высокий хвост, туго, чтобы не лезли в лицо. Надела леггинсы, белый лонгслив, а сверху – чёрный корсет на шнуровке, тот самый, в котором ей было удобно работать: он поддерживал спину, не сковывал движений и выглядел так, будто она знала, что делает.

Она подошла к телефону. На экране горело сообщение от Аси: «Ну как всё прошло?». Ева посмотрела на него, подумала, что ответить, и набрала короткое: «Потом всё расскажу, ладно?». Ася, к счастью, не переспросила. Только прислала сердечко.

Ева убрала телефон, вышла из комнаты и спустилась на первый этаж.

На кухне завтракали дедушка и Сёма. На столе стояла тарелка с кашей, стакан молока, хлеб, масло. Всё как всегда. Сёма, увидев её, отложил ложку.

– Ева, садись с нами! – крикнул он. – Дедушка кашу сварил, с маслом!

– Я потом, – ответила Ева, проходя мимо. – Мне нужно к лошадям.

– Ты даже не позавтракала! – возмутился дедушка.

– Не хочется, – бросила она уже на пороге.

Она не хотела объяснять, что сегодня ей нужно было работать. Работать, чтобы не думать. Чтобы голова была занята чем-то другим, чтобы мышцы устали, чтобы вечером, упав в кровать, не осталось сил на воспоминания.

На улице было свежо. Ночной дождь смыл пыль, и трава блестела, и воздух пах тем особенным утренним запахом, который бывает только после грозы. Ева прошла к конюшне, открыла дверь, и знакомый запах сена и лошадей накрыл её с головой.

– Доброе утро, – сказала она, заходя в денник к Молнии.

Тяжеловоз стоял, положив голову на перегородку, и смотрел на неё влажными, умными глазами. Он будто знал, что сегодня ей нужно больше, чем обычно.

– Сегодня будем работать, – сказала Ева, надевая уздечку. – Ты со мной?

Молния фыркнул, и она приняла это за согласие.

Она вывела всех лошадей на манеж. Зарю, Вьюгу, старого мерина Графа, который давно уже не работал, но сегодня был нужен, чтобы почувствовать себя нужным. И Молнию, конечно. Построила их, проверила снаряжение, и начала тренировку.

Сначала шаг. Потом рысь. Потом снова шаг. Лошади отвыкли от регулярных занятий, и Ева чувствовала это – как Заря путается в ногах, как Вьюга нервничает, как Граф тяжело дышит. Она не торопила. Давала команды спокойно, ровно, поправляла, повторяла, и постепенно движения становились плавнее, дыхание ровнее.

– Хорошо, – говорила она. – Хорошо, девочки. Ещё раз.

Она работала до полудня. Солнце поднялось высоко, и воздух стал тёплым, почти жарким. Ева сняла корсет, оставшись в одном лонгсливе, и продолжила. Дедушка несколько раз выходил из дома, смотрел на неё, но не мешал. Он знал: когда Ева в таком состоянии, лучше её не трогать.

К обеду она отпустила Графа и Вьюгу, оставив только Молнию и Зарю. Они повторяли повороты, остановки, те команды, которые когда-то знали наизусть, но забыли за время безделья. Ева чувствовала, как Молния под ней становится всё послушнее, как он ловит каждое её движение, как старается угодить. И от этого на душе становилось чуть легче.

– Ещё круг, – сказала она, и Молния, будто поняв, что ей нужно больше времени, чем обычно, послушно пошёл по кругу.

Она не заметила, как подъехала машина. Не заметила, как дедушка вышел на крыльцо, глядя на чёрный джип, который остановился у ворот. Не заметила, как из машины вышел парень в белой футболке, серых спортивных штанах и солнечных очках, и направился к ним.

Она заметила его, только когда он оказался в нескольких шагах.

Ева замерла. Молния, почувствовав её напряжение, тоже остановился. Она смотрела на Глеба, и в голове её было пусто. Только одна мысль билась где-то на периферии: «Зачем? Зачем он приехал?»

– Здравствуйте, – сказал Глеб, подходя к дедушке. Голос его был спокойным, почти вежливым, но Ева слышала в нём что-то новое, чего раньше не было.

– Здравствуйте, – ответил дедушка, и в его голосе было настороженное любопытство. – Вы к кому?

– К Еве, – Глеб перевёл взгляд на неё. – Мы... мы друзья.

– Друзья? – дедушка перевёл взгляд с Глеба на Еву и обратно. – Что-то я раньше тебя не видел.

– Я недавно, – Глеб, кажется, начал терять уверенность. – Мы познакомились... в университете.

– В университете, – повторил дедушка. – И как же тебя зовут?

– Глеб Смирнов.

