Текст книги "Час Ангела (СИ)"

Автор книги: Елена Тимофеева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 21 страниц)

Как завороженная, Соня разглядывала волшебное прозрачное оконце:

–Это чудо какое-то! "И вижу берег очарованный и очарованную даль...", – она подняла на Киру заблестевшие глаза, – но что же дальше будет, Кирочка?

–Не знаю. Знаю одно: мне надо найти дочь и мужа. И я чувствую, что это вот-вот случится.

–Кира, но ты говорила, что здесь крутится этот, как его, Вацлав. Он же не даст тебе жить спокойно.

–Ничего, пусть крутится, – она секунду подумала и мстительно добавила, – да я на него господина Артена напущу. Тогда узнает, как приставать!

Сказать, что Соня безоговорочно поверила Кире, было бы нельзя. Она выслушала девушку, и история показалась ей совершенно невозможной, особенно эти игры со временем. Ну кто, скажите, в здравом уме поверит, что можно перескочить через десятилетия и оказаться аж в 1975 году! А этот её рассказ о войнах и революциях? Какие могут быть революции?! Кто ж себе враг?! Вывод напрашивался вполне определённый: девочка ещё не выздоровела после болезни. И всё же кое-что было правдой, в этом Соня не сомневалась. Взять хотя бы историю её замужества. Да и появление надменной красавицы – матери Кириного мужа – говорит, что часть рассказа всё же правдива. И ещё сделала вывод добросердечная Софья Григорьевна: девочке нужна помощь.

Глава 6

Они проговорили всю ночь. К утру глаза Сони стали неудержимо слипаться и Кира, пожалев бедную женщину, которая изо всех сил боролась с собою, чтобы не заснуть прямо здесь на стуле возле стола с недопитым шампанским, закончила свой рассказ и отпустила беднягу спать. А у самой сна не было ни в одном глазу, наоборот, хотелось что-то делать, двигаться, выскочить на мороз, пробежаться по снегу. Лихорадочное ожидание встречи со Штефаном и дочерью вылилось в совершенно осязаемое нетерпение, не дававшее сидеть на месте. Недолго думая Кира оделась и вышла на улицу. Первое января нового года уже не просто наступило, оно сверкало и переливалось искрами нетронутого снега на огромном газоне подъездного круга. Холодные лучи замёрзшего солнца добавили розовато-оранжевых оттенков в искрящуюся снежную пыль. Деревья отбрасывали на снег тёмно-голубые тени, и казалось, весь холод концентрируется именно там, под зеленеющими в снегу лапами ёлок.

Она вдохнула полной грудью искрящийся воздух и засмеялась. Новый год! Он не может не принести радости! В такое дивное утро нельзя не верить, что всё-всё хорошее сбудется. Кира сердцем чувствовала, что и Шурочка, и Штефан где-то рядом и вот-вот наступит момент, когда они все встретятся. "Где бы вы сейчас ни были, мои дорогие, мои самые родные, я с вами. И пусть моя любовь убережёт вас и сохранит", – подумалось ей.

Не спеша она двинулась по накатанной санями дороге, прошла мимо гранитных обелисков у входа в усадьбу. Здесь высоченные ели ещё скрывали от низкого зимнего солнца свои глубокие тени и царили все оттенки синего цвета. Они вспыхивали и переливались холодными искрами. Задрав пушистый хвостик, пронеслась через дорогу серая белка и мгновенно вскарабкалась по стволу старой ёлки. От неожиданности Кира ойкнула, потом улыбнулась: ещё неизвестно, кто больше испугался – она или белка. Она вспомнила, как в той прошлой жизни Штефан подарил ей на Рождество изящную безделушку – пресс-папье, в хрустальной глубине которого брела к заснеженному домику девочка. Стоило потрясти это пресс-папье, как внутри начинал идти снег, он сыпался и сыпался, покрывая и домик, и деревья, и девочку. Сейчас Кира чувствовала себя этой крохотной потерянной девочкой, заточённой в прозрачный хрусталь.

–Вот ты где! – громкий голос разбудил тишину. Она резко обернулась. Вацлав. Только его здесь не хватало!

–Откуда ты взялся? – Кира оглянулась, надеясь увидеть хоть кого-то из работников усадьбы, ей не хотелось оставаться наедине с этим человеком. Там, в усадьбе, работники уже давно занимались своими делами, но здесь, на дороге, никого не было видно.

