Текст книги "Приключения Благородного Дика. Первый сезон (СИ)"

Автор книги: Елена Крыжановская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 27 страниц)

Глава 5. Первый арест

Историяпятая, о том, как Благородный Дик первый раз оказался в тюрьме и снова обрел свободу

– Стой! Именем славного Келлбора ты арестован! – старший в патруле городской гвардии отдал приказ окружить мальчишку в костюме странника. Впрочем, уже вечерело, они могли и не сразу разглядеть одежду нарушителя, зато хорошо знали приказ магистрата.

Полчаса назад Дик успел проскочить в город до вечернего закрытия ворот, но встретив такой прием, уже не считал, что ему повезло.

– В чем дело? Келлбор – свободный город! Разве нельзя ходить по его улицам?

– После захода солнца, нельзя, – совершенно серьезно подтвердил глава патруля. – Это запрещено вот уже две недели!

– Извините, я здесь и часа не пробыл, – Дик старался говорить убедительно для властей. – В воротах меня никто не предупредил о запрете.

– Торопились, наверное, – сочувственно хмыкнул молодой стражник. – Самим бы успеть скрыться до того, как солнце сядет!

– Дальше? – Дик раздраженно смотрел на шестерых вооруженных пиками и узкими саблями гвардейцев, обступивших его. – Платить штраф? У меня нет денег.

– Будь дело только в штрафе, вам бы ещё повезло, – сумрачно, будто ему самому неприятно, что так вышло, заметил начальник патруля. – Всегда есть возможность оплатить долг имуществом, общественными работами на благо города или кровью… Но по нынешним временам ваше преступление намного серьезнее. Прошу пройти с нами. И оружие прошу отдать мне.

– Зачем? – Дик опустил ладонь на эфес Тореллинга, но попытки вступить в бой с городской гвардией не предпринимал. – Иду с вами вполне добровольно, мой меч для вас не опасен.

– Это символ вашей покорности властям Келлбора. В участке это произведет хорошее впечатление, – терпеливо пояснил старший гвардеец.

Дик, пожав плечами, отстегнул с пояса ножны меча.

– Руки, пожалуйста, – начальник взял меч и подал знак стражнику, который держал наготове веревку.

– Не дам. Не имеете права, – Дик демонстративно сунул руки в карманы брюк. – Не оказываю сопротивления. Но если настаиваете, могу устроить хорошенькую потасовку!

– Ты, цыпленок, угрожаешь представителям власти? – патрульный потянулся к Дику своей огромной лапой в перчатке.

Начальник остановил его и вежливо предложил "господину рыцарю" следовать за ними в участок.

На край городской площади выходило массивное темное здание. Крепость с толстыми зубчатыми стенами и маленькими зарешеченными окошками. Внизу пристройка, вроде небольшой лавки, только вообще без окон, а дверь очень массивная, обита бронзовыми пластинами, как подъемной мост города. Полицейское управление Келлбора.

Несмотря на вечерний час, там много людей и света, точно в трактире. Только веселья и песен что-то не хватало. Люди шумели и волновались. Некоторые отбивались от стражников в такой же форме с черными блестящими ремнями, как гвардейцы, что привели Дика. Некоторые молча уныло вздыхали, сидя вдоль стен.

В самом центре участка стоял широкий дубовый стол, по обе стороны от него – стража, с торца с большой книгой приткнулся писарь. А за столом, как на троне восседал полицейский средних лет. Вероятно, в прошлом такой же гвардеец, как патрульные, но за ровный почерк или благодаря связям в магистрате или ещё за какие заслуги, перевелся из гарнизона в эти апартаменты и стал чиновником. Теперь он может не бегать по городу, как собака, в любую непогоду, а сидеть в тепле. Но зато должен выслушивать вопли и жалобы очень многих людей Келлбора за день. Впечатления злого сторожевого пса начальник участка не производил. Напротив, слушал всех терпеливо и выглядел вполне добродушным.

Под охраной гвардейского патруля Дик дождался своей очереди и подошел к столу. Начальник мельком взглянул на него и гораздо более внимательно рассматривал меч, который передал ему старший в городском патруле.