Сказал он это так, будто бросал гранату. Дедушка замер. Его лицо, только что добродушное, стало жёстким, и в глазах появился тот самый холод, который Ева видела, когда он говорил о Смирнове-старшем.

– Смирнов? – переспросил он, и голос его стал тише, но острее.

– Да, – Глеб выдержал взгляд. – Сын Сергея Смирнова. Но вы не переживайте, – добавил он быстро, – я здесь не по его поручению. Я здесь ради Евы. И я приехал помочь.

– Помочь? – дедушка усмехнулся. – Чем же?

– Чем нужно, – Глеб пожал плечами. – Я могу... ну, не знаю... дрова поколоть. Или конюшню почистить. Или...

– Нам не нужна помощь, – холодно сказала Ева, слезая с Молнии. – Мы справимся.

– Ева...

– Ева, ну ты чего? – перебил дедушка, и в его голосе появились те самые нотки, которые Ева знала с детства. – А кто конюшню почистит? У Кузьмы сегодня выходной. Твой друг вполне сгодится.

– Дедушка...

– Правда, наряд у тебя не очень подходящий, – дедушка оглядел Глеба с головы до ног. – Белая футболка, светлые штаны... Ну да ладно, не в первый раз. Много было парней, который пытались добиться расположения Евы, пробуя поработать в конюшне. Но толку от них было мало. Не выдерживали нагрузки и сбегали.

– Дедушка, – повторила Ева, строже.

Глеб весело усмехнулся. Ева видела, как загорелись его глаза, как он с трудом сдерживает улыбку.

– Не бойтесь, не сбегу. Я парень крепкий, – сказал он, и в его голосе появилась та самая изляшняя самоуверенность, которую она ненавидела. – А одежду мне не жалко. Да и тем более, где тут можно так сильно испачкаться?

Дедушка засмеялся. Громко, раскатисто, так, что даже Ева не выдержала – уголки её губ дрогнули, хотя она всё ещё была зла.

– Смешной у тебя друг, Ева, – сказал дедушка, вытирая глаза. – Ну ладно, не буду вам мешать. Конюшни сами себя не почистят. Ева, проконтролируешь своего... друга?

Она кивнула, не глядя на Глеба. Дедушка ушёл в дом, и они остались вдвоём.

Глеб снял очки. В его глазах было что-то, чего Ева не ожидала. Не наглость, не самоуверенность. Что-то другое. Почти смущение.

– Прикольный у тебя дед, – сказал он.

– Зачем ты приехал? – Ева не дала ему договорить. Голос её был холодным, как вода в колодце.

– Помочь...

– Это ничего не изменит, – она смотрела на него, и в её взгляде было всё, что она не сказала вчера. – Я всё ещё тебя ненавижу. И я не соглашусь на помолвку, даже если ты отдраишь всю конюшню до блеска.

– Ауч, – Глеб усмехнулся, но усмешка вышла кривой. Он помолчал, потом посмотрел на неё серьёзно. – Я правда хочу помочь тебе, Ева. Просто так. Это тебя ни к чему не обязывает.

Она смотрела на него, и в голове её крутились вчерашние слова. «Ты ничего не стоишь». «Я ненавижу тебя». И вот он стоит, в белой футболке, которая, кажется, светится на солнце, и говорит, что хочет помочь. Просто так.

Она развернулась и пошла к конюшне.

– Ты куда? – крикнул он вдогонку.

– Идёшь или нет? – обернулась она. – Конюшня сама себя не вычистит.

Глеб не заставил себя ждать.

Он взял всю грязную работу на себя, и Ева, надо сказать, была совсем не против. Она давала ему самые тяжёлые задания: перекидать старую подстилку, вычистить денники, которые не трогали с прошлой недели, перетаскать мешки с опилками.

– Твои кроссовки сегодня падут смертью храбрых, – заметила она, глядя, как он стоит посреди денника, пытаясь понять, с какой стороны подступиться к куче навоза.

– Это мои любимые кроссовки, – простонал Глеб.

– Были любимыми.

Он работал, и она удивлялась тому, как он это делал. Неумело, неловко, но старательно. Он не жаловался, хотя она видела, что ему тяжело. Только иногда бросал на неё взгляды, в которых читалось: «Ну что, довольна?»

И она, честно говоря, была довольна.

– Ева, тут это... – донёсся его голос из дальнего денника.

– Что?

– Тут... это... не может быть правдой, – он выглянул, и лицо его было бледным. – Там столько навоза, что это не может быть одной лошадью. Они сюда что, всей четвёркой ходят?

– Это Молния, – Ева не сдержала улыбки. – Он у нас крупный.

