Текст книги "Девочка с фермы и мажор (СИ)"

Автор книги: Елена Твардовская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 27 страниц)

– А мы и упали, – усмехнулся он. – Почти.

– Надо сушиться.

Они нашли поляну, где солнце ещё не ушло за деревья, и Глеб, не раздумывая, снял свитшот, повесил его на ветку. Ева тоже сняла свою толстовку, повесила рядом. И заметила, что топ, в котором она была, тоже насквозь промок.

– Чёрт, – выругалась Ева.

– Что? – спросил он.

– Топ тоже промок, – констатировала она.

– Я заметил. Тебе идёт, – Глеб поднял бровь, заметив её смущение. Улыбнулся той самой улыбкой, которая означала, что сейчас начнётся.

– Отвернись, – сказала она, и в её голосе не было вопроса.

– Золотова, мы помолвлены...

– Отвернись, Смирнов, – повторила она, и её взгляд стал непроницаемым.

Он отвернулся. Слышал, как она возится с прилипшей одеждой, как шуршит ткань, как она выжимает воду, встряхивает майку. Потом тишина.

– Всё, – сказала она. – Можешь повернуться.

Он повернулся. Она стояла в том же белом топе, но теперь он был влажным, прилипал к телу, и она обхватила себя руками, потому что к вечеру стало прохладно.

– Если скажешь что-нибудь пошлое, я тебя убью.

– Замёрзла? – вдруг спросил он.

Она удивилась. Но лишь на мгновение.

– Немного, – призналась она.

– Надо костёр разжечь.

– Ого, – она подняла бровь, и в её глазах появился вызов. – И где мы возьмём костёр?

– Я разожгу, – сказал он, и она рассмеялась.

– Ты... что?

– Думаешь, я не справлюсь? – он уже собирал сухие ветки. – Это легко.

– Да, – она села на пенёк, поджав ноги. – Безумно легко.

Он усмехнулся, складывая ветки пирамидкой, как учили в каком-то фильме. Достал зажигалку, поднёс к сухой траве. Трава занялась, но через секунду погасла. Он попробовал ещё раз. Ветки затрещали, задымились, но огонь не разгорался.

– Смирнов, – голос Евы был полон веселья, – ты так до ночи просидишь.

– Всё под контролем, – проговорил он сквозь зубы, пытаясь раздуть огонь.

– Ага, я вижу. Помощь нужна?

– Справлюсь, – усмехнулся он, – Это просто костёр.

Она не выдержала, подошла, отодвинула его, и её пальцы, быстрые, умелые, переложили ветки, добавили сухой коры, она забрала зажигалку, легко коснувшись его пальцев. Огонь вспыхнул, загорелся ровно, весело, и тепло его разлилось по поляне.

– Нужно было просто довериться профессионалу, – сказала она, усаживаясь у костра.

– Ты профессионал по разжиганию костров?

– Я профессионал по выживанию в лесу. В отличие от некоторых мажоров, которые думают, что огонь возникает по щелчку пальцев.

Он сел рядом, и они смотрели, как пламя лижет ветки, как искры летят вверх, в темнеющее небо.

– Ладно, я пошутила, ты не мажор, – сказала Ева тихо.

– Потому что папа лишил меня денег? – усмехнулся Глеб.

– Не только. Просто... ты со всем справляешься сам. Когда захочешь, – её голос был серьёзным.

– Это комплимент?

– Это констатация факта.

Они помолчали. Глеб смотрел на огонь, и в его голове крутились мысли, которые он не решался произнести вслух. О том, как легко с ней, как просто, как будто он всегда знал её, всегда был здесь, в этом лесу, у этого костра. О том, что ему не хочется уезжать. О том, что, может быть, за этой игрой, за этой сделкой, за всем этим безумием скрывается что-то, что он не может, не хочет, не смеет называть.

– Нам нужно подготовиться к выходным, – сказал он, чтобы нарушить тишину. – Моя семья... они будут задавать вопросы. Много вопросов. И мы должны отвечать одинаково.

– Как давно мы вместе? – спросила Ева, подыгрывая.

– Полгода.

– Где познакомились?

– В университете. Ты пришла на мой экзамен и устроила скандал.

– Это была пересдача, – поправила она. – И это ты опоздал.

– Я? Это ты устроила скандал.

– Потому что ты пытался купить экзамен!

– И что? Купил бы, если бы ты не влезла.