– Это принадлежит вам, молодой человек? – полицейский показал наполовину открытое блестящее лезвие.

– Да.

– Разве это ваш герб?

– Нет. Трех принцесс.

– Какое вы имеете к ним отношение, в таком случае? – удивился начальник участка.

– Крестник.

– Назовите свое имя и звание.

– Дик. Странник.

– Отлично, так и запишем. Если кто отказывается называть родовое имя или не знает его, то мы пишем в книге участка звание вместо фамилии. Дворянин?

– Какое это имеет значение?

– Руку дайте, – полицейский чиновник взял из ровной стопки прямоугольный листок в крупную клетку и ножом для бумаг слегка уколол Дику палец. – Поставьте индикатор кровной принадлежности в каждую клетку.

Дик прижал палец к листу рыхлой дешевой бумаги. Ещё и ещё. Чиновник помахал листком, словно дожидаясь, чтобы чернила на письме скорее просохли. Прежде все одинаковые серо-бежевые клетки стали менять цвет. Впрочем, ярко-желтыми стали лишь две из них, обе с правого края непонятной таблицы.

– Дворянин, – кивнул начальник писцу и тот быстро застрочил в книге. – Поколения четыре, не из самых знатных, королей в роду нет. Действительно, странствующий рыцарь недавнего посвящения. Достаньте всё из карманов, будьте добры.

Дик бросил на стол два яблока, кусок черствого хлеба, пару мелких монет и суконку для полировки меча. Отстегнул с пояса кожаную фляжку с водой, вернее, почти пустую. Как только карманы опустели, гвардейцы крепко взяли задержанного за локти с двух сторон. Начальник поднял инструмент, похожий на маленькую подзорную трубу, и направил на Дика.

– Закройте глаза.

Подчиняться такому приказу не раздумывая, не в характере Дика. К тому же любопытно, что это за штука. Из трубки после тихого щелчка вылетел широкий луч, ослепительный, как близкая молния. Дик хотел инстинктивно заслонить глаза рукой, но не мог, стражники держали его крепко. Он впервые в жизни почувствовал, что значит быть пленником чужой силы.

– Стойте спокойно, – недовольно заметил начальник. – Я всего лишь смотрю, ничего ли вы не утаили из ценных или опасных вещей, и есть ли особые приметы: крупные родинки или шрамы. Луч проходит тело насквозь и высвечивает только всё лишнее, в светящейся пустоте.

Начальник продиктовал своему помощнику описание задержанного. Рост, цвет глаз и волос, возраст, и велел записать в особые приметы, что на плечах и груди есть свежие шрамы от когтей дракона, их следы трудно спутать.

– Где вас задержали и за что?[1]

– Не заметил названия улицы, города не знаю, – ответил Дик.

– Арестован за выход на улицу после захода солнца, – ответил за Дика начальник патруля. – Сопротивления не оказывал.

– Что заставило вас, рыцарь, нарушить прямой запрет магистрата и выйти на улицу в столь неурочный час?

– Неведение. Прибыл в Келлбор сегодня, незадолго до заката и… ничего не знал о запрете.

– В это трудно поверить, рыцарь, – сокрушенно покачал головой полицейский.

– Могу поклясться на мече, – Дик считал, что всё легко уладилось.

– Это доказательство приберегите для суда, оно вам весьма понадобится, – посоветовал полицейский начальник. – А пока вынужден арестовать вас. Суда будете дожидаться в камере. Это недолго, около недели. И обдумайте хорошенько свое поведение и доказательства своей невиновности. Вы хотя бы понимаете, что вам грозит до четырех лет каторги?

– Что? – Дик и раньше удивлялся похоронному настроению полицейского и приписывал его усталости от целого дня предварительных допросов и разбора жалоб. Но теперь его удивление наконец заметил сам полицейский.