–Чего оглядываешься? – осклабился Вацлав, – боишься? Защитников ищешь?

–Что тебе нужно? – она пропустила его вопрос мимо ушей.

–Кирка, – он сменил тон на просительный, – помоги мне! Знаю, я неприятен тебе. А лучшее сказать, что мы оба друг друга не выносим...

–Это правда. Ты подлец и убийца! Думаешь, не знаю, из-за кого Викуся в реанимацию попала?

–Вот что ты болтаешь? Всё не так было. Да, был я в твоей комнате, и не один раз. Ты не забывай, где я работаю. У меня задание было, а Вика застала меня, когда я этот чёртов ящик хотел вскрыть. Я его ножом ковырял, забыл дверь закрыть, а она влетела и сразу начала кричать, что я вор. Потом в коридор выскочила. Я за ней – она и там орала. Соседи тут же повысовывались. Она к себе сунулась, думала на замок закрыться, но я успел ногу подставить. Всего-то хотел объяснить, что никакой я не вор. А она ножа испугалась – нож-то у меня в руке был. К окну кинулась, раму дёрнула и вскочила на подоконник. А рамы там, сама знаешь какие, ещё дореволюционные, прогнили давно. Вот она и вылетела вместе с Викусей. У меня только кусок подола от её платья в руках остался.

–Прямо ангел небесный, ни в чём не виноват, – съязвила Кира.

–Не ангел. Но и не демон, – огрызнулся Вацлав. -Я всю ночь в больнице у Вики был и потом ещё дежурил. А этот твой дружок – Сергей Степанович – заладил, мол, ты Викусю столкнул... Так бы и двинул гаду, да я стариков не бью.

–Да?! А Ниночка? Её ты, скажешь, тоже пальцем не трогал? – взвилась Кира.

–Ты о бабуле говоришь? Жаль бабулю, она хоть и строгая была, но любила меня. Там вообще гадость получилась. Тут виноват я, ох и виноват! Нечего было дядю Сашу слушать. Но, с другой стороны, как его не послушать? Он же мой начальник. Дядя Саша сказал, что у него есть препарат, который помогает у человека всё дознать. Укол делают – и всё: человек как бы спит с открытыми глазами и рассказывает. Он сказал, что это очень важно, для нашего дела важно – расспросить бабулю. А она ни в какую не хотела о тебе говорить. Вот он и вколол ей. Она всё и рассказала. А потом надо было отвезти её из Лисьего Носа назад в Ленинград. Но уже день наступил, соседи крутились бы рядом. Мы подумали и решили оставить её на даче. Привязали, чтобы она не упала – лекарство-то ещё действовало, она себя не осознавала и кто знает, куда потащилась бы. Мы решили, что я попозже, когда стемнеет, заеду и заберу бабулю. Но меня срочно командировали во Псков. Я сразу позвонил дяде Саше, и он сказал, что всё сам сделает. И не сделал.

–И опять ты не виноват. Какой хороший мальчик!

–Ладно тебе ёрничать! Я же признаю, виноват. Мне за это ещё на том свете отольётся. Но ты-то хоть понимаешь, где я служу? Там такие дела делаются! Кстати, твой Сергей Степаныч на дядю Сашу сердитую писульку написал. Думал, его можно этим напугать.

– Твой "дядя Саша" – мерзавец, он во время войны во Франции с фашистами сотрудничал, людей выдавал. Из-за него погибла жена Серёжи. Знаешь, сколько лет он искал твоего "дядю"?

–Ну и что с того? "С немцами сотрудничал"! Как же, накажут его! Ты что думаешь, дядя Саша во Францию тогда туристом ездил? Да он спецзадание выполнял. И, кстати, тебя оно касается, потому что связано было с твоим делом.

–То есть как это с моим делом? – не поняла Кира.

–А вот так. У нас тобой давным-давно занимаются. Думаешь, это только мы в Большом Доме историю твою изучали? Как же! Ещё до революции в спецотделе дело было заведено. Понятно? Потом кто-то не шибко умный сдал его в архив, но ближе к тридцатому году возобновили. С тех пор и ведут. У нас паранормальными явлениями разные серьёзные отделы ведают. Так что всё, что тебя и твоей семейки касается, – наблюдают и изучают. Ясно тебе?