Она рассмеялась, и её смех смешался с треском костра.

– А что тебе во мне нравится? – спросил он, и вопрос прозвучал серьёзнее, чем он хотел.

Ева посмотрела на него. В свете костра её глаза казались почти чёрными, и в них отражалось пламя.

– Что ты... не такой, как о тебе думают, – сказала она. – Что ты можешь быть нормальным, когда захочешь.

– А что тебе не нравится?

– Всё остальное, – ответила она, и они оба рассмеялись.

– А тебе что во мне нравится? – спросила Ева.

Глеб посмотрел на неё. Долго. Внимательно.

– Всё.

Они говорили долго. О том, какие фильмы любят, какую музыку слушают, что едят на завтрак. Оказалось, что она любит кантри, а он – старые рок-баллады. Что она не может жить без кофе, а он пьёт только зелёный чай. Что она ненавидит утренние пробки, а он никогда не ездил на метро.

– Это катастрофа, – сказала Ева, когда они перебрали всё, что могли. – Мы не знаем друг друга.

– Узнаем, – ответил Глеб, и в его голосе было что-то, от чего она замолчала. – У нас есть время.

Костер догорал. Вещи на ветках высохли, и Ева потянулась за толстовкой. Глеб снял свитшот, надел его, и в нём ещё чувствовалось тепло солнца.

– Пора, – сказала Ева, глядя на темнеющее небо.

Они пошли обратно через лес, уже не разговаривая, но молчание было не тяжёлым, а каким-то... своим. Когда они вышли к полю, луна уже висела над горизонтом, бледная, ещё не набравшая силы, и звёзды только начинали загораться.

У ворот конного клуба они остановились.

– Спасибо, что приехал, – сказала Ева, и её голос был тихим.

– Мне нравится, что ты уже привыкаешь говорить мне «спасибо», – усмехнулся Глеб. – Но не обязательно делать это так часто.

– О, боже, – она закатила глаза, – ты хоть раз можешь быть серьёзным?

Он посмотрел на неё. В свете луны её лицо было бледным, почти прозрачным, и глаза её были такими большими, что он видел в них отражение звёзд.

– Если серьёзно, – сказал он, и его голос стал тише, – то... спасибо за вечер.

Они стояли близко. Так близко, что она чувствовала его дыхание, и он – её. Их лица были в нескольких сантиметрах друг от друга, и Глеб видел, как дрогнули её ресницы, как она смотрит на его губы, как её рука поднимается, чтобы коснуться его...

– Долго вы ежа отпускали, – голос дедушки был спокойным, но он прозвучал как выстрел.

Ева отпрянула. Отскочила на безопасное расстояние, и её щёки залились краской.

– Ага, – сказала она, и её голос был слишком громким, слишком весёлым. – Он просто... не хотел уходить. Ладно, я к себе. Пока.

Она почти бегом бросилась к дому, и Глеб смотрел ей вслед, чувствуя, как внутри всё ещё колотится что-то, чему он не давал имени.

– Пока, – сказал он тихо, уже не надеясь, что она услышит.

Он уже собрался идти к машине, когда голос дедушки остановил его.

– Смирнов.

Глеб повернулся. Старик стоял на крыльце, опершись на перила, и в лунном свете его лицо было жёстким, как вырезанное из дерева.

– Я вижу, ты хороший парень, – сказал он, и его голос был спокойным, но в этом спокойствии чувствовалась сила. – Но твоя фамилия не даёт мне права тебе доверять.

Глеб молчал. Он знал, что сейчас не время говорить.

– Ева – моя внучка, – продолжал дедушка. – Я вырастил её, когда они с Сёмой остались без родителей. Я видел, как она падала с лошади и поднималась. Как она работала в три смены, чтобы поступить в университет. Как она отказывала себе во всём, чтобы помочь мне сохранить этот клуб.

Он сделал паузу, и в этой паузе было что-то, от чего Глебу стало не по себе.

– И если я узнаю, что ты её обидел, – голос дедушки стал тише, но острее, – я заставлю тебя об этом пожалеть. Не деньгами, не связями. Я слишком стар для этого. Но я заставлю тебя пожалеть так, как ты и представить себе не можешь.

Он спустился с крыльца, подошёл к Глебу, и его рука, тяжёлая, мозолистая, легла на плечо.

– Так что подумай хорошенько, прежде чем пудрить ей мозги, – сказал он, похлопал Глеба по плечу и, развернувшись, ушёл в дом.