– Вы не слышали постановления магистрата, – сообразил он. – Видите ли, в Келлборе народные волнения и активными зачинщиками являются именно молодые мужчины от десяти до тридцати лет. Чтобы обеспечить безопасность города, теперь запрещено выходить на улицу после захода солнца без самой уважительной причины, вроде жизни и смерти. И даже ее следует подтверждать словом не менее двух свидетелей. Нарушающие запрет, считаются вне закона. А самое мягкое наказание виновным в измене против города и народа каторга. Тем более, сейчас в силе закон военного времени.

– Разве Келлбор ведет войну? – ещё больше удивился Дик. – Не заметил у ваших стен ни одной осаждающей армии, и вход в город свободный…

– Мы участвуем в Восточной войне по договору…

– Благодарю! – перебил Дик. – Ясно. Но, подскажите, откуда мог знать о ваших мерах предосторожности против мятежников?

Начальник полицейского участка вздохнул:

– Вы правы, пока ваше преступление, если вы говорите правду, лишь в том, что вы оказались в неположенном месте в неположенное время да ещё и вооружены. Рыцарь это всегда воин, и у нас есть опасения, что вы воин вражеской армии.

– Мой меч служит только Братству Дороги!

– Разумеется. Это и опасно для Келлбора. Кроме того, кто поручится, что, не примкнув к восстанию до сих пор, вы не присоединитесь к нему, как только мы освободим вас? Так что, на снисхождение к чужакам не слишком рассчитывайте.

– Значит, по вашему закону, – медленно проговорил Дик, словно запоминая урок, – вполне возможно отправить на каторгу того, чья невиновность доказана? Только потому, что он может в будущем совершить что-то противозаконное?

– Если речь идет о предотвращении преступления, это всегда благое дело, – полицейский счел разъяснения законченными. – Следующий! – он махнул рукой на Дика: – Уведите. Второй этаж, камера для "всех прочих"…

К арестованному шагнул тюремный конвой в светлых мундирах, заступая место знакомых гвардейцев. Тюремная стража тоже вооружена пиками, острие одной из них кольнуло Дика между лопатками.

– Иди.

Оглянувшись, Дик видел, как патруль гвардии выходит на улицу, успел бросить прощальный взгляд на свой меч на столе у полицейского, и заметил, что его место у стола заняла плачущая женщина с маленькой девочкой на руках, наверное, пришла просить за мужа. Перед ним раскрылась низкая дверца, ведущая в крепость, и почти сразу захлопнулась, отрезая яркий свет и суету полицейского участка.

После яркого луча просветки, ослепившего глаза, Дик плохо видел в сумраке каменных коридоров. Тюрьма, какой она предстала сейчас перед ним, казалась царством лестниц. Дик спотыкался на каждой площадке и, если бы не спина идущего впереди стражника, на которого пленник ориентировался на поворотах, несколько раз мог влететь лбом в стену.

Горели факелы, передний стражник указывал дорогу и бодро позвякивал ключами. Тот, что позади, заботился, чтобы арестант шел куда следует, не оглядываясь, не останавливаясь, и чтобы пика постоянно угрожала проткнуть его, если замешкается.

Странное чувство несвободы мешало Дику вдохнуть. Он чувствовал себя крепко связанным, хотя руки и ноги его свободны. Нельзя сказать, что совсем незнакомое чувство. Бессонными ночами в собственной комнате в замке Дик страдал так же, не имея возможности покинуть свою темницу, связанный честным словом. Но тогда собственным мучителем, кроме безжалостного закона, был он сам. Сейчас тюрьма, которая прежде существовала только внутри него, окружала Дика со всех сторон. И зависимость от чуждой воли стала ощутимой, не только моральной. Проходя по бесконечным лестницам и коридорам, Дик не мог решить, легче или тяжелее для него это новое положение. Но тюрьма ему не нравилась в любом случае.

Он шел с таким чувством, словно после каждого шага темный коридор мог оборваться в бездну. И только охранники знают безопасный путь. Его злило, что сам он не может и шагу ступить, что на каждом повороте ему указывают куда идти, что могут так завести в любую ловушку, а он не сможет ничего возразить. Необходимость вопреки своему желанию следовать за людьми, которые заведомо ведут тебя туда, откуда нет выхода, настоящая пытка. Дик желал, чтобы этот путь на второй этаж, который, кажется, находился вообще вне пределов города, так до него далеко, поскорее закончился.

