Текст книги "Час Ангела (СИ)"

Автор книги: Елена Тимофеева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 21 страниц)

Барышня с "интересной бледностью" направилась в сторону служебного входа.

–Сударыня, постойте, – остановил её Сергей, – вы служите здесь?

–Да, служу, – остановилась она.

–Возможно, вы певица?

–Да, сударь, певица.

–Не могли бы вы помочь нам? Может, вы знаете Ольгу Матвееву или Киру Стоцкую?

–Стоцкая? Нет, эту даму я не знаю. А вторая – Ольга Матвеева, кажется? – она внимательно посмотрела на Сергея. – Да, я знаю эту девушку...

–Знаете? – заволновался Сергей, – нам очень-очень надобно повидать её. Подскажите, пожалуйста, как её найти?

–Боюсь, я мало чем смогу вам помочь, сударь. Олечка Матвеева служила у нас в прошлом сезоне. Но я разочарую вас: в этом сезоне она не появилась. Поговаривали, что она в Петербург собиралась, а может, осталась у родителей, кажется, в Виннице, – она помолчала, – и всё же это очень странно, что вы задаёте такие вопросы...

–Почему же? – конечно, Сергей предполагал, что вряд ли кто-нибудь знает о его матери, тем не менее он расстроился.

–Вы так на него похожи... и тоже интересуетесь Матвеевой, – выпалила девушка, посмотрела вдоль улицы, – смотрите, вон идёт тот человек, который может быть вам полезен, – и упорхнула.

Сергей посмотрел в ту сторону, куда показала барышня, и крепко стиснул зубы. Витольд Полди-Комаровский! Шурка уставилась на него и дёрнула Сергея.

–Да-да, вижу, – отозвался он и двинулся навстречу Полди. Тот попытался аккуратно обойти возникшего у него на пути человека, но Сергей ещё раз заступил ему дорогу. Полди недоумённо посмотрел, брови его удивлённо взметнулись вверх.

–В чём дело, сударь? – начал он.

–Вам, господин Комаровский, известно имя Ольги Матвеевой? – бесцеремонно прервал его Сергей.

–Полди-Комаровский, сударь. Кто вы такой, и почему я должен отвечать на ваши вопросы? – надменно бросил Витольд.

Сергей разглядывал этого человека, которого всю свою молодость презирал и даже ненавидел. Но сейчас он поймал себя на том, что не испытывает к нему никакой ненависти. Презрение – да, но только не ненависть. Он тяжело вздохнул:

–Вы, Полди, поступили самым подлым образом по отношению к этой женщине...

–Да кто вы такой, черт возьми?! Родственник, сват, брат? – взорвался певец.

–Родственник. И представьте, самый ближайший, – он не хотел скандала, поэтому говорил тихо и миролюбиво. – Лет сорок пять назад я бы надавал вам пощёчин по вашей смазливой физиономии. А сейчас я всего лишь спрашиваю: что вам известно об Ольге Матвеевой?

–Вы что, думаете, я испугался? Тьфу на ваши угрозы, сударь! Он бы мне надавал! Ещё неизвестно кто кому бы надавал, – он смерил Сергея гневным взглядом. – А об Ольге я ничего не знаю. Была и вдруг пропала. Может, уехала куда-то. С ребёнком уехала и общаться отказалась.

–А вы хотели общаться? – удивился Сергей.

–Не ваше дело, – огрызнулся Полди. – Если вы так близко её знаете, то должны знать о сыне Ольги. Она спрятала его от меня. И больше я вам ничего не скажу, – он попытался обойти Сергея, но тот удержал его за рукав.

–Минуту. Вы хотите сказать, что если бы Ольга не уехала с маленьким Серёжей, вы бы повели себя иначе? То есть не как избалованный вниманием мерзавец, а как настоящий отец?

–Вас это не касается! Дайте пройти, наконец! – обозлился Полди. Сергей отступил в сторону:

–Полди, – позвал он артиста. Тот замер. – Полди, вы хотели знать, кто я такой. Моё имя Сергей Степанович Палёнов. Запомните это имя! И ещё: если хотите прожить долгую жизнь, никогда, слышите, никогда не приезжайте в город Ленинград. Это тоже запомните, даже запишите: Ленинград. Прощайте, Полди.