Глеб стоял у ворот, смотрел на закрывшуюся дверь, на окно мансарды, в котором уже зажёгся свет, и чувствовал, как слова дедушки оседают в нём, тяжёлые, как камни.

Он сел в машину, завёл двигатель. Фары выхватили из темноты дорогу, и он поехал, оставляя за спиной конный клуб, лес, реку, костёр, который они жгли вместе.

В окне мансарды он видел её силуэт. Она стояла у окна, смотрела ему вслед. И он, не зная почему, поднял руку, прощаясь. Силуэт замер, потом рука поднялась в ответ.

Глеб улыбнулся. Нажал на газ, и джип понёс его в ночь, в город, в его жизнь, которая сегодня вдруг стала ему чужой. А той, другой, лесной, речной, где пахло костром и полевыми цветами, он оставлял здесь, у ворот конного клуба, в надежде, что она никуда не денется.

Глава 24

Дни до выходных летели как птицы – быстро, почти незаметно, оставляя за собой шлейф из дел, забот и редких вечерних разговоров, которые стали для обоих чем-то вроде тайного ритуала.

Ева просыпалась затемно, когда небо над конюшней ещё только начинало светлеть, и бежала к лошадям. Алиса приезжала на занятия три раза в неделю, и её восторгу не было предела. Девочка уже уверенно держалась в седле, и Ева смотрела на неё и чувствовала, как что-то тёплое разливается в груди. Клуб оживал. К Алисе присоединился её друг – мальчик лет восьми, которого родители привезли на выходные, и теперь у Евы было два ученика. Два! Она проводила занятия, чистила денники, готовила корм, а в перерывах обзванивала фермеров, приглашая их на фестиваль, и параллельно делилась всеми новостями с Асей.

– Ты совсем не отдыхаешь, – ворчал дедушка, глядя, как она носится по двору с телефоном в одной руке и ведром с яблоками в другой.

– Успею отдохнуть на выходных, – отмахивалась Ева, и в её голосе звучала та самая беззаботность, которая заставляла дедушку хмуриться ещё сильнее.

Пекарня тоже не ждала. Нина Васильевна, хоть и справлялась, но без Евы было тяжело. Денис работал в две смены, и когда они встречались за прилавком, между ними повисала та неловкость, которую Ева не знала, как разрядить. Он не спрашивал о Глебе. Она не рассказывала. Они говорили о заказах, о муке, о том, что сахар опять подорожал, и избегали смотреть друг другу в глаза.

– Ты сегодня какая-то уставшая, – сказал он однажды, и в его голосе было что-то, от чего Ева отвела взгляд.

– Всё нормально. Просто много дел.

Но он видел, как её усталось пропадала, когда ей приходило сообщение от Смирнова. И она улыбалась. Так, как он хотел бы, чтобы она улыбалась ему.

– Ты знаешь, я тут решил… – начал Денис, и Ева на секунду оторвалась от телефона, посмотрев на него, – Решил позвать Асю на свидание. Надеюсь, ты не против, – он выпалил это быстро, а потом поспешил объясниться, – Всмысле… она же твоя подруга. И если ты против...

– Я не против, – ответила Ева с улыбкой, – Ты мой друг. Ася моя подруга. И я буду рада, если вы пойдёте на свидание! Только устрой для неё что-нибудь незабываемое, обещаешь?

– Обещаю.

Она вновь вернулась к телефону. Он хотел что-то сказать, но передумал. Она даже не заметила.

По вечерам, когда за окнами темнело и лошади в конюшне затихали, Ева забиралась на кровать в своей мансарде, включала ночник и открывала телефон. Сообщения от Глеба приходили в разное время – иногда рано, когда она ещё только ложилась, иногда глубокой ночью, когда она уже проваливалась в сон, и на экране загоралось короткое «Спишь?». Она отвечала всегда. Даже если глаза слипались, а пальцы с трудом попадали по кнопкам.

– Ты сегодня что делал? – спросила она однажды, глядя на его усталое лицо на экране.

– Учился жить без денег, – усмехнулся он.

– И как успехи?

– Плохо. Очень плохо.

Она не сразу поняла, что он имеет в виду. А потом он показал ей пустую кухню и пачку доширака на столе.

– Это всё, что осталось в шкафу, – сказал он, и в его голосе не было жалобы, только констатация факта.

– Ты серьёзно?