Наконец стражник, идущий сзади, приказал: "Стой". В стене, среди многочисленных дверей, нашлась нужная. Она открылась перед Диком и с железным лязгом закрылась за ним.

– Новенький! – молодой мужской голос звучал настоящим интересом и фальшивой доброжелательностью. – Добро пожаловать! Приветствуем тебя в особой камере для самого непочтенного сброда, которых не могут определить ни в одно приличное общество! Есть убийцы, есть воры, мятежники, должники и мошенники. Есть камеры для горожан побогаче, и для нищих. Для мужчин, и отдельно для женщин разного звания. А мы, так называемые "и прочие"! Хотя, если бы в Келлборскую тюрьму затесался наследный принц или даже король, все знают, он попал бы именно к нам. Потому что в других камерах для него тоже не нашлось бы компании: королей и принцев целой толпой не сажают! А кто ты? Случайно, не принц?

– Нет. И совсем не случайно, – спокойно откликнулся Дик. – Приветствую всех. Если честно, сейчас почти ничего не вижу, поэтому не против немного отложить знакомство. Хочется рассмотреть поближе ваше достойное общество.

– А мы тебя видим! – звонко засмеялась темнота детским голосом. – Ты светишься!

Рубашка Дика и правда заметно белела в полумраке.

– Первый раз на просветке? – понимающе спросил голос пониже, взрослый. – Или нарочно, из вредности, глаза не закрыл?

– Скорее, из вредности, – усмехнулся Дик. – Хотя первый раз.

– Как тебя звать? – спросил тот же совсем детский голосок. Можно подумать, что это девчонка, если бы не предусмотрительное разъяснение веселого старожила, что для женщин отдельные камеры.

– Дик.

– Иди сюда, ближе к свету. Глаза скоро привыкнут, – маленькая ладошка взяла Дика за руку и потянула через всю камеру к дальней стене с окном. Теперь он порадовался, что нашелся проводник.

Проходя, он видел смутные черные тени и какую-то ломаную линию, тянущуюся вдоль всего помещения по центру, от двери до окна. Догадался, что это ряд широких скамеек, на которых сидели или полулежали люди. Вероятно эти же лавки служили постелью. Дик не мог поверить, что ещё ранний вечер. Казалось, со времени ареста на улице прошло много часов. Но расчерченное крупной клеткой, как бланк кровной принадлежности, небо в окошке ещё совсем светлое. В камере плавали сумерки, густая тень скрывала пока только дверь. Но и в ней светился такой же клетчатый квадрат. Только красный. Окно в коридор.

Дику предложили место на лавке, второй от окна. Он смог даже разглядеть некоторых соседей. Высокий худой старик с ореолом длинных седых волос, безбородый. Кожа его казалась очень темной, намного темнее не только волос, но и грубой холщовой рубахи с разрезом до пояса, завязанной узлом. Рукава закатаны выше локтя, открывая такие же темные сильные руки. Старика звали Август, его арестовали за бродяжничество.

Рядом сидел маленький прилично одетый мальчик с огромными глазами самого кроткого вида. Дик думал, ему лет восемь, если не меньше. Оказалось, десять. Мальчика звали Тасиль. Он попал сюда потому, что заигрался с друзьями позже обычного и не захотел оставаться у них ночевать. "Мама будет волноваться. Нет, я пойду домой, к маме", – повторял Таська в ответ на все уговоры. Но, стоило ему выйти на улицу и пройти до угла, появился патруль… Теперь мама, разумеется, не волнуется. Она навещает его через день и приносит что-нибудь вкусное. Но забрать сына отсюда не может, как он ни упрашивал ее и всех полицейских.

Эту историю за Таську рассказывал другой сосед, лохматый мальчишка чуть старше Дика. Сам герой только смущенно сопел и говорил: "Ладно, ну что теперь, скоро суд…", "И вовсе я не так ужасно ревел, как ты говоришь! Ты не видел, Филька, не надо врать!" Но рассказчик, которого звали Филин, только добродушно смеялся и продолжал повесть о Таськиных подвигах. Даже в темноте угадывалось, что голова Филина рыжая, а широкая физиономия вся в веснушках. Дик не знал, почему так уверен в этом.