Витольд недоумённо пожал плечами и вошёл в театр. А Сергей, кивнув Шурке, перешагивая через две ступеньки, двинулся по лестнице наверх. В молчании они прошли через Пале-Рояль, спустились к городскому саду. Тут Сергей остановился:

–Скажи, я в самом деле так похож на него?

Шурка посмотрела на Серёжу, подошла к скамеечке, присела, болтая ногами.

–Не болтай ногами, – он сел рядом, – это неприлично.

–Он тебе кто?

–Это мой отец. Мой настоящий отец, – он сосредоточенно разглядывал каменную скамью под платаном.

–Твоя мама женилась с ним?

Серёжа хмыкнул:

–Женщины не женятся, они выходят замуж. Женятся мужчины.

Шурка покорно поправилась:

–Твоя мама вышла замуж за него? – он помотал головой, – значит ты тоже ублюдок?

–Шурка, ты что? Это отвратительное слово. Где ты могла такого набраться? – изумился он. Серёжа вспомнил, как Кира рассказывала, что едва лишь стало известно о её беременности, отношение к ней изменилось. В женской консультации, в роддоме, в детской поликлинике – везде на неё неприязненно косились, а выражение "нагуляла ублюдка – так теперь не жалуйся" просто преследовало её. И всё из-за того, что ей по документам было всего шестнадцать лет, а в графе "отец" у Шурочки значился прочерк. Если бы не помощь Варвары Тихоновны, плохо бы ей пришлось.

–Вот и мама сказала: слово плохое. Но мама Маринки Королёвой всё равно меня так называет, потому что...

–Меньше слушай всяких дур! – рассердился он.

–А мама говорит, что нельзя так о взрослых говорить, – её рот расплылся в лукавой улыбке.

–Точно, один – один! Мама, как всегда, права, – он обнял её, – Шурка, Шурка, что бы я тут без тебя делал...

–Смотри, там лев сидит, – она показала на скульптуру. Он проследил глазами за её рукой.

–Львица, – уточнил он, – видишь, гривы нет? Значит, львица.

–Мама говорила, что папа жил рядом с садиком, где были лев и львица.

–Ну конечно, – хлопнул он себя по лбу, – как я мог забыть? Это же Городской сад, здесь рядом должна быть церковь, кажется лютеранская. Там жили студенты... Пошли.

Они прошли через сад, вышли на Преображенскую и сразу увидели яркую, как праздничный тортик, изящную постройку с башенкой, увенчанной крестом.

–Знаешь, Шурка, в Германии есть похожие здания. Что-то мне подсказывает, это то, что нам нужно.

Он не ошибся, именно здесь квартировали весёлые студенты-медики. Но не было среди них ни Андрея Монастырского, ни Штефана Палена, и о Кире Стоцкой здесь тоже не слыхали.

–Видимо, наша с тобой дорога лежит лишь в одну сторону – в сторону Эстляндии, – грустно заключил Сергей. – И всё же есть одно место, куда мы с тобой заедем на денёк. А уж потом прямиком на мызу.

Этим местечком, где захотелось побывать Сергею, была Винница. Тихая, совершенно провинциальная, она встретила их нежарким приятным теплом, цветущими за заборами мальвами и всё ещё летней припылённостью совершенно зелёных деревьев. Рыженькая лошадка довезла их до Рождественской улицы, где среди тополей и акаций пряталась скромная беленькая церквушка. Утренняя служба только что закончилась, немногочисленный народ расходился по своим делам, крестясь и кланяясь надвратному образу Богородицы. Нищие тянули к ним замурзанные руки. Вот и батюшка вышел.

Серёжа взволнованно смотрел на отца Иакова. В далёком, том счастливом детстве он запомнил его именно таким: среднего роста, худощавый, седой, серебряный крест на крепкой цепочке. С отчаянной решимостью он двинулся к нему.

–Простите, сударь, – от волнения он забыл, как надо обращаться к священнику. – Не могли бы вы уделить нам несколько минут?

–Конечно, сын мой, – неожиданно глубоким густым голосом отозвался отец Иаков. Он внимательно, снизу вверх, оглядел незнакомца, но не задал ни одного вопроса, – пойдёмте.

–Скажите, вы давно получали известия от вашей дочери? – выпалил Сергей.

Священник резко остановился:

–Что вы знаете об Олечке? Ну же, говорите!

–Пожалуйста, не волнуйтесь! И, пожалуйста, тише. Мы не одни.

Отец Иаков оглянулся: парочка нищих с любопытством следила за ними.