– Это не крупный, это гигантский! – Глеб вышел из денника, отряхивая руки. – Ева, это нереально. Там целая гора. Я видел такие только в горах. В Альпах. Когда летал на горнолыжный курорт.

– Летал, значит, – усмехнулась Ева. – А теперь пора приземляться. Иди работай.

Она завела его в стойло к Молнии. Тяжеловоз стоял, повернув голову, и смотрел на незнакомца с ленивым любопытством. В углу стойла, аккуратно, будто специально для гостя, лежала свежая куча.

– Неет, – протянул Глеб, отступая на шаг. – Я не стану. Меня тошнит. Теперь понимаю, почему все твои парни сбегали после конюшни.

– Сам хотел помочь! – Ева скрестила руки на груди.

– Ева, эта куча больше нас с тобой! – он показывал на неё, как на доказательство своей правоты. – Это вообще конь или монстр?

– Не обижай Молнию, – Ева подошла к тяжеловозу, потрепала его по холке. – Тебе его ещё мыть.

– Что? – голос Глеба сорвался.

– А ты как хотел? – она улыбнулась, и в этой улыбке было что-то хищное. – Сегодня у Молнии день банных процедур. Так что выбирай: сначала убираешь кучу, потом моешь коня, или наоборот?

Глеб смотрел на кучу, потом на Молнию, который смотрел на него с высоты своего роста и, кажется, усмехался. Потом снова на кучу.

– Сначала конь, – сказал он, и голос его прозвучал как приговор.

– Ммм, – протянула Ева. – Кучу оставил на десерт.

– Пожалуйста, замолчи, – он закрыл глаза. – Меня сейчас точно стошнит.

Она весело засмеялась и отошла к стене, прислонилась плечом и приготовилась наблюдать. Глеб подошёл к Молнии, протянул руку, и тяжеловоз, который обычно был ласков со всеми, вдруг повёл ухом и отступил.

– Иди сюда, коняшка, – Глеб сделал шаг вперёд. – Я не кусаюсь.

Молния смотрел на него. В его глазах, кажется, читалось: «А я кусаюсь».

– Не бойся, – Глеб протянул руку, пытаясь дотронуться до морды. – Я хороший. Ева, он меня боится?

– Он не боится, – ответила Ева, чувствуя, как улыбка расползается по лицу. – Он тебя проверяет.

– Проверяет?

– Лошади чувствуют неуверенность. Если ты её чувствуешь, они не подпустят.

– Я уверен, – сказал Глеб, делая ещё один шаг. – Я абсолютно уверен. Я... я когда-то даже ездил верхом. В детстве. На пони. В парке.

– Это не считается, – усмехнулась Ева.

Глеб сделал последний шаг, протянул руку и почти коснулся Молнии. Тяжеловоз стоял, не двигаясь. Ева видела, как он смотрит на Глеба – с ленивым интересом, как кот, который играет с мышью, но ещё не решил, хочет ли её есть.

– Молния, – сказал Глеб, и голос его был почти нежным. – Дружище, давай знакомиться. Я Глеб. Я твоей хозяйке... ну, в общем, я...

Молния сделал шаг вперёд. Глеб замер. Потом тяжеловоз, не торопясь, развернулся, и его задние ноги оказались прямо перед Глебом. Ева не успела крикнуть.

Копыто взметнулось, и Глеб, который стоял слишком близко, не успел увернуться. Удар пришёлся в плечо, он качнулся, потерял равновесие и, взмахнув руками, полетел назад – прямо в кучу, которую так старательно обходил.

– Твою мать! – раздался его крик, и он шлёпнулся в навоз с таким звуком, будто в болото бросили камень.

Ева замерла. Молния, довольный, отвернулся и принялся жевать сено.

Наступила тишина. Глеб лежал на спине, раскинув руки, и смотрел в потолок. Вся его белая футболка была в тёмных пятнах, волосы прилипли ко лбу, на щеке красовалось что-то, что лучше было не рассматривать.

– Ну как там? Мягко? – предположила Ева, и её голос дрогнул.

– Это вообще не смешно!

Она не выдержала. Смех вырвался из неё, звонкий, громкий, настоящий, который Глеб ещё никогда не слышал. Она смеялась, держась за живот, и слёзы текли по щекам, и она не могла остановиться.

– Да, да, смейся, – сказал Глеб, всё ещё не двигаясь. – Смейся, Золотова. Когда-нибудь я тоже над тобой посмеюсь.

– Ты... ты сейчас... – она пыталась говорить, но слова тонули в смехе. – Ты в навозе, Смирнов! В лошадином навозе!

– Я знаю! – крикнул он. – Я это чувствую! Всеми частями тела!

В этот момент в конюшню влетел Сёма. Он был возбуждён, взъерошен, глаза горели.