–Мне-то ясно, что тебя, бедненького, по рукам-ногам связали, нож к горлу приставили и сказали: "Служи у нас, а не то..." Не хотел бы, так не служил. А ты добровольно и с радостью хвостом завилял, лишь бы выслужиться.

–Чёрт! Не получается у нас разговор, – он досадливо махнул рукой.

–Не получается, – согласилась Кира,– сегодня такой день красивый – Новый год. А ты портишь его!

– Сама всё портишь. Говорю же тебе, плохо мне здесь, не могу я всё время: "господин" да "госпожа". А ещё эти лошади кругом! Я их боюсь: спереди зайдёшь – укусить норовят, а сзади – так могут копытом приложить, что костей не соберёшь. А там, дома, без гаража моя "единичка", мои "Жигули" бедные стоят! Что от них за эти три с половиной месяца осталось?! А здесь: тому говори "ваше благородие", тому – "ваше высокоблагородие" – пойди разбери, кому как надо... Пойми, я к себе хочу, туда, где все товарищи! Где утром "Пионерская зорька" по радио и песню "Взвейтесь кострами, синие ночи!" поют. Где автомобили пусть и по плохим дорогам бегают, но не эти хвостатые твари с копытами.

–Ах-ах, как мне тебя жаль! Сейчас расплачусь. Ты же сам этого хотел. Вспомни, как мечтал лекарства, которых здесь нет, продавать больным людям. Что ж не продаёшь? Не получается мародёрствовать?

–Дура ты. Я с тобой по-хорошему, по-человечески, а ты... Мне тогда всё другим казалось, всё просто: привезу сюда то, чего здесь ещё нет, капитал сколочу и жить буду барином. Бабуля рассказывала, как они раньше жили. Хорошо жили, прадедушка во флоте служил, его уважали.

–Глупый ты, Вацек. Везде служить надо: и там – у вас, и здесь – у нас. А ты не служил, ты прислуживался – вот теперь и плачешь.

–Твой Сергей Степаныч обещал помочь.

–Серёжа? Серёжа договаривался с тобой? – не поверила Кира.

–А что ты удивляешься? Я ему обещал сказать, когда начнётся операция по вашему захвату, вот он за это и пообещал помощь. Ты что, забыла, как я прикрывал их: его и твою Шурку?

Кирины глаза сузились:

–Я помню! Я хорошо помню, как ты руки ему крутил и Шурочкой прикрывался.

–Ну ты совсем без понятия! Да если б я ею прикрывался, дядя Саша в неё попал бы! А он, гад, чуть не убил меня. Хотя мне и сейчас иногда кажется, что я не живой. Ведь тогда, в библиотеке, он трижды в меня попал. Трижды! Григорий Александрович говорил, что меня в подворотне совсем дохлого нашли, а потом оказалось, что я живой.

–Какой Григорий Александрович? Иванов?!

–Ну да. Это он нашёл меня и в больницу свёз. У меня же ничего не оказалось: ни денег, ни документов – всё твой замечательный Сергей Степаныч утащил. А он, Григорий Александрович, свои денежки заплатил, и потом ещё докторам давал, чтоб лечили лучше. Документы помог получить. Мне тогда в бреду всё бабуля виделась. Будто сидит рядом, за руку держит, ласково так смотрит и головой качает. А ещё она с Григорием Александровичем всё время ругалась.

–Очень даже может быть. А он, Григорий, знает, что ты его сына застрелил?

–Откуда ему знать, если тот ещё не родился? А может, знает? Я скоро совсем с ума сойду с этими вашими парадоксами: призраки среди людей болтаются, время обратно движется... Помоги мне, Кирка! Верни назад!

–Да не знаю я, как тебе помочь! – она досадливо поморщилась, – и как ты вернёшься? Ты же дядьку своего застрелил. У тебя репутация, мягко говоря, подмоченная. Да, нелегко тебе. Знаю, каково это – попасть не в своё время.

–Григорий Александрович говорил, что у тебя есть то, что может помочь вернуться. В том ящике, который я открыть хотел.

–Ты бы меньше слушал господина Иванова. С дядькой ты хорошо знаком был, а подлым характером его сынок в батюшку пошёл.

Они довольно далеко отошли от усадьбы. Здесь уже и намёка не было на парковые посадки: настоящий густой лес, весь укутанный нетронутым снегом.