–Прошу прощения, – он вытер платком взмокший лоб, – вы правы: здесь не место для разговора. Пойдёмте к нам.

Он двинулся вперёд, Сергей с Шуркой пошли следом. Они обогнули церковь и попали в небольшой, огороженный белым штакетником, палисадничек. Галечная дорожка вела к крылечку под навесом. Живую ограду создавали кусты шиповника с краснеющими толстыми ягодами, головки ромашек величиной с ладонь кивали под лёгким ветерком. Всё такое ухоженное, чистенькое, будто каждую ромашку, каждый её лепесток тщательно промыли и протёрли мягкой тряпочкой. Они гуськом вошли в дом, тщательно обтерев ноги о половичок на крыльце. Вкусно пахло мёдом и яблоками.

–Глашенька, – позвал отец Иаков, – я гостей привёл!

Из глубины домика появилась... сильно постаревшая Олечка. Серёжа побледнел, замер, прижав руки к груди:

–Мама, – вырвалось у него, сердце забилось быстро-быстро, он закашлялся, пытаясь скрыть волнение. Матушка Глафира всплеснула руками:

–Сейчас, сейчас водички дам! – побежала в кухню и тут же вернулась со стаканом воды. – Попейте, сударь. Всё сразу и пройдёт.

Сергей взял холодный стакан, пил воду и никак не мог оторваться от лица женщины, от её ярких, похожих на спелую вишню глаз. Густые тёмные волосы, причёсанные на прямой пробор и собранные сзади в толстый узел, обрамляли лицо с лучиками морщинок у глаз. Единственным украшением её темно-синей блузки в белый горошек был белый воротничок, освещавший снизу её лицо. Мама – такой бы она стала лет в шестьдесят!

В этом почти кукольном домике и гостиная напоминала комнатку для куклы. Кружевные занавески на окнах, салфеточки на этажерках с книгами, вязаная скатерть на столе под букетом фиолетовых астр. Сергей взглянул на угол с образами, и рука сама потянулась перекреститься. Краем глаза он заметил, как Шурка повторила его жест.

–Прошу, садитесь, – пригласил отец Иаков с напускным спокойствием. – Слушаю вас.

Сергей оглянулся на стоящую у входа матушку Глафиру:

–Моя фамилия Палёнов, Сергей Степанович Палёнов. А это Шурочка, – он не стал уточнять, кем ему приходится ребёнок, не хотелось громоздить ложь. Он вымученно улыбнулся: – вы, батюшка, не ответили на мой вопрос – давно ли получали известия от вашей дочери – Ольги Яковлевны?

Матушка Глафира тихонько вскрикнула и опустилась на стул. Её вишнёвые глаза со страхом уставились на Сергея. Священник с тревогой посмотрел на жену, коротко вздохнул:

–Уже два месяца никаких известий. Писали её квартирной хозяйке – без ответа. Вот на будущей неделе собираюсь ехать в Одессу. Раньше бы поехал, да Глашенька занемогла, – он сокрушённо покачал седой головой. – Как я понимаю, вы, сударь, имеете какое-то касательство к нашей дочери. Не томите, рассказывайте, – попросил он.

–Да-да, сейчас, батюшка, – он всё никак не мог начать – мешал ком в горле, который появился, как только он увидел матушку Глафиру. Он сглотнул и глухо заговорил: – помните, Ольга Яковлевна в то замечательное лето, сразу после курса гимназии, отправилась в Одессу? Конечно, помните. Она страстно мечтала о музыкальном училище, где когда-то училась великая Нежданова. Но, к моему искреннему сожалению, Олечка в это двухэтажное здание с треугольным фронтоном никогда не входила. Я хочу сказать, что там она никогда не училась.

–Позвольте, сударь, – отец Иаков оторопело выпрямился, – то есть как не входила? Как не училась? Вы что-то путаете... И потом откуда вы всё это знаете?

Сергей смущённо помолчал, машинально перебирая пальцами бахрому скатерти.

–Мы с Ольгой Яковлевной были близкими друзьями, потому мне известно даже то, что никто не знает. Нет, я не путаю. Ваша дочь никогда не училась в музыкальном училище. Именно так. Никогда. Но, ради Бога, не спешите осуждать её! Она была молода, прелестна, нетерпелива и допускала ошибки, как все юные особы. Так уж совпало, что в тот жаркий июнь в театре проводили набор в женский хор, и Ольга Яковлевна, которой до смерти надоели всякие учения в гимназии, поступила на должность хористки.

