Текст книги "Час Ангела (СИ)"

Автор книги: Елена Тимофеева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 21 страниц)

–Я могу предложить свои услуги, если вы, конечно, мне доверяете, – улыбнулся он.

В передней два раза тренькнул звонок.

–Это Софья Григорьевна, – с досадой проговорила Кира, – если б она на полчаса позже пришла, мы бы успели обо всём договориться.

–Так как, доверяете вы мне?

–Конечно, доверяю. Но сейчас я не могу передать вам шкатулку, Софья Григорьевна может её увидеть и тогда бесполезно сочинять о её пропаже. Пойду спрячу.

Софья Григорьевна очень удивилась, застав в гостиной господина Иванова. Она рассчитывала ещё раз поговорить с Кирой до его появления. Пришлось отложить разговор на более удачное время. Во время обеда говорили о новом короле Англии Георге, о строительстве Багдадской железной дороги, о недавней смерти графа Толстого, о новой постановке оперы "Кармен" – в общем, о всякой всячине. В середине обеда вихрем влетела в столовую Полина, на ходу сбрасывая шубку и разматывая молочного цвета кашемировую шаль.

–Добрый вечер всем! Кирочка, дорогая моя! Как же я рада, что ты с нами! Как получила телеграмму от Сонечки, так бросила всё – и вот я здесь, – она обняла и расцеловала племянницу, погрузив её в облако сладковатых духов. Потом обернулась к Григорию Александровичу, – и вы здесь! Как хорошо!

Он подошёл к её руке, Полина с удовольствием протянула ему надушенную ладошку. Именно такой – милой, добродушной, чуточку взбалмошной – помнила её Кира. "Неужели тётя все эти годы коварно мечтала о мести за безответную любовь?" – засомневалась Кира, глядя на смешливую очаровательную женщину. Что-то не верится. Она перевела взгляд на картину, занимавшую треть стены. Раньше она висела в гостиной, а теперь её перенесли сюда. Обе женщины: и Полина, и Софья Григорьевна были в вечерних туалетах. Полина приготовилась аккомпанировать, она придерживала на пюпитре ноты, с улыбкой глядя на Софью Григорьевну. А та что-то говорила подруге, улыбаясь ей в ответ. Никаких роковых надписей на нотах не было. Кира вздохнула с облегчением.

Потом они пили кофе в гостиной. Григорий Александрович был очень мил, шутил с дамами, вспоминал общих знакомых. Он кофе не пил, его угощали хорошо выдержанным коньяком. Он по-домашнему лениво откинулся в кресле, поглядывая на золотистый напиток в рюмке, пальцы правой руки беззвучно отстукивали какой-то мотив, который, видимо, звучал у него в голове. Кира не сводила глаз с крепких сильных пальцев, отстукивающих мелодию, ей даже показалось, что она узнаёт её. Глаза Киры стали слипаться – сказывалась усталость. Она повозилась, устраиваясь поудобнее в кресле, чувствуя, как наваливается дремота, совсем не хотелось подниматься и уходить из тёплой уютной гостиной. Голоса доносились как бы издалека и гулко отдавались внутри головы.

– Смотри, Полина, кажется, Кирочка засыпает. Бедняжка, как она только дошла до нас? – Софья Григорьевна участливо заглянула в лицо девушки.

–А я ей в кофе своих сердечных капель добавила. Пусть выспится. Совсем замучилась девочка.

–Ты бы поосторожнее с каплями, Полинушка. То, что тебе доктор прописал, может для неё отравой станет... Григорий Александрович, не сочтите за труд, помогите девочку перенести. Не хочется её тревожить лишний раз.

–Да какой же это труд? Она лёгонькая, хорошо, если веса два пуда набрала. Совсем ещё дитя.

–Ну, дитя не дитя, а всё-таки шестнадцатый год! – Полина строго глянула на старого приятеля, – так что не гусарствуй, Гришенька! Мы сейчас с Сонечкой постель разберём, а уж потом ты перенесёшь её.