–Господи! Ты только посмотри! – он вытаращился на невесть откуда взявшийся туман. Кира с изумлением увидела, как из искрящегося радужным сиянием воздуха выткались сначала головы, а потом корпус и ноги двух белоснежных лошадок с роскошными гривами и хвостами. Они везли сверкающую лаком белую карету с зажженными фонарями. Лёгкий перезвон колокольчиков сопровождал бесшумный шаг лошадей. Кучер в серебристой ливрее и белом цилиндре остановил карету возле оцепеневших Киры и Вацлава. Резная дверца распахнулась и показалась хорошенькая барышня в платье с глубоким декольте, с высокой причёской из пудреных волос, украшенных живыми(!) цветами.

–Ах, вот и вы, сударыня! Поднимайтесь к нам! Вы, наверное, замёрзли? – барышня мило улыбалась и не забывала обмахиваться расписным веером, хотя на морозе ей при таком декольте явно не могло быть жарко. – Ну что же вы? Заходите!

И Кира, оглянувшись на остолбеневшего Вацлава, забралась в карету.

–А как же я? – обиженно заглянул внутрь Вацлав, – возьмите меня с собой!

–Нет-нет, мы без вас. Возвращайтесь назад, сударь, – приказала барышня и кивнула кучеру, чтобы трогал. Карета плавно покатилась, оставляя позади раздосадованного Вацлава Иванова.

Внутри было тепло, в хрустальных вазочках по углам кареты стояли цветы, и пахло свежестью. Кроме очаровательной барышни в бледно-сиреневом атласном платье, в карете оказалась ещё одна красавица в светло-розовом туалете. Они улыбались и переглядывались так, словно совершили какую-то хитрую проделку.

–Лизонька, наша гостья заскучала, – посмотрела на соседку в розовом барышня постарше.

–О, нет! Мы не дадим скучать! Правда, Полина? – та кивнула в ответ.– Сударыня, ваше вчерашнее пение было превосходным. Даже мы с княжной Полиной не могли бы спеть лучше. А ведь этот романс написан для нас.

–Для вас? – глупо переспросила Кира, – но как же...

–Все молодые господа, особенно офицеры, обожают его. А один инженерный офицер так просто замирает, когда мы это поём. Правда, Лизонька? – и она лукаво посмотрела на покрасневшую подругу.

–А вот и нет. Это твой граф Томский хочет, чтобы мы пели, – надула губы черноглазая Лиза, – и всегда-всегда жалуется бабушке на твои капризы.

–А вы знаете, сударыня, Лизонька скоро выходит замуж за князя Елецкого.

–Поздравляю! Он очень достойный молодой человек, – отозвалась Кира и незаметно ущипнула себя за руку – не спит ли? Рука заболела, значит, она не спит.

–Вот видишь, все знают, что князь Елецкий – отличная партия, – кивнула Полина. – Для простой графской воспитанницы он чудо как хорош.

–Постойте, – встрепенулась Кира, – так не может быть. Если вы, Лизонька, воспитанница графини, то не можете быть невестой князя Елецкого.

–Это почему же? – сделали круглые глаза обе девушки.

–У Пушкина нет князя Елецкого, он есть только в опере Чайковского. И если Лизонька воспитанница старой графини, значит, речь идёт о повести Пушкина, потому что в опере она её внучка.

–Ах, вот вы о чём, – засмеялись обе красавицы. – Какие пустяки! Подумаешь, нет у господина Пушкина или у господина Чайковского. Мало ли где чего нет! Может, вы, сударыня, хотите, чтобы всё точно, как в опере было и Лизонька топились бы в Зимней канавке?

–О нет, я вовсе так не хочу, – запротестовала Кира. – Пусть уж лучше всё перемешается, и Лизонька выйдет замуж за Елецкого, а безумный Германн так и сидит в своём доме скорби.

–Я не согласна, – тут же заявила Лиза, – Германн – бедный и несчастный, и он мне нравится. Пусть он лучше выиграет свои дурацкие деньги и женится на какой-нибудь немочке. Я пойду за князя Елецкого, а Полина – за графа Томского. Так пойдёт?

–Конечно, так лучше, Лизонька. Но я всё равно не прощу твоего коварного кокетства с графом Павлом на балу. Вспомни, как ты с ним мазурку отплясывала. Бедный князь Елецкий аж пожелтел от переживаний.