–Хористки?! – жалобно вскрикнул отец Иаков и перекрестился.

–Да как же это?! – встрепенулась матушка Глафира. – Она же нам каждую неделю писала, как учится, какие подруги у неё.

–Писала, – кивнул Сергей, – а как же? Вы бы расстроились, узнав, где она служит. Правда? Вот то-то же. Она вас всегда очень любила и не хотела травмировать...

–Что не хотела Олечка? Трав... – не поняла матушка, нерешительно глянув на мужа.

–Травмировать, причинять боль, – пояснил Сергей и мысленно выругал себя за употребление лексики, не свойственной этому времени, – она решила пока ничего не сообщать вам. К тому ж там ей встретился один молодой человек. Обладая прекрасным голосом, он служил солистом в труппе и на беду женской половины труппы был очень привлекательным, – он взглянул на Шурку, та сидела, сложив руки на коленях, и внимательно слушала. – Этот молодой человек тоже приметил Ольгу Яковлевну – её нельзя было не заметить. Но, к сожалению, роман их был непродолжительным и вскоре оборвался насовсем. Бедная Ольга Яковлевна тяжело переживала эти события. Сразу скажу, настолько тяжело, что жить не захотела...

–Что ж она к нам не пришла? – тихонько заплакала и перекрестилась матушка Глафира. Отец Иаков, с каменным лицом, поднялся, налил из графина воды и протянул жене. Та взяла стакан и отставила его в сторону, – не пришла к родителям!

–Вы уж простите её, – робко и неуверенно попросил Сергей, помолчал и продолжил: – она, бедняжка, тогда совсем растерялась, это было трудное для неё время, очень трудное. Но, к счастью, мир не без добрых людей. И там они тоже нашлись: хорошие, славные люди – муж и жена, пожилые актёры, – они помогли. И когда в марте родился мальчик, они её очень поддержали...

–Постойте, постойте, – опешили батюшка с матушкой и переглянулись, – какой мальчик? Кто родился?

–У Ольги Яковлевны мальчик родился, – он опять закашлялся и отчаянно покраснел, – назвали Серёжей...

– Мальчик? – не верил своим ушам батюшка. Он схватил со стола стакан с водой и одним махом осушил его, – вну-ук?!

Матушка Глафира плакала, уронив голову на плечо мужа. Серёжа молчал, болезненно щурясь, он ждал, когда они хоть чуть успокоятся.

–Пожалуйста, не сердитесь на неё, – опять попросил он, – постарайтесь понять. Она страшно боялась, что здесь, в маленьком городке, где всем всё мгновенно становится известным, пойдут мерзкие сплетни. И не хотела причинять вам беспокойство. Не хотела позорить семью.

–Позорить семью?!Беспокойство?! Да какое там беспокойство! Как же так – скрыть от нас такое? Грех-то какой! Внука скрыть! Прости, Господи, гнев мой, – негодовал батюшка, – где же теперь она? Где ребёнок?

–Где Серёженька? Где? – сквозь слёзы спрашивала матушка Глафира.

–О нём не беспокойтесь: Серёжа воспитывался под Петербургом у тех самых старых актёров, которые отнеслись к Ольге Яковлевне, как к дочери.

–Немедленно едем туда, – вскочила матушка Глафира, – уж я Олечке всё-всё скажу! Мыслимое ли дело: родного ребёнка людям отдавать!

–Погоди, Глашенька, – остановил её отец Иаков, – молодой человек ещё не всё нам рассказал. Правда?

–Правда, – он вздохнул. Ах, как не хотелось врать! Но случившиеся события требовали продолжения, и он стал излагать не очень ловко придуманную историю, – случились так, что на пути Ольги Яковлевны встретился очень порядочный, состоятельный человек – некто господин Баумгартен. Он инженер путей сообщения, из очень хорошей семьи, недавно подписал контракт с компанией в Соединённых Американских Штатах. Они обвенчались. Но дела потребовали его срочного присутствия на месте, и они всей семьёй незамедлительно покинули Россию. Ольга Яковлевна даже не смогла толком написать вам. Поймите, сборы в дорогу, документы всякие – они очень торопились, собирались к вам приехать, но не получилось. Вот потому-то они просили меня нанести вам визит и всё-всё объяснить.

Родители Олечки растерянно смотрели на Сергея.