– Абсолютно.

– Смирнов, – она не знала, смеяться или возмущаться, – у тебя рацион, как у ребят в общаге. Это вредно.

– Это дёшево.

– Ладно, а доширак с говядиной?

– Ага.

– Фу.

– Я бы душу продал за овощной бургер твоего друга.

– А я думала, ты душу уже давно продал. Типа, за свои любимые кроссовки от Bottega Veneta?

Он смотрел на неё – на её волнистые локоны, на ярко-розовую пижаму, на её уютную комнату, на широкую улыбку, и не мог поверить, что они действительно могут говорить друг с другом часами.

– Тогда всё это было зря, – вырвалось у него. – Молния решил, что его могучая кучка сильнее сделки с дьяволом.

Она рассмеялась, и смех её был таким звонким, что Глеб, глядя на неё с экрана, тоже улыбнулся.

В другой раз, когда она уже почти уснула, телефон зажужжал.

– Ты чего не спишь? – спросила она, глядя на его лицо, освещённое экраном.

– Не могу. Вспомнил ежа. Как думаешь, у него в лесу всё хорошо?

– Тебе нужна психологическая помощь.

– Я тут сплю с твоими мишкой и зайцем. Это считается?

– Конечно!

Она улыбнулась, и в дверь постучали, затем в комнату влетел Сёма.

– Ты с кем разговариваешь? – спросил он, забираясь на кровать и заглядывая в экран. – А, это ты. Привет.

– Привет, мелкий, – усмехнулся Глеб, – Почему не спишь? Детское время кончилось.

– Ева заставила меня целый день возиться с Алисой. К концу дня я мечтал, чтобы Молния меня задавил. Я думал, что ночью просто вырублюсь, но теперь не могу уснуть. Младшие девчонки такие приставучие, – Сёма прищурился, – А ты чего такой грустный?

– Я? – он удивлённо вскинул брови.

Сёма кивнул.

Глеб замолчал. Ева посмотрела на него – и впервые заметила, что Сёма прав. Что-то в его лице изменилось. Не то чтобы он выглядел несчастным, но... уставшим. Или потерянным.

– Всё нормально, – сказал он. – Просто устал.

– А хочешь, я тебе расскажу, как мы с Евой пытались дрессировать щуку? – Сёма устроился поудобнее, готовясь к долгому рассказу.

– Расскажи, – улыбнулся Глеб.

И Сёма рассказывал. Обо всём, что произошло на этой неделе. О щуке, об Алисе, о Молнии, о дедушке. Он рассказывал так подробно, так живо, что Ева, слушая, понимала: Сёма не умеет останавливаться. Потом Сёма заставил Глеба рассказать о том, как они с Евой выпускали ежа в лесу. Глеб рассказал. И Ева удивилась тому, что он помнит всё. Каждую деталь.

– А потом вы костёр жгли? – спросил Сёма.

– Жгли, – кивнул Глеб.

– А Ева говорит, что ты не умеешь.

– Не умел. Она научила.

– А она умеет, – гордо сказал Сёма. – Она вообще всё умеет. А, хотя нет, врать не умеет!

– Да, у неё лицо краснеет, – усмехнулся Глеб.

– Это неправда! – возмутилась Ева, выхватывая телефон. И её щеки предательски порозовели. Глеб и Сёма синхронно рассмеялись. Ева протороторила, – Всё, Сёма, спать. Глеб, пока.

– Пока, – он улыбнулся, и его глаза, даже через экран, были тёплыми.

Она сбросила вызов, выгнала Сёму из комнаты и долго смотрела в потолок, думая о том, что она стала часто называть Глеба по имени. Не «мажор», не «Смирнов», а «Глеб». И сегодня у него действительно были грустные глаза.

Она хотела написать ему. Спросить, что случилось. Но не написала. Потому что боялась, что он ответит. И боялась, что не ответит.

–

Наступил уикенд.

Утро было серым, но не дождливым – тем особенным утром, когда воздух пахнет озоном и чем-то ещё, что обещает перемены. Ева спустилась на первый этаж с небольшой дорожной сумкой, в которой лежало самое необходимое: сменная одежда, купальник, косметичка, книга, которую она так и не дочитала. На ней была короткая светлая юбка, кремовый топ, открывающий плечи, и лёгкие босоножки на плоской подошве – чтобы было удобно ехать.

Дедушка сидел за столом, пил чай и смотрел в окно. Он не обернулся, когда она вошла.