–И ничего не пожелтел. Он тогда ещё вздумал объясниться. Нашел место, где о серьёзных вещах говорят! – они опять спорили и трещали, как сороки.

Кира выглянула в окно: мимо проплывал дом Паленов. Какое-то время она оторопело смотрела на уходящую назад постройку, потом встрепенулась:

–Подождите, пожалуйста, подождите! – почти закричала она. Барышни разом замолчали и уставились на неё. – Остановите карету, я здесь выйду!

–Вы уверены, что хотите выйти именно здесь? Там, дальше, есть много чего интересного, и, возможно, именно там вас ждёт счастье. И всё-таки хотите выйти?

–Да, да, скорее, пожалуйста, остановите лошадей!

Полина кивнула и постучала кучеру. Тот свесился к окошку кареты.

–Останови здесь, – приказала девушка, и лошади стали. – Мы хотели бы ещё покататься с вами, но, видимо, вы торопитесь. Что ж, в другой раз!

–Но вы точно здесь хотите выйти? – Лиза пытливо всматривалась в Киру.

–Да, да!

–Ну что ж, так тому и быть. Вы сами это место выбрали. Были рады с вами познакомиться, – Лиза улыбнулась, – и не пугайтесь, если случится опере перепутаться с книжкой. Нам так даже интереснее. Да и в жизни всё часто перепутано так, что не сразу распутаешь. Уж вы-то это знаете!

Кира смотрела, как растворяется в сверкающем туманном облаке карета. Вот серебристый перезвон колокольчика совсем стих. Она вздохнула и побрела к дому Паленов. Взглянула на часики: третий час! Казалось, только что было раннее утро, да и в карете проехала всего ничего, а день подошёл к концу, смеркаться начало. И опять снег пошел. Глухой топот копыт заставил её обернуться. Призрачный всадник или ещё одна призрачная карета? Не довольно ли на сегодня странных встреч?

Всадник вылетел из-за поворота, он гнал своего серого першерона прямо на Киру. Она отскочила в сторону:

–Осторожнее! Нельзя же так! – вырвалось у неё.

Всадник пронесся мимо и вдруг резко осадил лошадь, спрыгнул на землю и двинулся к Кире:

–Не может быть! – услышала она, – Кира?!

Она смотрела в улыбающееся лицо и не верила своим глазам:

–Серёжа! – кинулась к нему, – это ты! Боже мой! Где Шурочка?

Она обнимала, тормошила его и повторяла:

–Шурочка? Где она? Да говори же, наконец!

–Здесь она, здесь со мною на мызе. Успокойся! Ты меня совсем задёргала.

–Пойдём к ней! Скорее пойдём! – она дёргала и тащила его за рукав полушубка.

–Подожди, рукав оторвёшь, – он высвободил из её рук рукав. – Лучше я приведу её сюда.

–Но почему? Пойдём вместе, – настаивала Кира.

–Кирка, подожди, – опять остановил он её, – ты подумала, как представишься на мызе? Назовёшься мамой Шурочки? Девочки, которой восьмой год пошёл?

Кира молчала. Она только сейчас разглядела, насколько изменился Сергей. Неожиданно ей стало страшно. А вдруг он не настоящий, вдруг он тоже... неживой – призрак, как те очаровательные барышни в белой карете? Закусив губу, она сделала шаг назад.

–Ты чего? – удивился Сергей, – что ты так меня разглядываешь?

–Я не знаю, ты ли это? Только что здесь проехала белая карета с кем-то, кто никак не может существовать. Разве что только во сне или в воображении. Но они были, и они говорили со мною. А теперь ты... Ты стал другим. Ты не тот Серёжа, с которым я встретилась недавно в Ленинграде.

–Тебя смущает мой вид, – догадался он. – Вспомни, мы с тобой тогда боялись, что оказавшись в 1910 году, я начну стремительно молодеть и превращусь в младенца из-за того, что родился годом ранее. Так поначалу и было, каждая неделя сбрасывала с меня десятки лет. Знала бы ты, как я торопился привезти Шурочку сюда, к её дедушке и бабушке, к её отцу, наконец. Боялся, что не успею. Успел. Да и "омолаживание" моё, к счастью, прекратилось. Понятно?

–Понятно. Сейчас тебе не дашь больше двадцати двух, – она говорила вроде бы спокойно, но взгляд всё ещё был настороженный. Сергей заметил это и поморщился.