Мимо прошуршали шёлком юбки, голоса замолкли. Мягкими неслышными шагами прошёлся по комнате Григорий Александрович, мурлыча себе под нос мелодию. Вот-вот, именно это он отстукивал на подлокотнике кресла. "Ты одессит, Гришка, а это значит..." – напевал Григорий Александрович. Неправильно, не Гришка, а Мишка: "Ты одессит, Мишка..." – хотела поправить его Кира, но совсем заснула и не проснулась даже, когда её, легко подняв на руки, Григорий Александрович перенёс в кровать. Полина с Софьей Григорьевной похлопотали, укрывая её и крестя на ночь, оставили гореть ночник и тихонько вышли. На сегодняшний вечер у них ещё предполагалось заехать в Камерный театр (спектакли шли там, несмотря на пост) и посмотреть на московскую диву Верочку Каралли в "Лебедином озере", потом где-нибудь поужинать в приличном месте в богемной компании.

Кире снился старый детский сон, тот самый, от которого она страшно плакала, а маменька приходила и ложилась рядом, гладила по голове, тихонько шептала что-то тихое и нежное и не уходила, пока маленькая дочь не успокоится. Плечистые великаны с волчьими мордами вместо лиц встали в оконном проёме, вот они бесшумно спрыгнули на паркет, скаля острые клыки, и медленно двинулись в её сторону. Кира укрылась с головой, она не хотела видеть, как приближаются чудовища, как лунный свет играет на блестящей шерсти, покрывающей их тела, как горят мёртвой зеленью не волчьи глаза. Но любопытство заставило преодолеть жуткий страх, и она приоткрыла глаза. Исчезли великаны-волки, вместо них в лунном луче уселась на задние лапы пушистая рыжая лисица, вот она повернула голову к Кире и та увидела, что это не лиса, точнее, не совсем лиса. Половина морды и вдоль хребта всё золотилось лисьей шерстью, а другая половина отливала седым волчьим мехом. Половина морды «улыбалась» этакой гигантской лисичкой-сестричкой, но другая половина скалилась смертельным оскалом волка. Мурашки поползли по коже. А волколис встал на толстые лапы и двинулся к сжавшейся в комочек Кире. Она ждала, внутренне цепенея от ужаса, что сейчас пахнёт гнилью из открытой пасти и в неё вцепятся острые зубы. И вдруг возмутилась: чего бояться? Это же всего лишь сон. Страшный детский сон. Но она-то давно не ребёнок! Так с какой стати надо укрываться с головой и зажмурившись трястись при виде призрачных чудовищ? Просто надо проснуться – и всё.

Но проснуться не получалось, она ворочалась, билась как рыбка, выброшенная на лёд, и чувствовала, что вновь вся цепенеет.

–Кира, проснись, – прошептал на ухо тихий голос, – проснись, ты должна проснуться! Не спи! Выпей кофе и проснись совсем! Тебе надо что-то вспомнить. Ты должна вспомнить.

–Да, маменька, да, я сейчас, – и вновь тяжёлая голова упала на подушку, – это из-за Полининых сонных капель, они не дают раскрыть глаза.

–Кирочка, нельзя спать. Открывай глаза, поднимайся, иначе заснёшь и больше не проснёшься. Заставь себя проснуться!

Она выпуталась из сбившейся простыни, спустила ноги на холодный пол, поёжилась – из открытой нараспашку форточки несло морозом, ветер задувал в комнату снежинки. Кира доползла до окна и стала под форточку, её тут же охватило холодом. Это подействовало, будто её окатили ледяной водой. Взгляд сфокусировался на большой чашке с чёрным кофе, от которого поднимался пар. Такую огромную красную чашку она видела в немецком журнале, который принёс как-то Серёжа. Он посмеивался над ними, потому что Кира и Шурочка внимательно разглядывали каждую страницу, сверкающую яркими красками, так, словно это были эрмитажные репродукции. Реклама кофе занимала целый разворот: шоколадного цвета густой напиток был налит в ярко-красную чашку, в зеркальной поверхности отражалось чьё-то довольное лицо, а вокруг чашки маслянисто блестели кофейные зёрна. Вот именно такая чашка сейчас стояла на столе. Откуда здесь только что сваренный кофе?! Стуча зубами от холода, она взяла в руки горячую чашку, глотнула и зашипела, ошпарив себе язык. В голове стало проясняться, она упорно стояла под ледяным ветром из форточки, чувствовала на лице покалывание от попадающих на кожу снежинок и глотала обжигающий сладкий кофе. Взглянула на часы, блестящие стрелочки показывали половину второго. А заснула она около шести вечера.