–Но как же так? Без родительского благословения? Даже не заехала, не сообщила? И письма не написала? – горестно повторяли они. Сережке стало невыносимо жаль стариков, хотелось броситься к ним, обнять, расцеловать и признаться во всём. Вместо этого он подчёркнуто бесстрастно пожал плечами:

–Она не могла, я же говорю, очень торопилась. Но у меня есть карточка, – он достал бумажник. Там хранились фотографии: на одной была снята Олечка с годовалым сыном. Они схватили карточку и стали жадно разглядывать. У матушки опять полились слёзы. Сергей вынул пятьсот рублей, оставив себе минимум на дорогу до Эстляндии, – и ещё вот это. Олечка просила не гневаться и молиться за них.

Старики с недоумением смотрели на зеленоватую бумажку с портретом Петра Первого.

–Зачем? У нас всё есть, – равнодушно отодвинул деньги отец Иаков, – не нужно нам.

–Отец Иаков, дочь от всего сердца это шлёт вам. Видели бы вы, как она переживала, что пока может прислать лишь такую малость! – он покачал головой, неуверенно посмотрел на Шурку, – прошу простить великодушно, но нам пора на поезд и ещё билеты покупать...

Матушка Глафира встрепенулась:

–Куда же вы? И чаю не выпив? – засуетилась она.

–И правда, Сергей Степанович, куда вы торопитесь? Только приехали и сразу уезжать. Так не годится. Какие такие у вас срочные дела?

Сергею очень не хотелось уезжать отсюда, и он подумал, что если они побудут до завтра среди родных, это не сильно им с Шуркой навредит. Ну не станет же он младенцем за ночь? Шурка подошла, взяла его за руку.

–Останемся? До завтра? Да? – и заглянула ему в глаза.

–Останемся, – с превеликим удовольствием сдался он.

–Вот и славно, – обрадовался отец Иаков. – У нас яблоки, мёд свежий, недавно качали. Любишь мёд-то? – спросил он Шурку.

–Люблю, – кивнула она, – у тебя пчёлы живут?

–Живут. За домом три улья стоят. Хочешь посмотреть?

–А можно? – оживилась Шурка.

–Можно. Вот сейчас бабушка Глаша пойдёт в огород травку всякую к столу собрать, ты с нею и пойди.

Матушка Глафира дала Шурке корзинку, и они вместе вышли. Отец Иаков проводил их тревожным взглядом, потом шагнул к Сергею:

–Ну-с, сударь, а теперь скажите, что из вашего повествования было правдой? Быстро говорите, пока жена не вернулась.

Сергей растерялся. Ему-то казалось, что сочинил он правдоподобную историю. Оказалось, нет. Он молчал, отвернувшись к окну.

–Что же вы молчите? Неужели ни слова правды? Что с Олечкой? Жива она? – голос отца Иакова дрогнул.

Сергей повернулся, взглянул в красные от невыплаканных слёз глаза старика.

–Боюсь, батюшка, вы не сможете мне поверить, потому что я и сам ещё до конца не уверился в настоящем. Но одно скажу сразу: Олечка жива и, я думаю, счастлива.

Старик перевёл дыхание, перекрестился на образа, что-то пошептал неслышно. Повернулся к Сергею:

–Говорите! Бог даст, пойму вас.

–Вы, батюшка, священник, в Бога милосердного веруете...

–И в Отца и Сына и Святаго Духа... в милосердие и кротость Его...

–И паству наставляете словом Божием по воскресеньям?

–А как же? И не только по воскресеньям.

–А проповеди свои записываете? Обдумываете их, сочиняете. Потом берёте листочек и пишете, так? Так. А скажите, сразу набело пишете, или черновики имеются?

–Не пойму что-то я ваших, сударь, вопросов.

–Сейчас объясню. Но прежде ответьте: выкидываете черновики или бережно собираете их?

–Кто ж черновики собирает? Они потому и зовутся черновиками, что их набело переписать надобно и за ненужностью в печи сжечь.

–То, что я сейчас скажу, возможно, покажется вам богохульством. Но не спешите отрицать. А что если Господь создал не один мир? Если он сотворил своё чудо, да что-то Ему не понравилось? А попросту черновик получился. И решил Он всё переделать?

– "Кого миловать, помилую; кого жалеть, пожалею"

–Вот-вот! А куда деть тех, кого Он уже оживил своим Божественным дыханием?