– Дедуль, – сказала Ева, стараясь, чтобы голос звучал беззаботно, – я поехала. Мы с Асей на дачу к Лене, помнишь, я говорила? На три дня.

– Помню, – дедушка отставил чашку. – Ты говорила.

– Ну вот. Я... поехала.

Он повернулся. Посмотрел на неё – долго, внимательно, так, что Еве захотелось провалиться сквозь землю. Потом перевёл взгляд на её сумку, на лёгкую юбку, на кремовый топ, который она выбрала специально, потому что он ей нравился, и она хотела выглядеть... она не знала, как она хотела выглядеть.

– Ася ждёт? – спросил дедушка.

– Да. На остановке.

– На остановке, – повторил он. – Ну, беги. Не заставляй тебя ждать.

Ева подошла, поцеловала его в щёку. Он пах табаком и деревом, и чем-то ещё, что она помнила с детства. Домом. Безопасностью.

– Я скоро, – сказала она.

– Знаю, – ответил он.

Она вышла на крыльцо, и сердце её колотилось где-то в горле. Она не оглядывалась. Шла быстро, почти бежала, и только когда за спиной остались ворота конного клуба, а впереди показалась автобусная остановка, она выдохнула.

Чёрный джип стоял на обочине. Глеб, в солнечных очках и чёрной футболке, сидел за рулём, и его лицо было спокойным, почти равнодушным. Она открыла дверцу, бросила сумку на заднее сиденье и запрыгнула на пассажирское.

– Эта конспирация обязательна? – спросил он, и в его голосе слышалась усмешка.

– Да, – она выдохнула, пристёгиваясь. – Я сказала дедушке, что буду с Асей.

– Отмазываешься, как школьница.

– О тебе беспокоюсь.

Он вскинул бровь.

– Обо мне?

– Да, – она повернулась к нему, и в её глазах появилась та самая серьёзность, которая означала, что она не шутит. – Мой дедушка как-то давно получил лицензию на ружьё. Так что, если он узнает про нашу фиктивную помолвку, я боюсь, что оно выстрелит. Прямо в тебя.

– Ну, тогда пусть думает, что ты с Асей, – усмехнулся Глеб, заводя двигатель, и его лицо на секунду стало почти нежным. – Кстати, бери кольцо. Оно в бардачке.

Ева открыла бардачок, достала маленькую бархатную коробочку. Кольцо сверкнуло в утреннем свете, и она надела его на палец, чувствуя, как металл нагревается, становится её.

– Привыкаешь? – спросил Глеб, выезжая на трассу.

– Нет, – она посмотрела на кольцо, потом на него. – А ты?

– К чему?

– К жизни без денег.

Он усмехнулся, но усмешка вышла кривой.

Первые тридцать минут они ехали молча.

Потом Ева открыла окно на полную, и ветер ворвался в салон, растрепал её волосы, закружил их, как в танце. Она включила музыку – что-то лёгкое, летнее, и Глеб только усмехнулся, не возражая. Но его рука, крепко сжимавшая кожаную обивку руля, была напряжена. Как и он сам.

Ева сделала музыку тише.

– Ты чего такой хмурый? – спросила она, поворачиваясь к нему. – Не нравится «бедная» жизнь?

– Да, – коротко ответил он, и в этом «да» было столько всего, что она не стала уточнять.

– Да ладно, – она села в полуоборота, чтобы лучше его видеть. – Я серьёзно. В чём дело?

– В моей семье, – он пожал плечами, и в этом жесте было что-то усталое, почти смиренное.

– Не любишь встречи с родственниками?

– Типа того, – он сжал руль сильнее. – Каждый раз чувствую себя как на пороховой бочке.

– Ну... – она задумалась, подбирая слова. – Просто постарайся больше не делать ничего импульсивного. Не знаю... не делать мне предложение, например? Мы просто мило проведём время с твоими родителями, а потом вернёмся к своим делам.

– Звучит как план, – усмехнулся он.

– Это он и есть, – она кивнула с такой уверенностью, будто говорила о чём-то давно решённом. – Давай, расслабься уже! Я не привыкла видеть тебя таким задумчивым, ты меня пугаешь. Улыбнись.

Она протянула руку, коснулась его лица, и её пальцы, лёгкие, почти невесомые, натянули уголки его губ в улыбку. Он не сопротивлялся. Смотрел на неё, и в его глазах, скрытых за тёмными стёклами очков, она видела своё отражение.