Она должна что-то вспомнить. Что? Тяжёлые мысли еле-еле ворочались в ещё больной голове. Что произошло вчера? Кира стала вспоминать поочерёдно все эпизоды вчерашнего дня. Приходила Софья Григорьевна с разговором, потом Григорий Александрович предлагал помощь, потом они обедали, и приехала Полина. Был чудесный вечер, но она заснула прямо в кресле. Григорий Александрович пел что-то знакомое, что-то неправильное. Они перенесли её сюда, уложили спать. Что же надо вспомнить?

Кира вновь начала перебирать в памяти незначительные события вчерашнего дня. Дурацкие капли всё ещё туманили голову. Полина слишком много влила их в её кофе. Григорий Александрович предупреждал, что надо остерегаться её. Кира это должна вспомнить? Надо быть осмотрительнее с тётушкой? Григорий Александрович предлагал спрятать у него шкатулку. Не хотелось бы делать этого, но, видимо, придётся. Григорий Александрович... Что он напевал? «Ты одессит, Мишка, а это значит...» Нет, он пел по-другому: «Ты одессит, Гришка...» Обычная песня из репертуара Леонида Утёсова... Как Утёсова?! Кира чуть не выронила чашку из разом ослабевших пальцев. Как Утёсова?! Ему сейчас только пятнадцать лет, они же одногодки! Мало того – оба мартовские! И песня эта написана во время войны – Великой Отечественной войны. Откуда Григорий Александрович может знать её?! У Киры побелело в глазах. Вот они, волколисы, подкрадываются... Бежать, немедленно. Но куда? Теперь её мозг лихорадочно работал, она должна придумать, куда сможет скрыться от этих волколисов.

Можно попробовать уехать. Куда? А если?.. Она знает, куда убежит от них. Только надо действовать немедленно. Кира не стала включать свет – собиралась почти на ощупь, неслышно проскользнула в переднюю. И замерла. Что она делает? Зачем бежать? Ей же удалось сложить в нужном порядке три странички "книжки", осталось правильно приладить последнюю. Каждый раз, когда она подбирала нужную последовательность страниц, вокруг неё что-то менялось. И была некая система в этих изменениях, и логика подсказывала, что она совсем близко подошла к окончательному варианту. Так зачем куда-то бежать? Надо всего лишь найти решение с последним листком.

Так же бесшумно Кира вернулась к себе, достала из саквояжа ящичек. Аккуратно выложила золотые листки и уставилась на них. Они тоже изменились! Первый листочек из золотого постепенно становился прозрачным, как тоненькое стёклышко, второй – был полупрозрачным с золотым отливом, третий и четвёртый оставались плотно золотыми. Почему это происходило, Кира не понимала. Может, это "книжка" разрушалась таким образом, потому что Кира нарушила запрет и вскрыла коробку? Или это был знак того, что она правильно сложила страницы? Некогда гадать, надо дело делать.

Как уже было не раз, от пристального разглядывания постоянно меняющихся узоров, её стало охватывать странное состояние, что-то вроде гипнотического транса. Она потрясла головой, открыла форточку и подставила лицо под холодный воздух. Это помогло.

Линии на страничках тянулись вверх, превращались в пунктир, вытягивались и скручивались. Ей показалось, что она уловила гармонию системы: вот, именно эта сторона должна прилегать к третьей странице. Она приложила листочек. В "книжке" что-то щёлкнуло, все странички намертво соединились и сложились гармошкой, при этом из четвёртого листка выпал ещё один – пятый – совершенно чистый лист. А этот куда приложить: в начало или в конец? И как определить, какой стороной надо его приставить, если на нём ничего нет?