Отец Иаков с жалостью смотрел на несчастного, окончательно запутавшегося в своих вопросах и предположениях. Ему было жаль его, он вызывал сочувствие, потому что (отец Иаков ясно видел это) прошёл он через множество мук и страданий. Сергей замолчал, мгновение не сводил неподвижного взгляда с хорошенького мальчика на фотографии.

–Да, трудно поверить в то, о чём я говорю. Я и сам... Но вот, смотрите, – он достал деньги Вацлава и протянул их священнику. Тот взял, повертел и недоумённо взглянул, – вы на год выпуска посмотрите.

Отец Иаков всмотрелся, ахнул, ещё раз посмотрел и с презрением отбросил бумажки от себя:

–Вы фальшивомонетчик?!

–Ну что вы, батюшка! Какой фальшивомонетчик станет рисовать деньги выпуска ещё несуществующего года? Это настоящие деньги. Вот смотрите: эта бумажка выпущена в 1911 году. В будущем сентябре некто Богров сделает своё чёрное дело: убьёт Столыпина...

–Что вы! Господь с вами! – священник перекрестился.

–А вот эта денежка с Екатериной Второй – сторублевая бумажка – появилась позже, уже в 1914 году. Это год начала Мировой войны, долгой и тяжёлой. Потом будет революция и гражданская война. Многие погибнут, – тут его голос дрогнул, но он взял себя в руки, – всё это Ольга Яковлевна пережила вместе с мужем и сыном. Смотрите, вот фотография 1917 года. Узнаёте дочь?

Старик дрожащей рукой взял снимок. Олечка в шапочке, тесно облегающей голову, кокетливо склонилась к плечу исхудавшего Палена, восьмилетний Серёжа скорчил гримаску в объектив. На обороте Андрей Монастырский написал: "Застывшее во времени мгновение. Петроград, 1917 год"

–Петроград? – поднял глаза на Сергея отец Иаков.

–Это Петербург, потом, как война началась, его переименовали в Петроград – так ближе к русскому языку. Но это ещё не всё. Смотрите, – он протянул следующий снимок. С него, обнявшись, смеялись Олечка и её взрослый сын. На обороте рукою Андрея было: "С днём рождения! Ленинград, 1930 год".

–Ленинград?

–После смерти Ленина Петроград стал носить его имя, – не вдаваясь в подробности, объяснил Сергей. – Жизнь была отвратительна и интересна до невозможности. Церкви закрывались, священников... Ладно, не будем об этом. Просто поверьте мне. Она ушла в мир радостный и счастливый.

–Она погибла? – глухо проговорил отец Иаков.

–Да нет же! Я же вам говорю, она ушла, как если бы через порог перешагнула, туда. Там светло, радостно и там человек, которого она любит. Смотрите, – он достал снимок, который стащил из Кириного альбома. Отец Иаков осторожно взял снимок: его дочь – истинная правда! – была безмерно, безгранично счастлива. Это читалось в блеске ярких глаз, в уверенной улыбке, она прямо-таки купалась в нежном взгляде красавца, стоящего рядом. Отец Иаков перевернул снимок, на обратной стороне никаких надписей не было.

–Хорошо, допустим, я вам поверю, но откуда вы всё это знаете: 1917, 1930 – это же невозможно?!

–Невозможно, – согласился Сергей, вздыхая и доставая ещё один снимок, – полароидный, – это 1975 год. Узнаёте кого-нибудь?

Этот снимок две недели назад сделала Вика – соседка Киры по коммуналке. Получилась удачная фотография: обнимающий Киру и Шурочку смеющийся Серёжа – все трое у подъезда дома на Кировском проспекте, а за ними припаркованные жёлтые "жигули".

–Странная какая! – отец Иаков поковырял ногтем полароид, повертел его так и сяк, поднёс ближе к глазам, – узнаю ли я кого? Ну да, вот Шурочка. Постойте, Шурочка – девочка?! Зачем это?

–Шурочка моя сводная сестра. Мы с ней подумали и решили, что в костюме мальчика ей будет удобнее "путешествовать". На снимке её мать – Кира. И...

–И, погодите-ка, этот мужчина – ваш родственник? Нет, – он всмотрелся, – этого не может быть, но... я бы сказал, что это вы. И на тех снимках – там тоже вы? Ничего не понимаю... – он перебирал фотографии дрожащей рукой и чуть слышно бормотал: – вот она с внуком Серёженькой, а тут он уже подрос... Но родился-то он в прошлом году! А на снимке ему лет восемь... Я же вижу, это тот же ребёнок – это Серёженька. И всё это вы?!