– А сам как попался? – спросил он у рассказчика.

Филин сник, и выражение его лица разом стало кислое-кислое.

– На ярмарке. Карманник. Не подумай, у сироток медяки не краду, срезаю только толстые-толстые кошельки, которые сами просятся в руки. Младших кормить чем-то надо. Меня в армию хотели забрать, я слинял… Потом прятался… Потом влип. Если бы в другое время, разрисовали так, чтоб неделю шевельнуться не мог, и отпустили бы. А сейчас замели. И всё. Будет суд. Тебе что обещали?

– Четыре года каторги.

– Ясно, после заката гулял, – кивнул Филин. – Зачем?

– Да три четверти того времени, что провел у вас в городе, прождал в полицейском участке! Не знал о новом законе. А что у вас творится, кто-нибудь объяснит?

Слова Дика услышали и другие арестанты, и поднялась шумная волна, где горестные вздохи смешивались с хмыканьем, шуточками в адрес новичка, приглушенным недовольным ворчанием с упоминанием магистрата и Восточной войны.

– Ты, действительно, странник? – спросил Филин. – Август сразу сказал, что рыцарей ни с кем не спутать. Везде они ищут правду и сразу переходят к сути. Подвело тебя чувство дороги, коли ты пришел в Келлбор!

– Думал, это вольный город, – Дик говорил как можно тише, понимая, сколько насмешек вызовут его слова, если их услышит "темная" половина камеры. Так он называл тех, кого пока не мог видеть.

Филин тоже насмешливо свистнул и тут же хлопнул себя по губам.

– Услышат за дверью, подумают, знак подаю. Да, Дик, конец нашим вольностям. С тех пор как полгода назад король обратился к нашему магистрату за денежной помощью, они заключили союз. И Келлбор вступил в войну.

– Знаю.

– Но военный налог ввели не только деньгами. У нас объявлена мобилизация в армию. И не добровольная. Все холостые мужчины от двенадцати до тридцати лет, кто не является единственным наследником или кормильцем семьи, обязаны вступить в Келлборский полк. Если это не единственный ребенок, то разрешают забирать и десятилетних. Королю нужны маленькие знаменосцы, барабанщики, трубачи. А за любое преступление забирают и тех, кто по возрасту и положению не подходил под мобилизацию. Мне шестнадцать и я единственный кормилец двух несовершеннолетних. Августу за семьдесят, Таська единственный ребенок у мамы. Хватают всех, и кто прячется, и кто помогает им. А что скажет суд? Либо каторга, либо армия. И скорее – война. Там мы нужнее сейчас отцам города. Выходит, мы ещё должны считать такой приговор милостью. Ты тоже не думай, если признают невиновным…

– Теперь не признают, – мрачно ответил Дик. – Ты только что убил мое доказательство невиновности. Уже не могу и не собираюсь давать клятву, что непричастен к вашим восстаниям. И потом… лучше любая каторга, чем война за короля!

– Это кто же у нас тут такой смелый? – презрительно спросил длинный парень, выходя из темной половины на свет. Он смешно смотрелся в чудовищно мятом ободранном камзоле и высокой шляпе, прапрадедушке цилиндра. Но сам полагал, что выглядит величественно в окружении двух приближенных. Дик узнал голос того, кто первым приветствовал новичка.

– Ты что, в самом деле рыцарь? – длинный склонился в преувеличенно вежливом поклоне, а сам протянул руку и придирчиво пощупал край куртки. – Правда, что не рвется и не страшна ни жара, ни холод?

– Угу.

– Снимай. Мне пригодится.

– Счас, только подковы до блеска начищу! Или тебе рожу начистить, чтобы отстал?

Филин успокоительно придержал Дика за плечо.

– Правда, Хаттон, отстань, а? Не до тебя сейчас.

– Пусть отдаст куртку! Или разыграем, в честном бою, – длинный сделал знак телохранителям отойти. До сих пор они нависали над новичком все втроем. Дик встал. Не хотел драться, но не отказываться же, если так просят!