Кира подумала, что иногда в книгах оставляли специально последнюю страницу чистой – без текста – для того, чтобы тот, кто читал, мог записать свои мысли, если они, конечно, у него появлялись, по поводу только что прочитанного.Может, владелец (или хозяин) этой "книжечки"предполагал записывать свои впечатления? Или, что больше похоже на правду, на пустую страничку надо занести продолжение истории? Пока Кира раздумывала, третья и четвёртая страницы стали прозрачными, она поднесла их к глазам. Там, словно в окошечке, открывалось нечто сияющее, радостное, серебристо-розовое, оно клубилось и переливалось перламутровыми бликами, от него не хотелось отводить глаза, хотелось смотреть, любоваться, восхищаться и пить это волшебное облако счастья. А то, что это было именно счастье, Кира не сомневалась. И она решилась: пусть у истории – её истории – будет продолжение, возможно, только ей доверено создать это самое продолжение. Ей – самой слабой, доверчивой, простодушной, беспомощной и нуждающейся в защите. Может, она вернёт или выстроит заново тот мир, который потеряла?

Приложила чистый золотой листок к прозрачным окошкам, внутри "книжечки" что-то тихонько и мелодично затренькало, он тут же прирос к страничкам. Она попробовала отцепить его, но он крепко держался. Тогда Кира спрятала "книжечку" в футляр и закрыла шкатулку. Что ж? Утро вечера мудренее. Она сделала свой выбор. Будет ли он правильным – время покажет. Хотелось наивно верить, что все недруги остались в других историях, на других страницах.

Глава 4

-Доброе утро, Кирочка, – Софья Григорьевна поставила на блюдце чашечку с недопитым кофе, зябко повела плечами, укутанными чёрной пуховой шалью, – что-то я мёрзну сегодня. Не разболеться бы!

–Доброе утро, Софья Григорьевна, – она присела рядом.

–Как спалось?

–Спасибо, Софья Григорьевна, как обычно.

–Кирочка, мы с тобой уже говорили об этом. Верно, ты забыла. Я прошу: не называй меня так длинно и скучно. Бедняжку Полину ты звала тётей, – она поднесла платочек к глазам, – но потом мы все решили, что не нужны нам эти церемонии. Ничего не изменилось за месяц после кончины Полинушки. Так что я прошу тебя по-прежнему называть меня Соней. Иначе я обижусь.

–Конечно, тётя Со..., конечно, Сонечка, – улыбнулась ей Кира.

Вот, значит, как! Месяц назад не стало Полины... В той, прежней, жизни это случилось в начале ноября. И это был 1911 год. Её захлестнула боль: Шурочка уже целый год без неё, и Штефан, и Серёжа!

–Как ты побледнела, Кирочка! Подожди, сейчас форточку открою, – засуетилась Софья Григорьевна.

–Ничего, Сонечка, сейчас пройдёт, – она уронила в ладони лицо. Софья Григорьевна погладила её по коротким волосам, вздохнула, покосившись на двойной портрет над диванчиком. В кудрявой багетной раме были изображены обе подруги: и Полина, и Софья Григорьевна. Они сидели за роялем вполоборота к зрителям, склонив головы друг к другу, и мягко улыбались своим мыслям, их обнажённые руки лежали на клавиатуре. Кто бы мог подумать, что всего месяц назад они с Полиной вот так, как на портрете, сидели за роялем и пели дуэт из "Пиковой дамы"? Она ласково провела рукой по серебристым Кириным волосам: бедная девочка, так много потерь!

–От Викентия письмо получила. Почти месяц шло из Америки! – адвокат Викентий Велле был старинным другом и поклонником певицы, он уехал за океан к брату, у которого в Нью-Йорке было открыто своё дело. – Требует, чтобы я ехала к нему...

–Конечно, Сонечка, поезжай. Но, ради Бога, только не на "Титанике"! Сонечка, дай мне слово, что на "Титанике" не поплывёшь!

–Какой ещё "Титаник"? О чём ты? Уж не та ли громадина, о которой газеты трубили? Да они его, кажется, только начали строить. Что ты, Кирочка, его не скоро спустят на воду. Нет, для нас уже готовы корабли попроще да подешевле. Но не хочется мне туда, в Америку эту. Что я там забыла? Среди индейцев этих? – она налила себе и Кире кофе из блестящего кофейника, гревшегося над спиртовкой, подсунула девушке ломтик французской булочки, масло, сыр. Та благодарно кивнула и стала намазывать масло на булку. – Меня, Кирочка, зовут в консерваторию, хотят, чтобы учила студентов пению.

–Это же замечательно, Сонечка!

–Я уже согласилась. Решила, этот сезон допою – и хватит. Неприлично же в моём возрасте Кармен изображать.