–Слушай, какие тебе нужны доказательства? Живой я, живой! Вот смотри... – он достал перочинный ножик из кармана полушубка, открыл маленькое лезвие и с размаху полоснул по ладони. Кровь тут же раскрасила чистый снег, – теперь веришь? У призраков есть кровь? Она может вот так капать с пальцев?

–Не знаю, – она смотрела, как он прижимает снег к ране, – я никогда их не резала ножиками. Дай руку!

Он протянул кровоточащую ладонь. Кира осторожно прикоснулась, видимо, всё ещё опасалась его, но потом крепче взяла за руку. На секунду прикрыла глаза, принимая его боль на себя, вздохнула и отпустила.

–Всё! Посмотри! – и улыбнулась: Серёжка не был призраком, он живой, живой по-настоящему.

–Ух ты! Ловко! Ни следа не осталось, – он восхищённо глянул на Киру, – ну теперь давай думать, как нам тебя представить тамошним обитателям. Нет, не стану ничего сочинять, просто скажу – знакомая.

–Как же вы жили всё это время?

–Я всё-всё тебе расскажу, только позже. Да, чуть не забыл! Меня зовут Николай Львович Тузенбах...

–Кто-кто? Тузенбах? – прыснула Кира.

–И нечего смеяться, – Серёжа сделал вид, что обиделся, – такое литературное имя досталось. Так вот: Тузенбах. Запомнила? И здесь мы с сестрой дожидаемся доктора, чтобы он её посмотрел...

–Зачем доктор?! Шурочка больна? – всполошилась Кира.

–Нет, теперь всё хорошо. Но раньше... Погоди, скоро всё узнаешь. А доктор нам нужен был как предлог, чтобы здесь быть. Я ведь служу тут сторожем, – похвастался он, – это господин Артен предложил.

–Артен? Он предложил тебе остаться здесь? Вот умница!

–Он замечательный человек! И инженер толковый, в шахматы отлично играет.

–Как ты его расхваливаешь! – улыбнулась Кира, – а тебе не показалось его лицо знакомым?

–Конечно, показалось. Он похож на того типа на фото, что мама бережно хранила и от отца прятала. Ты ещё мне его показывала в альбоме, помнишь?

–Ещё как помню! – она хитро усмехнулась, – значит, к тебе он хорошо относится?

–Очень хорошо. Слушай, мне надо Томаса отвести в конюшню. Ты постой тут, за ёлкой, а я Шурку приведу, – он повёл першерона к воротам, оставив Киру в нетерпении переминаться с ноги на ногу в ожидании дочери. Снег повалил настолько густой, что в десяти шагах всё терялось в белой пелене.

Минут через десять ворота мызы отворились. Лошадка с мохнатыми ногами вывезла большие сани, за кучера был Серёжа. За его высокой фигурой Кира не сразу разглядела седока. А когда разглядела, рванулась навстречу и услыхала, как Серёжа говорит Шурочке:

–Ты только посмотри, какая Снегурочка там пряталась!

Девочка повернула голову в сторону, куда указывал Сергей, присмотрелась и, вдруг взвизгнув, кубарем слетела с саней и, путаясь в длинной шубе, понеслась к матери. Она налетела на Киру со всего размаха, опрокинула её в сугроб. Они обнимались и хохотали, валяясь в снегу. Кира всё пыталась разглядеть лицо девочки, но у неё никак не получалось, потому что Шурка зарылась носом ей в воротник и не желала отпускать.

–Дамы, а вы не хотите вылезти из сугроба? Скоро вас совсем засыплет, – он поднял за ремень на шубке Шурочку, потом поставил на ноги Киру, – садитесь в сани. Мне разрешили немного покатать Шурку, – он обтряхнул с ребёнка снег, то же проделал с Кирой, усадил их в сани и прикрыл какой-то тяжёлой шкурой.

Кира теребила дочку, что-то спрашивала и сама же отвечала. За всё это время Шурка, ласкаясь к матери, не сказала ни слова.

–Шурочка, что же ты молчишь? – прижимая к себе дочь и радуясь её румяным щекам, спросила Кира. Девочка потянула её ближе к себе и даже не сказала, а, скорее, просипела прерывающимся голосом:

–Ты теперь не уйдёшь?