– Не надо! – Таська повис у него на локте и быстро зашептал: – Если стража услышит шум, вас за драку накажут плетьми. А эти ещё свалят всю вину на тебя!

– Ладно, бери, – Дик легко сбросил куртку и подал Хаттону. Тот слегка растерялся от столь быстрой победы. С приглушенными радостными возгласами трое взрослых парней утащили добычу на свою "темную" половину. Дик уже неплохо различал предметы и тени в сумраке, но мысленно продолжал называть часть камеры ближе к двери "темной". Теперь самая пора переименовать ее в "царство Хаттона".

Филин сочувственно вздохнул рядом. Дик повернулся в его сторону и сделал обещающий успокаивающий жест. Из "царства Хаттона" долетал треск, похвальные высказывания в адрес прочности кожи, хихиканье. Явно, подданных длинного задиры больше двух. Судя по звуку, они пытались разодрать куртку, поцарапать ее осколком острого камня или растянуть. Ничего не удавалось. С помощью слуг Хаттон церемонно снял сперва шляпу, потом свой потрепанный камзол, облачился в рыцарскую куртку и недовольно заворчал, что рукава ему коротки. А потом приказал своим приближенным то ли порезать, то ли уколоть себя чем-то.

– Бесполезно, – вполголоса сказал Дик. – Только железом можно.

– А у них заточка есть, – безрадостно ответил Филин. – Ложку украли и черенок наточили о камни.

Яростный вопль прервал их разговор. Хаттон заорал скорее от неожиданности. Тут же все испуганно затаились. В коридоре послышались шаги, решетчатое окошко заслонило лицо стражника.

– Что за шум?

– У нас всё в порядке, господин стражник, – хором ответило всё буйное "царство".

– Может, зайти, проверить? Ещё раз услышу, пожалеете!

Когда стражник отошел, он один патрулировал весь отрезок коридора до лестницы, Хаттон обиженно заскулил и стал тереть руку. "Что за ерунда? Не склеивается!" Он схватил то острое, что поранило его, стал яростно кромсать обновку и безрезультатно пытался убрать порезы. Наконец разочарованные бандиты притихли. Слышно только, как Хаттон жалуется на холод. Дик подошел к их кружку и требовательно протянул руку.

– Наигрались? – без сопротивления со стороны Хаттона и его приятелей он забрал куртку и стал стряхивать с нее следы чужих рук. Все порезы и царапины исчезли, шкура снова стала как новенькая. Дик накинул ее на одно плечо.

– Мы пошутили, рыцарь, – снизу хмуро сказал Хаттон.

– Дальше. Ты чего-то ещё хочешь.

– А можно? – главарь нерешительно занес острую железку над рукой Дика. Тот снисходительно усмехнулся:

– И что ты в темноте будешь знать? Завтра целый день впереди. Успеешь.

– Если меня не заберут, успею, – не то пообещал, не то согласился Хаттон. И вздохнул, сожалея, что второе подряд развлечение сорвалось.

Окошко свободы, то, что выходило на площадь, окрасилось золотым светом фонарей. Выглянуть наружу можно, только если встать друг другу на плечи. Таська сейчас влез на плечи Филину и рассказывал всё, что видит. Какие люди ходят внизу, есть ли среди них знакомые, кто что делает сейчас там, на свободе.

Остальные слушали. Кроме Дика и Августа. Они беседовали в углу, в стороне от окна и других заключенных.

– Сколько вы здесь?

– Почти месяц.

– Ждете суда?

– Среди "прочих" не все преступники, это суд заранее знает. Их задача сделать так, чтобы даже мои старые кости отправились на поле сражения.

– Как им это удаётся? – удивился Дик. – Максимальный возраст мобилизации до шестидесяти.