–Да какой возраст-то? Ты с Полиной одних лет, вы же вместе учились. Некоторые и до шестидесяти в опере поют.

–Ну да, и весь зал смеётся, когда уже безголосая толстая старая тётка изображает юную чахоточную Виолетту или Джильду в обтягивающих штанах. Нет, пусть меня лучше молодой да сильной запомнят. Я уже и директора предупредила, что пою последний сезон.

–А разве сейчас есть спектакли? Ведь пост идёт...

–Сейчас всё больше концерты... Кстати, меня пригласили в Ревель, хотят, чтобы в предрождественском концерте выступила. С удовольствием поеду, сто лет не была в Эстляндии. У меня там друзья есть интересные. Так что готовься, через недельку тронемся.

–Ты и меня с собой берёшь? – обрадовалась Кира.

–А как же иначе? – удивилась Софья Григорьевна, – ты же теперь на месте Полинушки. Теперь ты мой секретарь, – она помолчала, – как всё-таки удачно сложилось с этим твоим замужеством!

Кира вздрогнула и в изумлении уставилась на Софью Григорьевну, а та, не заметив её реакции, продолжила:

–То, что твоя мачеха глуповата, я ещё с гимназии помню. Верунчик никогда большим умом не отличалась, но Полину она обожала и делала всё так, как та ей приказывала. Не помню, рассказывала я тебе или нет, как мы все четверо в твоего папеньку влюбились. Чего только не придумывали, чтобы привлечь его внимание! Да где уж! Он никого, кроме своей Тонечки, видеть не видел. А когда та история в полку вышла, мы все наши безделушки заложили, да к деньгам, что за ваш одесский дом дали и добавили.

–Не мог папенька взять из полковой кассы, – старая обида за отца захлестнула Киру.

–Конечно, не мог. Тут и говорить не о чем. Знали мы, чьих это рук дело. Но доказать не могли. Ну его, мерзавца! Подумать только, недавно здесь был!

–Кто, господин Иванов?!

–Он, он, прохвост. В сентябре вдруг появился и опять Полине голову задурил. Уж я ли не уговаривала её бросить мерзавца! Так ведь, нет. Упрямая была твоя тётушка. Земля ей пухом! – она перекрестилась и внезапно призналась: – знала бы ты, как мы твоего папеньку обожали, к Тонечке ревновали. Мы тогда хитрость придумали: Верунчика к твоим приставили, чтобы помогала хозяйство вести да докладывала, как они живут-поживают.

–Как же это понимать, Сонечка? Вера Ивановна, значит, шпионила?

–Шпионила? Можно и так сказать, но мы хотели, чтобы хоть какая помощь Тонечке была. Она же совсем слабенькая была, тоненькая да беленькая, как ромашка полевая. Куда ей одной с хозяйством справиться? Вот Верунчик ей и помогала. А когда Сергей Петрович Тонечку потерял, мы все всполошились. Он тогда на себя стал не похож: бледный, худой, молчит, видеть никого не хотел, опять курить свою трубку начал. При Тонечке-то бросил – она запах табака не любила. Вот мы собрались все четверо и, посоветовавшись, решили, что Верунчик придумает что-нибудь жалостное и попросит папеньку твоего спасти-помочь ей. Он же шляхтич, рыцарь – даму, даже такую, как наш Верунчик, в беде не бросит. Так и случилось. Прикрыл Сергей Петрович своим именем выдуманные Верушкины страсти-мордасти. Отвлекли мы его тогда от мыслей дурных.

–Вот из-за чего папенька женился на ней!

–Вот именно, мы всю эту историю придумали для его же спасения. Только Верунчик совсем из ума выжила в этом вашем Каменецке. Что это ей стукнуло в голову тебя выдать замуж за господина Иванова?! Видела бы ты, как Полина разозлилась, когда письмо от Верунчика получила. Мы телеграмму отбили длиннющую с таким выговором, что у твоей мачехи уши неделю должны были от стыда гореть. Но ты к тому времени уже сбежала от них в Одессу. И хорошо, что там всё так кончилось удачно. Фиктивный брак – это серьёзный шаг. Не каждый решится на такое. А твой студент – просто молодец: раз – и готово. Я только не пойму, почему ты не хочешь имя его назвать.