– А ты сегодня какая-то подозрительно весёлая, – сказал он, и в его голосе снова появились привычные нотки сарказма. – Выпила для храбрости?

– Пока нет, – она убрала руку, и её улыбка стала шире. – Но ты говорил, что у твоих родителей есть коллекция вина. Так что, может, напьёмся сегодня?

Он рассмеялся. Настоящим, живым смехом, и Ева почувствовала, как напряжение, которое держало его всю поездку, наконец отпустило.

В этот момент на приборной панели замигала лампочка.

– Чёрт, – Глеб выругался, и его лицо стало жёстким. – Почему опять так не вовремя? Ехать ещё примерно минут сорок. А до ближайшей заправки – минут пятнадцать.

– У тебя что, бензин кончился? – Ева не верила своим ушам. – Ты издеваешься? Ты же знал, как далеко ехать!

– Я знал, – он сжал руль так, что побелели костяшки. – А баланс моей карты – нет. Думал, сэкономить и залить немного поменьше.

– Боже, – она откинулась на спинку сиденья, чувствуя, как внутри закипает возмущение. – Экономия – это не твоё. У нас что, ещё и денег нет, чтобы заправиться?

– Нет.

Она посмотрела на него. Он смотрел на дорогу, и в его профиле было что-то такое, от чего её возмущение начало таять, сменяясь чем-то другим. Чем-то, похожим на жалость.

– Придётся звонить отцу, – сказал он. – Может, кто-нибудь по пути заправит машину и заберёт её.

– А нас заберёт?

– Сейчас узнаю.

Он вышел из машины, отошёл на несколько шагов, и Ева видела, как он говорит по телефону – быстро, резко, будто каждое слово стоило ему усилий. Потом вернулся, и его лицо было недовольным, почти злым.

– Ну что? – спросила она.

– Брат будет только через пару часов. По пути заберёт тачку. Нам предложил доехать на попутке.

– На попутке так на попутке, – Ева вылезла из машины, потянулась за сумкой.

– Оставь лучше здесь, – сказал Глеб. – Брат заберёт.

Она кивнула, закрыла дверцу. Глеб обошёл джип, достал ключ, и она видела, как он положил его на заднее левое колесо, за резину, чтобы не было заметно.

– Не боишься, что угонят? – спросила она.

– Кому нужен этот кусок металла без бензина? – усмехнулся он, но усмешка вышла невесёлой.

Ева фыркнула. Этот "кусок металла" стоил больше, чем их с дедушкой конный клуб.

Они пошли по трассе. Дорога была пустой, только редкие машины проносились мимо, поднимая пыль, и ни одна не останавливалась. Солнце поднялось высоко, и Ева чувствовала, как её плечи нагреваются, как топ начинает липнуть к коже.

– Ты как? – спросил Глеб, глядя на неё.

– Ног не чувствую, – она постаралась улыбнуться, но улыбка вышла кривой.

Они прошли ещё с полкилометра. Дорога тянулась бесконечно, и Ева чувствовала, как ноги наливаются свинцом, как солнце печёт всё сильнее, что голова начинает кружиться. Машин, как назло, не было.

– Глеб, – сказала она, останавливаясь. – Я больше не могу.

– Пойдём, – кивнул он. – Осталось ещё не так много.

– Нет, – она села прямо на обочину, поджав ноги. – Я больше и шагу не ступлю. Давай будем сидеть здесь и ждать твоего брата? Он же приедет, да?

Она подняла на него глаза – жалобные, усталые, и в этом взгляде было столько упрямства, что Глеб не выдержал.

Он закатил глаза, подошёл к ней, нагнулся, и прежде чем она успела понять, что происходит, подхватил её, закинув на плечо.

– Отпусти! – закричала Ева, болтая ногами. – Смирнов, отпусти меня!

– Не дождёшься, – он шёл ровно, быстро, и его рука, державшая её за талию, была твёрдой.

– Ты что, с ума сошёл? Поставь меня на землю!

– Будешь меньше орать – силы быстрее восстановятся, – он не сбавлял шага.

Она возмущалась, пихала его в спину, пыталась вырваться, но он держал крепко. А когда поняла, что бесполезно, затихла, и её голос, только что такой возмущённый, стал тихим, почти спокойным.

– Глеб, – протянула она, и он, услышав эту интонацию, понял, что ничего хорошего ждать не стоит.