–Ни за что! – поцеловала в холодную щёчку и озабоченно спросила: – но почему у тебя такой голос? Ты простудилась?

Шурка помотала головой, а Серёжа обернулся к ним:

–Кира, мы об этом позже поговорим, – и тронул вожжами лошадь. Та двинулась медленным шагом в сторону Большой усадьбы, – сейчас мы тебя подвезём, а потом с Шуркой вернёмся на мызу.

–И не подумаю оставаться, – возразила Кира, её страшно обеспокоило Шуркино молчание, – только покажусь Соне и с вами назад. Как ты мог подумать, что я теперь отпущу Шурочку? Во-первых, ты обещал мне всё-всё рассказать, а во-вторых, я должна вам кое-что объяснить. Так что езжай в усадьбу, попьём чая с пирожными – Новый год всё-таки, а потом покатим на мызу. Там и переночуем.

Лошадка бодро побежала по дороге. Уже совсем стемнело, но от белизны снега и выкатившейся полной луны было всё видно, да и снег пошёл уже не стеной, а мелкими и медленными хлопьями. Ехать бы так и ехать, прижимая к себе Шурку. Что ещё нужно? Чего ещё не хватает? Кира горько усмехнулась: ясно же, кого не хватает. А как было бы хорошо втроём скользить в санях по искрящемуся снежному богатству! Она даже глаза зажмурила от удовольствия, представив эту сцену: её и Шурку обнимает Штефан, и они так уютно чувствуют себя в его руках.

Софья Григорьевна места себе не находила от беспокойства. Она проснулась поздно, время уже шло к обеду. Обычно она так долго не залёживалась, но сказалась усталость, волнения – вот и спала как младенец. Проснувшись, ещё повалялась на пуховой перине, потом заметила, что Киры в комнате нет. Решила, что та встала раньше и вышла пройтись. И тут Софья Григорьевна вспомнила историю, которую ей поведали. Совершенно невозможную историю, свидетельствующую лишь об одном – девушка больна и больна серьёзно. Эта мысль как-то сразу свела на нет хорошее новогоднее настроение, и Софья Григорьевна стала придумывать, к каким докторам надо обратиться, чтобы вылечить Киру.

Прошло время обеда, а Кира всё не появлялась. Уже стало смеркаться. Тогда Софья Григорьевна отправилась в господский дом, чтобы хоть там что-нибудь разузнать. Ничего не вышло. Дом был пуст: и хозяева, и гости – все отправились кататься в санях вдоль берега, причём прихватили с собой изрядное количество шампанского. Побродив по нарядным комнатам, среди слуг, занимавшихся подготовкой к позднему праздничному ужину и в очередной раз обидевшись на неверную приятельницу, искушавшую важностью её визита для обитателей поместья, Софья Григорьевна отправилась в Кавалерский дом. Вскоре появилась неутомимая Хельга и, к изумлению и негодованию Софьи Григорьевны, позвала её пообедать на кухне вместе с прислугой. Конечно, это предложение было гордо отвергнуто. Хельга не обиделась и, сбегав несколько раз в дом, притащила столько разных вкусностей, что их, наверное, хватило бы на роту солдат.

Когда уже совсем стемнело, заглянул приятный молодой человек, которого Софья Григорьевна заметила ещё вчера во время бала. Он извинился за вторжение, представился Вацлавом Борисовичем Ивановым – старым знакомым Киры Сергеевны – и поинтересовался, не вернулась ли она с прогулки. Софья Григорьевна пригласила его выпить с нею кофе (не сидеть же весь день одной!), но Вацлав Борисович отказался, сославшись на какие-то неотложные дела. И певица вновь осталась в одиночестве и жутко сердилась на Киру. Поэтому, когда стукнула входная дверь, она независимо выпрямилась и обижено уставилась в тёмное окно.

–Сонечка, прости, дорогая! Не получилось предупредить тебя, да и не думала я, что задержусь надолго, – раскрасневшаяся с мороза Кира подбежала к певице и обняла её, – смотри, с кем я пришла!

Софья Григорьевна не умела долго обижаться, к тому же любопытство – коварная вещь, и она удивлённо уставилась на Шурочку и Серёжу.

–Это мой давний друг Сергей Степанович Палёнов, – Серёжа поклонился, он уже научился кланяться так, как здесь принято. – А это Шурочка – моя дочь.