Кира молчала, придумывая себе оправдание, потом подняла голову:

–Сонечка, мы с ним так договорились, что всё сохраним в тайне. У него своя жизнь, у меня – своя. Мы решили не мешать друг другу. Не сердись, ладно?

Софья Григорьевна пожала плечами: ладно, мол. А Кире на глаза попался пёстрый, весь в золотых виньетках календарь, висящий возле буфета. Она смотрела и не могла понять, то ли глаза её обманывают, то ли это чья-то шутка.

–Сонечка, – не выдержала она, – почему у нас здесь старый календарь висит?

–Где старый календарь? Этот? – недоумение отразилось в серых глазах певицы, – чем же он старый? Вот пройдёт ещё три недели, сменим на новый. А пока всё как должно быть – календарь на 1910 год. Какой же ещё?

У Киры побелело в глазах, шумом наполнились уши, и она опустилась на пол прямо возле стола.

Следующие два дня Софья Григорьевна, напуганная болезненным Кириным видом, категорически запретила ей выходить на улицу, уложила в кровать и вызвала доктора. Кира пыталась протестовать, объясняя, что совершенно здорова и не нуждается ни в каких докторах. Но Софья Григорьевна была непреклонна и зорко наблюдала за больной, когда та пила выписанные доктором укрепляющую микстуру и успокоительные капли. От укрепляющей микстуры у Киры появлялась изжога, а успокоительные капли дурманили голову, и всё время хотелось спать. На третий день Кира взбунтовалась и сказала, что если не выйдет сегодня на улицу, то объявит голодовку. Конечно, это был шуточный ультиматум, но он подействовал и Соня сняла «домашний арест» с Киры, позволив недолго погулять по Каменноостровскому проспекту, чем та с радостью тут же воспользовалась.

Зима давно устоялась, снега навалило так, что дворники не успевали расчищать тротуары, прохожие спешили по своим делам, то и дело оступаясь и попадая ногами в ботах в наметённые с двух сторон сугробы. Кира выскочила на волю и, жадно вдыхая чудесный морозный воздух, поспешила в сторону дома Циммермана, туда, где была квартира Паленов. Она решила во что бы то ни стало хоть что-нибудь разузнать о Штефане, даже если для этого ей придётся расспрашивать дворника. Пробежав мимо швейцара, она взлетела к знакомой двери и нажала на кнопку электрического звонка. Хорошенькая горничная в крахмальной наколке вопросительно уставилась на Киру:

–Что угодно-с, сударыня?

–Катюша?! -радостно воскликнула Кира и тут же сконфузилась – спокойнее надо быть, не стоит пугать людей своими вскриками. – Вас зовут Катюшей?

–Да, сударыня, – удивилась та, -но что вам угодно?

–Скажите, кого я могу видеть из господ?

–Дома только барыня Эльза Станиславовна. Но они не принимают-с.

–Ах, как жаль! А что молодой барин скоро будет?

–Это вы о Штефане Ивановиче спрашиваете-с? Так их нет в городе, они как с батюшкой своим уехали лечиться, так ещё и не вернулись. К Новому году должно возвратятся.

–Ах, как жаль, – повторила ещё раз Кира и собралась уже уходить, но в этот момент заурчал подъёмный механизм лифта, лязгнула металлическая дверь и на площадку впорхнула ещё одна Кирина знакомая – очаровательная Елизавета Максимовна Бех, вся обвешанная аккуратными свёртками. Она с любопытством взглянула на Киру и уже хотела было пройти мимо, но тут выражение лица её изменилось – она узнала девушку:

–Вы?! Не может быть! Какая неожиданность! – заулыбалась она приветливо, – простите, что не приглашаю. Я здесь всего лишь в гостях, а сегодня тётя Эльза не принимает.

–Да, я понимаю...

–Но мне бы так хотелось поболтать с вами! – она подумала и предложила: – а что если мы посидим в кондитерской? Тётя Эльза не одобряет всякие пирожные да конфеты, а я обожаю сладкое. Ну как, посидим за кофе?

–С удовольствием, – улыбнулась Кира.

–Вот и отлично. Катюша, возьми, пожалуйста, все эти покупки и положи в моей комнате. Я сама всё покажу тёте Эльзе, когда вернусь.