– Что? – спросил он настороженно.

– А что у вас случилось с Антоном? – она произнесла это небрежно, будто спрашивала о погоде. – Ну... я имею в виду, как только речь заходит о нём, ты сразу становишься таким раздражённым.

– Семейная драма, – коротко усмехнулся он.

– А поподробнее? – она подалась вперёд, и её волосы упали ему на плечо, пахнущие полем и чем-то ещё, что он не мог назвать.

– Я не могу говорить и нести тебя одновременно, – он сделал вид, что ему тяжело, хотя она была лёгкой, как перо. – Ты не пушинка.

– Ну, Глеб, ну расскажи, – она почти мурлыкала, и в её голосе было столько коварства, что он невольно улыбнулся. – Я же твоя невеста, не забыл?

Он легко подбросил её на плече, и она вскрикнула, но не от страха – от неожиданности.

– В следующий раз тебя скину, – пригрозил он.

– Ты сегодня такой грубый! – она возмущалась, но в её голосе слышалась улыбка. – Помнишь, я спрашивала тебя: «Когда ты бываешь серьёзным?» Так вот. Серьёзный ты мне не нравишься.

– А в режиме «наглого мажора» значит нравлюсь? – он не видел её лица, но чувствовал, как она улыбается.

– Тоже нет, – игриво ответила она.

– Серьёзно? Тогда какие парни тебе нравятся? – на его губах вновь появилась наглая ухмылка. У себя в голове он уже получил ответ на этот вопрос, но она сказала совсем не то, что он думал:

– Хорошие и тактичные, – ответила Ева, без раздумий.

– Ты хотела сказать "скучные" и "робкие"? Типа, как твой приятель из пекарни?

– Денис? – она произнесла это имя так легко, будто речь шла о чём-то незначительном. – Он милый. И не грубит мне, в отличие от тебя.

Глеб резко остановился. Поставил её на землю, и Ева, оказавшись на твёрдой дороге, уставилась на него с недоумением.

– Эй, ты чего? – спросила она, поправляя юбку.

– Дальше ножками, – сказал он, и в его голосе слышалась плохо скрываемая ревность, которую он сам не до конца понимал. – Я не буду нести тебя, пока ты расхваливаешь других парней.

– Ну, Глеб, – она рассмеялась, и её смех, звонкий, счастливый, разнёсся по пустой дороге. – Ты правда обиделся? Я же пошутила! Ты тоже хороший. И тактичный. Иногда...

– Знаю, – он усмехнулся, и в этой усмешке было что-то мальчишеское, почти обидчивое.

– Возьмёшь на ручки? – она подняла голову и сделала жалобные глазки.

– Нет, – он не купился.

– Почему?

– Обернись, Золотова, – сказал он, и она поняла, что он не обиделся. – Мы почти пришли. До турбазы ещё метров тридцать. Или хочешь, чтобы я тебя к своим родителям прямо на руках принёс?

Она обернулась. Турбаза правда была уже совсем рядом.

– Ура! – она схватила его за руку и потащила вперёд. – Вау, какая огромная территория! – её голос стал восторженным, и она, забыв об усталости, тянула его за собой, как ребёнок, который увидел что-то новое и прекрасное.

Глеб смотрел на неё – на её счастливое лицо, на волосы, которые ветер раздувал, на её улыбку, которая делала её такой красивой, что у него перехватывало дыхание. И он, повинуясь, шёл следом.

– Эй, помедленнее, – сказал он, и в его голосе появились привычные нотки сарказма. – Это вообще-то ты полпути на мне ехала, а я устал, как лошадь.

– Ты же в зал ходишь по три раза в неделю, – она обернулась, и её глаза сияли. – Зачем? Чтобы в зеркало смотреться?

Она улыбнулась, поддразнивая его, и её улыбка была такой открытой, такой настоящей, что Глеб забыл, что хотел сказать. Он просто шёл рядом, чувствуя тепло её руки в своей, и смотрел, как впереди, за поворотом, открываются ворота турбазы – высокие, кованые, с фигурками лошадей, вплетёнными в узор. И всё, что было до этого – пустая дорога, заглохшая машина, усталость, злость, – всё это осталось позади. А впереди были выходные. Долгие, странные, полные неожиданностей. И она – рядом, держащая его за руку, смеющаяся, живая, настоящая. И это было важнее всех слов.