Август усмехнулся, словно лицо свела судорога:

– Знаешь, как проверяют? Замуровывают в стену. Небольшая каморка; выход закладывают каменными блоками без раствора, чтобы один человек мог поднять. Хочешь жить, выберешься. А если на это хватило сил, значит и к сражениям за короля годен. Там ведь тоже угроза смерти. А не выбрался через трое суток, открывают. Если ещё жив, может, и отпустят, не знаю. Думаю проверить. Лучше умереть там, спокойно, чем служить их знаменам. У меня один флаг, с золотым колесом! Другого не знаю, и воевать не умею и не хочу.

– Вольный бродяга? – спросил Дик, нисколько не удивляясь. – А на самом деле вам сколько лет?

– Не спрашивай, – вздохнул Август. – Поздно ушел. Очень-очень жалею.

– Они же не имеют права, – поморщился Дик. – Братство Дороги выше любого государства.

– Ага, только его представителей в Келлборе вне этих стен, наверное, не найдешь, – Август постучал по стенке тюрьмы. – А как вызвать?

– Здесь вода есть?

– Кран в углу, слева от двери. Решетка в полу мелкая, да и бутылок нет, если ты об этом. А окошки, сам видел, руку только Таська просунуть может.

– Угу. И птицы не летают, конечно?

– Ночью спят, а днем их со стены разгоняют. Трещотками и флажками. Комендант к нашему брату очень строг, сразу предупреждаю.

– А через гостей? Через Таськину семью?

– Ему и так здесь несладко. А вдруг узнают? Это ведь надо через него передать, ко мне никто не приходит. Ты тоже гостей не ждешь? А доверять никому чужому нельзя.

– Ладно, подумаю, – пообещал Дик.

– Не старайся напрасно. Проще по дороге сбежать.

– В кандалах?

– Ты умеешь владеть мечом. Тебя на каторгу не сошлют, – уверенно похлопал его по плечу Август.

Дик упрямо отвернулся. Старик пожелал ему доброй ночи.

Тасиль слез на пол, арестанты зашевелились. Все стали укладываться спать. Ряд дощатых нар пересекал камеру, почти упираясь в дверь. Дик наконец понял, отчего они стоят такой ломаной линией, чтобы поместилось побольше. Но всем этих лавок всё равно не хватало. Место для сна – только сильнейшим. Хаттон, к примеру, разлегся как король, а многие из его свиты спали на полу. Дик считал, что как новичку ему рассчитывать не на что. Но Филин показал ему свободное место, следующее после своего.

– Таська, вообще-то, рядом со мной помещается. Большого труда стоило отвоевать ему отдельное место. Теперь твое.

– Благодарю. Не надо. В шкуре, действительно, не чувствую холода, можно лечь и на камне.

Уступив широкие нары Таське, Дик снова сел под стеной. Спать не слишком хотелось, но усталость тянула прислониться к чему-нибудь и забыть всё на свете. Дик дождался, пока все соседи затихли. Глядя на квадратик неба и прислушиваясь к далекой ночной жизни в городе, Дик удивлялся своему спокойствию.

"Почему меня не страшит неизвестность? Всякий бы подумал: "Что теперь со мной будет?" – а мне всё равно. Увижу это будущее лицом к лицу, тогда и стану с ним разбираться. А пока не хочу тратить силы на беспокойство. Даже мыслей нет: "Что тебя понесло в этот проклятый город?"

Удивительно, как ещё этим утром был далеко отсюда и свободен. Сидел бы сейчас где-нибудь возле речки, смотрел на звезды… А тут из-за фонарей ничего не увидишь. Знать бы не знал, что делается в этом вольном славном Келлборе. А жалею, что узнал? Или не жалею? Не понимаю… Может, это всё-таки приключение? Хотя, по-моему, это кошмар. Возвращение в замок, только в чужой. Странные у них, однако, законы…"

[1] (прим. Лины) Обычно этот вопрос задают сразу после имени, а иногда и раньше. Дик тогда не знал, что его заведомо сочли мятежником из-за обстановки в Келлборе. Где же это видано, тратить время на просветку и установление принадлежности любого задержанного с улицы. Это возможно, только если идет розыск опасного преступника, и внешность подходит, тогда сверяют особые приметы. Заводят личное дело с приметами и картой крови задержанного, только когда арестованного отправляют в тюрьму. То есть, никак не по первому подозрению.