Она передала свёртки горничной:

–Пойдёмте скорее, а то тётя Эльза меня не отпустит, – и побежала вниз по лестнице.

На пересечении Карповки с проспектом в одном из доходных домов весь первый этаж занимала очередная "Французская кондитерская" с обязательными крахмальными снежно-белыми скатертями, с живыми цветами в хрустальных вазочках и умопомрачительными официантами. Девушки выбрали столик у окна с видом на тихую замёрзшую Карповку и сделали заказ.

–Ну рассказывайте, рассказывайте, как вы очутились в Петербурге? – блестящими от любопытства глазами Лиза смотрела на спутницу, – как уладилось ваше дело?

Кира молчала: знать бы ещё, какое дело и как оно уладилось?

–Да вот, видите, приехала к тёте в Петербург, а она, к несчастью, скончалась.

–Мне так жаль, – посочувствовала Лиза, трогая ложечкой пирожное с розовым кремом, и доверительно наклонилась к Кире, – знаете, с того сентября столько всего произошло... Дядя Йоганн до сих пор простить себе не может, что отпустил нас со Штефаном погостить у своего университетского друга в Одессу. Да и мне кажется, что все наши неприятности начались с того злополучного праздника в Аркадии.

–Правда? – Кира желала сейчас одного: чтобы Лиза всё-всё рассказала.

–Правда, правда. Вы, конечно, помните, как ваша подруга нас познакомила? Честно говоря, мне не очень-то тогда хотелось ехать к морю в компании этих развесёлых студентов и их подруг-курсисток. Но Штефан уговорил – он умеет уговорить человека. Вот и решил, что мы слишком чопорные в нашей столице и должны веселиться. Совсем, как в студенческом гимне: "Будем веселы, пока мы молоды!" И что? Из всей пёстрой компании более менее смирными были мы с вами. А потом это злосчастное происшествие... Как вспомню, как все закричали, когда увидели, что вы упали в воду, – прямо мурашки по коже бегут.

"Вот тебе и на! Оказывается, я упала в воду!" – подумала Кира. Только этого не хватало!

–Я тогда не нарочно, – пробормотала она.

–Ну конечно, не нарочно. Никто вас не обвиняет, – похлопала её по руке Лиза и подхватила с тарелки следующее пирожное, – как можно винить за то, что не понравилось болтать об анатомии в компании эмансипированных девиц с папиросами в зубах, да ещё и господа студенты расшумелись после выпитых напитков. Помню, как следила глазами за вами. Вы тогда ушли на волнолом, а дело шло к вечеру, и ветер поднялся – вот шляпку и унесло. Любая барышня бросилась бы доставать свою шляпку. И я тоже. Это же просто нелепая случайность, что вы поскользнулись и свалились в воду. Тогда все замерли с открытыми от испуга ртами. Только Штефан не растерялся. До сих пор перед глазами картина: он сломя голову несётся к волнолому, срывая на ходу с себя тужурку... Бедняжка, вас тогда так сильно побило об камни! Но Штефану удалось вас вытолкнуть из воды прямо в руки товарищей. А помните, как вас и его везли на извозчике в больницу?

–Совсем не помню, – покачала головой Кира.

–Ничего удивительного, вы же тогда почти без сознания были. А у Штефана оказалось сломано ребро. Это он ударился о камни, когда вас вытаскивал. Но он всё равно не захотел в больнице оставаться. Мы навещали вас. Ну и историю рассказали тогда вы! Это же какой произвол – заставлять человека выходить замуж насильно! И это в наше-то время! Что мы только не придумывали! Всё сочиняли, как вас из этой истории вытянуть. А помните, как я предложила вам написать объявление в газету, что, мол, желаете фиктивно выйти замуж для обретения свободы. Штефан только посмеялся над нашими прожектами.

–Посмеялся, да?

–Конечно, разве мужчины понимают наши трудности? Но он пообещал что-нибудь придумать. А потом мы вернулись в Петербург и тут-то всё и началось. Он заболел.

–Как заболел? – испугалась Кира.

–Да вот так: перестал разговаривать. Замолчал – и всё. Вот тогда его и повезли лечиться за границу. Тётя Эльза и дядя Йоганн увезли Штефана в Швейцарию. Но к Новому году они должны вернуться.