–Вы не ошиблись. Это я. Когда мы с Шуркой попали сюда, со мною стали происходить изменения. Мы здесь всего несколько дней, и вы можете видеть разницу. Видите ли, я родился в марте 1909 года, и, боюсь, в один прекрасный момент...

–Это либо ложь, либо розыгрыш. Только зачем? Зачем вы хотите, чтобы мы поверили, будто младенец на руках у нашей дочери и вы – одно лицо? Вы хотите, чтобы мы поверили, будто вы наш внук?! Всё, что вы рассказали, невозможно. Господа литераторы сочиняют разные богомерзкие глупости. Однажды Олечка, из шалости, подсунула нам с Глашенькой сочинение господина Уэллса. Чтение его не доставило нам удовольствия. Но вы... вам-то зачем, вам зачем глумиться над стариками?!

–Всё, довольно, – Сергей решительно собрал фотографии. Он всего лишь хотел увидеть и успокоить одиноких стариков. А вышло всё наоборот, он только внёс смятение в их жизнь. Ему тяжело далось напускное хладнокровие, – будем считать, что свою миссию я выполнил: теперь вы знаете, что с вашей дочерью всё хорошо, она жива и здорова...

–Серёжа, там такие котятки! Смотри! – Шурочка с котёнком на руках влетела гостиную, – и ещё пчёлы! Жужжат! Я ничуточки не испугалась...

Она замолчала, почувствовав напряжение между взрослыми, и вопросительно посмотрела на Сергея. Тот нахмурился:

–Шурочка, мы сейчас уходим. Красивый котёнок, – он погладил полосатую спинку, – но ты снеси его маме-кошке, ведь он ещё совсем маленький. И сразу возвращайся. Думаю, мы ещё успеем на поезд.

Девочка кивнула и вышла.

–Вам, сударь, совсем незачем уходить. Вы согласились быть нашими гостями, рассказали о дочери, – старик сглотнул, – прошу покорно, не меняйте своего решения. Боюсь, жене я не смогу придумать правдивых объяснений, а лгать не приучен. Здоровье её оставляет желать лучшего, волнения ей противопоказаны. Потому ещё раз прошу, останьтесь.

–Хорошо, – вздохнул он, – ради покоя матушки Глафиры, мы останемся.

–Я иду в церковь, – старик изо всех сил старался быть любезным, – не хотите ли осмотреть храм?

Он не сказал: "Не хотите ли помолиться", но Сергей его понял и согласился.

Шурка давно уже спала. Она наелась мёда так, как никогда ещё не наедалась. Матушка Глафира испекла оладьи, и Шурка ела их, поливая мёдом и любуясь тягучей тонкой золотой ниточкой, стекающей с ложки. Потом она попробовала макать в мёд кусочки яблока – это ей тоже понравилось. Предложенное матушкой Глафирой молоко с мёдом она уже выпила чисто из вежливости, не желая обижать гостеприимную хозяйку.

А Сергею не спалось. Он провёл в церкви около часа. Не стал ходить и разглядывать убранство относительно новой церквушки. Построенная во второй половине 19 века, она была что называется "типовой" для своего времени. Приземистая, с золочёными крестами и звонницей, она скромно несла своё пятиглавие. Внутри пахло воском, ладаном и ещё чем-то обязательным для храма, но названия этому специфическому аромату Сергей не знал. Он прошёл в правый придел, там было сумрачно, и стояла скамья. Он присел на неё и задумался. Отец Иаков – дедушка – не поверил его рассказу. Ничего удивительного. Он и сам с трудом верил в то, что с ними произошло. Он почувствовал себя уставшим и совершенно разбитым. Меньше всего ему хотелось видеть холодный взгляд деда, отчуждённость и непонимание. Но, видимо, с этим придётся смириться. Он тяжело вздохнул. Повернул голову и встретился с ласковым, кротким взглядом прозрачных карих глаз Богородицы. "Помоги, Матушка!" – сорвалось у него, защипало глаза. Он часто заморгал, прогоняя набежавшие слёзы, и вздрогнул от звука благовестного колокола, зовущего к началу службы.