Шурочка тоже изобразила что-то вроде книксена. Привставшая было Софья Григорьевна плюхнулась обратно в кресло и с испугом посмотрела на Киру. Та не сводила счастливых глаз с хорошенькой девочки в кроличьей шубке и шапочке.

–Я... я рада, – растерянно пробормотала певица, – очень рада.

–Раздевайтесь, сейчас будем чай пить, – сияла Кира улыбкой. Она постоянно поглядывала на Шурочку: никак не могла на неё наглядеться. Ей казалось, что Шурочка если и не выросла, то как-то повзрослела. У девочки появилось новое выражение: она пытливо, без улыбки, как-то не по-детски, вглядывалась в лица людей, и от этого её взгляда у Киры сжималось сердце. Она понимала, сколько всего пришлось пережить ребёнку за эти месяцы, и была бесконечно тронута той заботой, которой окружил Серёжа её девочку. – Смотри, Шурочка, твоя любимая "картошка", а в эклерах – заварной крем – всё, как ты любишь.

Кира усадила всех за стол, налила чая из недавно принесённого хлопотливой Хельгой самовара и с удовольствием любовалась тут же измазавшейся в сахарной пудре Шуркиной мордашкой. Взглянув на замурзанную Шурочку, Серёжа тоже приложился к эклерам, красовавшимся на столе, он-то всегда был сладкоежкой.

Пока пили чай, перебрасываясь лёгкими шутками, Софья Григорьевна в основном помалкивала. Ей было не просто не по себе от всего происходящего – Софья Григорьевна испугалась. Её по-настоящему испугало появление этой развесёлой компании. Если до этого момента, как она считала, проблема со здоровьем была у одной Киры, то теперь число больных утроилось. Или... А что "или"? Или следует признать: это она, Софья Григорьевна, сошла с ума. Но, с другой стороны, они, не считая тех фантастических вещей, о которых говорили, не производили впечатление душевнобольных. В общем, она запуталась. А ещё её поразил этот молодой человек, назвавшийся Сергеем. Она глаз с него не сводила. Наконец, не выдержала:

–Скажите, Сергей Степанович, вы случайно не родственник Витольда Полди-Комаровского? Простите, что интересуюсь, но сходство ваше поразительно. Он должен был дебютировать у нас, и мы уже репетировали "Кармен". Чудесный голос – лирический баритон – бархатного тембра, такого красавца Эскамильо ещё поискать надо было.

–Да? И что же с ним случилось? Не приняли в труппу? Провалился? – Кира лукаво глянула на Серёжу, тот сидел насупившись, как обычно, когда речь заходила о Полди.

–Нет, не провалился. Наши господа солисты взревновали к нему публику и не дали выступить. А Витольд – гордый человек, не стал настаивать и интриговать. Он бросил всё и уехал куда-то на юг.

–В Одессу он уехал, Сонечка. Там служит в оперном театре. Так ты его хорошо знала?

–Даже очень хорошо, – Софья Григорьевна порозовела, – он очень любезный молодой человек, и талантливый. А сходство ваше с ним, Сергей Степанович, удивительное. Вы мне показались его младшим братом – вот какое сходство!

Кира уже было открыла рот, чтобы перевести разговор на другую, более приятную для Сергея тему, как вдруг он, опустив глаза и пристально разглядывая чашку с чаем, обронил:

–Витольд Полди-Комаровский – мой отец.

Кира пристально посмотрела на Сергея. И в этом он изменился: раньше он никогда бы не признался, что Полди его отец, а теперь – пожалуйста. Софья Григорьевна решила, что ей послышалось:

–Как вы сказали? Кто он для вас?

Теперь Сергей поднял на певицу жгучие чёрные глаза:

–Это мой отец, – повторил он и пояснил: – мама не хотела, чтобы мы с ним встречались.

–Но... но вам уже так много лет! – воскликнула Софья Григорьевна. – А Витольд ещё так молод.

–Сонечка, – вмешалась Кира, – вспомни, что я тебе рассказывала. Серёжа в самом деле родился в 1909 году. Посмотри, и Шурочке идёт восьмой год, хотя мне здесь ещё и шестнадцати не исполнилось. Я не знаю, как это так получается, наверное, у учёных есть тому название, но видишь, мы все здесь. Понимаешь?

Софья Григорьевна, совершенно выбитая из колеи происходящим, только кивнула с жалким выражением лица.