–Помогло лечение?

–Не знаю. Тётя Эльза раньше вернулась, но не хочет об этом говорить. Ничего, скоро сами всё увидим. А вы-то, вы как? Решилось ваше дело?

–Решилось. Нашёлся добрый человек. Так что теперь я не завишу от мачехи. Вот служу секретарём у Софьи Григорьевны Преображенской – это известная певица.

–Да, конечно, я знаю госпожу Преображенскую. Мы часто в театре бываем. Я очень рада за вас, – она взглянула на часики, – ой, тётя Эльза станет сердиться. Мне, к сожалению, пора.

Они очень по-доброму простились. Кира не спеша возвращалась домой, обдумывая всё, что услышала от разговорчивой Елизаветы Максимовны. Старый друг и просто очень хороший человек – Андрей Монастырский когда-то, наверное, сто лет назад, рассказывал, как он познакомился с Паленом во время вылазки студентов на пикник. Тогда какая-то девушка свалилась в воду следом за улетевшей шляпкой, а Штефан вытащил её. Получается, что этой девушкой была именно она, Кира. Он не только вытащил её из воды, но и придумал, как найти выход из сложного положения, в которое она угодила. Пален дал ей совет и предложил свою помощь? Но почему они разъехались? Там, в той жизни они любили друг друга. Этого не должно было случиться. Но случилось. Не трудно сообразить: из-за того, что брак их фиктивный и они договорились не докучать друг другу своим присутствием. А если она вышла замуж вовсе не за Палена? Почему она решила, что её обвенчали именно с Паленом? Кира похолодела. Тогда за кого? Первым делом надо найти брачное свидетельство, там будет всё написано. И ещё: Штефан болен. Что с ним? И с этим надо разобраться.

Пока Кира добиралась домой, она так замёрзла, что, взбегая по лестнице, мечтала лишь о горячем чае и огромном вязаном пуховом платке. Она уже сто раз с сожалением вспомнила меховые сапожки, которые носила в Ленинграде и шапку-ушанку из пёстрого кролика за двенадцать рублей. Пожалуй, на этих удобных деталях одежды все её сожаления по концу двадцатого века заканчивались. Она совсем не страдала из-за отсутствия некоторых тамошних удобств. Да, здесь не было метро, троллейбусов, автобусов, не пахло бензином от автомобилей. Ну и что? Зато были извозчики и конка – пусть передвигались они ужасно медленно, это её не раздражало, даже наоборот – нравилось. Видимо, ей, родившейся в девятнадцатом веке, всё-таки ближе было начало двадцатого века, чем его конец. А как Шурочка с Серёжей? Им-то тяжелее приспособиться к повседневной "старине". Кира вздохнула: скорее бы уже их найти.

Отогревшись за огромной чашкой чая и замотавшись в серенький шерстяной платок, Кира полезла в свой дорожный саквояж. Документов в нём не оказалось. Она ещё раз перерыла вещи, вынимая и раскладывая их на кровати, но никаких бумаг не нашла. Оставалось лишь одно место, где могли храниться её документы – маменькин сундучок. Как обычно, тихо звякнув, откинулась крышка, и Кира изумлённо уставилась в битком набитое нутро ящичка. Сверху лежало шанжановое платье – то самое, сшитое у настоящей портнихи в Одессе, то самое, в котором она венчалась с Паленом. Кира осторожно вынула его, расправила и приложила к себе – её любимое платье! Оно пахло нежно и свежо, навевая лучшие воспоминания о её жизни. Она тряхнула головой, не разрешая себе впадать в сладостное уныние, и стала доставать другие предметы. Плоский футляр с маменькиным жемчугом, шёлковый шарф, затканный золотыми пчёлками, узенькую коробочку с браслетом с зелёными гранатами – подарок Штефана на Рождество, тетрадь-хронику семьи Баумгартен. На самом дне оказался бархатный футляр от проклятых браслетов. Она открыла его – пусто. Все гнёзда пустовали. А вот и золотая коробка, где спряталась главная тайна их семьи – книжица с лепестками-страничками, ставшими совершенно прозрачными. Кроме последней страницы – чистенькой и гладкой.