Теперь он лежал на пахнущей лавандой постели и смотрел, как бьётся внутри красненькой лампадки в ажурном воротничке хилый огонёк. Перед сном он побродил по комнате, потрогал книги, учебники. Это была комната его матери. Родители бережно хранили её старые гимназические учебники, исписанные тетрадки. На столике стояла стеклянная чернильница, возле неё – обкусанная ручка с засохшими чернилами на пёрышке. Он представил маму за этим столиком, склонившуюся к тетрадке, и чуть не заплакал. Да что же это такое?! Неужели он в самом деле впадает в детство – всё время на слёзы тянет? Он подошёл к этажерке с учебниками. Взял самый "лохматый" – по русскому правописанию, он раскрылся на двадцатой странице. Там лежала закладка: кабинетный портрет Полди. Во фраке и с бабочкой, он смотрел таинственно и интригующе своими чёрными глазами. Внизу по косой округлым почерком написано: "...жизнь моя, вместе ль нам маяться?" и подпись: "В. Полди-Комаровский. Одесса, 1910 г." Если ориентироваться на дату, получается, этот снимок Полди подарил Олечке через год после их разрыва. И мама взяла его и хранила, пряча от всех. Закусив губу, смотрел он на фотографию с модной блоковской строчкой и ловил себя на том, что в сердце тихой сапой просочилась жалость к этому красивому, но, в сущности, одинокому человеку, так и не сумевшему свить своё гнездо.

Старики Матвеевы тоже не спали. Матушка Глафира думала о дочери и слушала, как тяжело вздыхает отец Иаков.

–Ну что ты всё вздыхаешь, Яшенька? – наконец не выдержала она, – болит что или думы тяжкие?

–Душа болит, Глашенька, и думы тяжкие, – он ещё раз вздохнул, – как там Олечка наша?

–Бог даст, всё наладится...

–Бог даст... Хочу у Сергея Степановича снимок выпросить, тот, где Олечка с сыном. Как думаешь, даст?

–Отдаст, Яшенька, отдаст. Он, этот Сергей Степанович, добрый. Видел, как с сестрицей своей обходится?

–Он, Глашенька, говорил, что через несколько лет плохо у нас тут будет. Война, беспорядки... Говорил, что уезжать надобно.

–Да откуда ему знать-то? – удивилась Глафира.

–Знает... О нас с тобой беспокоится.

–Бросить всё? И куда податься? Может, к Олечке – в Америку эту?

–Где она, эта её Америка? А хорошо бы хоть разок увидать Олечку! Хоть разок...

–Гостинец внуку Серёженьке передать бы!

Отец Иаков хмыкнул:

–Ты завтра гостям на дорогу сготовь чего вкусненького. А я им баночку мёда, орехов да яблок соберу. Мёд-то не только Шурочке понравился, вон и Сергей уплетал за обе щеки.

–Хороший он, Сергей-то, ласковый, уважительный. Говорит мне давеча, мол, давайте, бабушка, водички вам натаскаю да дров наколю. А Шурочка всё бегала да полешки укладывала. Знаешь, Яшенька, странные истории она говорила. Про машины с крыльями, которые летают...

–Так то аэропланы. Видел я в Одессе, как Уточкин летал.

–Ты погоди. Она про поезда подземные говорила, как они там быстро-быстро по рельсам бегают. А ещё будто ящик такой в комнате стоит, а в нём живые картины показывают. Придумает же!

–Да... Чудны дела твои, Господи!

Можно было, конечно, ехать в пассажирском поезде – всё-таки дешевле, но Серёжа решил, что не стоит экономить на дальней дороге, лучше пусть будет подороже, но зато со спальными местами. Шурка в полном восторге щурилась на сверкающие медные ручки, смотрелась в зеркало на двери купе и сразу заявила, что спать будет на верхней полке, где уже постелили постель. Они поставили свой багаж под нижнюю полку, определили под столик корзинку с пирожками да яблоками и вышли на перрон к провожавшим их старикам Матвеевым.

Матушка Глафира расчувствовалась, обняла Шурочку, расцеловала и перекрестила. Двинулась было к Сергею, но оробела и замерла с протянутыми руками. Он подхватил её сухонькие ручки и поцеловал – сначала одну, потом другую. Тогда она притянула его голову к себе и приложилась ко лбу губами, потом перекрестила. Отец Иаков смотрел на них блестящими глазами и всё покашливал, а когда Сергей с Шуркой пошли в вагон, крестил их вслед и что-то шептал.