– Ева, Ева! – закричал он, не глядя по сторонам. – Ты видела, к нам там принц на чёрном джипе приехал? Это что ли ты желание у щуки попросила?

Он забежал в стойло и замер. Увидел Еву, которая смеялась, утирая слёзы. Увидел Глеба, который лежал в куче навоза, не пытаясь подняться. Перевёл взгляд с одного на другого.

– Это и есть тот самый принц? – спросил он, и в его голосе было столько разочарования, что Ева засмеялась ещё громче. – Даа... Я его как-то не так себе представлял.

– Ты знаешь, – выдохнула Ева, пытаясь успокоиться, – я тоже.

– Может, остановитесь уже? – сказал Глеб, садясь и пытаясь не трогать ничего руками, чтобы хотя бы их не испачкать. – Никто не хочет мне помочь?

Ева и Сёма переглянулись.

– Нет, – сказали они хором.

Глеб вздохнул. Попытался подняться, поскользнулся и чуть не упал снова. Ева сжалилась.

– Ладно, давай руку.

Она протянула руку, и Глеб схватил её. Но вместо того чтобы подняться, он дёрнул её на себя. Ева не ожидала, потеряла равновесие и полетела вперёд, прямо на него.

Он поймал её. В последний момент, когда она уже была готова приземлиться в ту же кучу, он подхватил её, развернул, и она упала на него сверху, но на чистую сторону – его руки обхватили её талию, не давая коснуться грязи.

Их лица оказались слишком близко. Ева видела его глаза – тёмные, с длинными ресницами, в которых отражался свет, падающий из окна. Видела, как на его губах появляется улыбка – довольная, наглая, но почему-то не раздражающая. Видела, как на щеке у него прилипла соломинка, и ей безумно захотелось её убрать.

– Ты специально? – спросила она, и голос её прозвучал тише, чем хотелось.

– Нет, – ответил он, и его дыхание коснулось её лица. – Просто...

Конюшню разрезал звонкий хохот Сёмы. Мальчишка стоял в дверях, держась за живот, и смеялся так, что слёзы текли теперь по его щекам.

– Вы тут что, лежбище решили устроить? – он пытался говорить, но слова тонули в смехе.

Ева оттолкнулась от Глеба, поднялась, отряхнулась. Глеб тоже встал, на этот раз сам.

– Из-за тебя нам теперь обоим придётся идти в душ, – сказала Ева, и в её голосе не было злости, только усталое смирение.

– Совместный? – Глеб улыбнулся той самой улыбкой, от которой у неё всегда чесались руки.

– Заткнись, – отрезала она, чувствуя, как щёки заливает краска. – Я иду к себе. А ты идёшь в летний душ на улице. Там нет тёплой воды, но тебе не помешает охладиться.

Она вышла из конюшни, чувствуя на себе его взгляд, и пошла к дому, стараясь, чтобы шаги были ровными, уверенными, не выдающими того, что творилось у неё внутри.

– Ева! – крикнул он вдогонку.

– Что?

– Ты меня простила?

– Ещё нет.

– Ладно, я подожду.

Она не ответила. Только ускорила шаг.

–

Летний душ был холодным. Глеб стоял под ледяной водой, смывая с себя навоз, солому и всё, что ещё успело прилипнуть за этот безумный день, и чувствовал себя странно. Он был грязным, замёрзшим, униженным, но почему-то улыбался.

Он вспоминал, как она смеялась. Как смеялась, когда он упал в навоз. Звонко, искренне, так, что её смех, казалось, заполнил всю конюшню. И как она смотрела на него, когда лежала сверху, – растерянно, испуганно, но в её глазах было что-то ещё. Что-то, чего он раньше не видел.

Он вышел из душа, вытерся полотенцем, которое оставила для него Ева, и надел чудом уцелевшие спортивные штаны. Футболка была безнадёжно испорчена, и он стоял, раздумывая, что делать, когда к нему подошёл дедушка.

– Держи, – сказал он, протягивая топор. – Пока вода не согрелась, дрова поколем. Не мёрзнуть же.

– У вас есть во что переодеться? Футболка... рубашка? – спросил Глеб.

– Какая рубашка? – дедушка усмехнулся. – В лесу все мужики с голым торсом ходят. Нечего стесняться.

Глеб хотел возразить, но дедушка уже отошёл. Он взял топор, подошёл к колоде, и начал колоть.

Сначала получалось плохо. Полено уходило в сторону, топор застревал, руки скользили. Но потом он поймал ритм. Удар, раскол, следующее полено. Удар, раскол. Работа была тяжёлой, непривычной, но в ней было что-то успокаивающее. Как занятия в зале. Когда мышцы работают, голова отключается.