Текст книги "Час Ангела (СИ)"

Автор книги: Елена Тимофеева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 21 страниц)

–Да, – вдруг вспомнила она, – Кира, тебя спрашивал молодой человек. И очень расстроился, узнав, что ты ещё не вернулась.

–Кто бы это мог быть? Он не назвался?

–Назвался. И я легко запомнила имя, потому что лучший у нас среди балетных – Вацек Нижинский. А этого молодого человека зовут так же. Тебя спрашивал Вацлав Борисович Иванов.

–Кто?! – чуть не подавился пирожным Серёжа, – кто спрашивал? Вацлав?!

Шурочка тоже отложила на тарелку эклер и испуганно уставилась на певицу.

–Да ну его, – отмахнулась Кира, – со вчерашнего дня он таскается за мною, требует вернуть его назад. А как я могу это сделать? У меня же нет машины времени, – тут она заметила странную реакцию Шурочки и Сергея, – что это вы так странно смотрите? Ну да, Вацлав Иванов здесь...

–Кира, – Серёжа сделал вдох, – Кира, он не может быть здесь. Вацлав Иванов умер.

–Что? Как умер? – растерянно посмотрела Кира сначала на Сергея, потом на Шурку. Они молча закивали.

–Понимаешь, он был смертельно ранен тогда в библиотеке и умер в грязной подворотне уже здесь. Ниночка закрыла ему глаза.

–Ниночка? Но ты же знаешь, что она...

–Знаю, – он сделал предостерегающий знак глазами, показав на Шурку. – Ниночка отдала нам его документы, а сама осталась с ним.

–Вот оно как, – протянула Кира. – То-то он говорил, что ему всё время казалось, будто бабушка его за руку держит. Но ты ошибся, Серёжа. Он чудом выжил. И в больницу его привёз не кто иной, как Григорий Александрович Иванов. Тут, конечно, без Ниночкиного вмешательства не обошлось.

–Григорий Александрович? – встрепенулась Софья Григорьевна.

–Именно он, Сонечка. Видишь ли, его и Ниночку связало трагическое будущее, но это ещё не скоро. Значит, – она посмотрела на Сергея, – значит, она простила Вацлава и попыталась его спасти. Спасти своего внука.

–Может, ты и права, – он задумчиво посмотрел на заглядывающую в окно луну, потом поднялся, – нам пора возвращаться. Иначе Марта станет волноваться.

–Хорошо, только возьму с собой самое необходимое, – Кира поставила на стул открытый саквояж и стала складывать туда вещи.

–Куда ты? – встревожилась Софья Григорьевна.

–Сонечка, я поеду на мызу Паленов. Не думаешь же ты, что я могу расстаться с Шурочкой, даже если это всего лишь на несколько часов? Я переночую там. Да и Серёжа расскажет, как они тут жили всё это время.

–Но, Кира, та дама, твоя так называемая свекровь, она запретила тебе появляться вблизи её сына.

–Как, Эльза Станиславовна виделась с тобой? – изумился Сергей.

–Виделась, – подтвердила Кира, – и велела близко к мызе не подходить. Но, Серёжа, сейчас ведь январь 1911 года. А мы с ней должны встретиться лишь летом. И вообще всё так запуталось!

–И всё же, Кирочка, может, не стоит сегодня туда ехать? Можно же девочку здесь уложить. А Сергей Степанович поедет и предупредит кого надо. Мне тут одной так неуютно будет... – она жалобно посмотрела на уже надевшую пальто Киру.

Кира покачала головой:

–Нельзя, Сонечка. Серёжа там не под своим именем живёт, а Шурочку за свою сестру выдаёт. Ведь не всякому нашу историю можно доверить. Ты не грусти. Завтра увидимся.

Они уехали. Софье Григорьевне было как-то неспокойно, ей чудилось нечто роковое, страшное, казалось, что всё хорошее невозвратно ушло. Она долго молилась перед образом Божьей Матери. Просила за себя, за Киру, за тихую девочку Шурочку, за малознакомого ей Сергея и за его легкомысленного отца, помянула светлые души Сергея Петровича и Антонины, и беспокойную душу Полины– постаралась вспомнить всех-всех. Тяжесть с её сердца ушла, она присела к роялю и до глубокой ночи в морозной тишине двора были слышны звуки шопеновских ноктюрнов.

Глава 7

Кире удалось незаметной мышкой проскользнуть в дом, пока Серёжка отвлекал любопытную кухарку Марту. В доме Паленов всё выглядело так, как она это помнила. Прихожая с длинной вешалкой для пальто и стойкой под галоши, направо – дверь в кабинет Ивана Фёдоровича и смотровую, прямо – гостиная, потом столовая и лестница наверх к коридору, куда выходили комнаты Штефана, его родителей, бывшая детская, теперь предназначенная для случайных гостей. Всё это Кире было знакомо, даже пахло в доме так, как она запомнила – смесью лимона и пчелиного воска для натирки полов и совсем чуть-чуть каким-то лекарством. И ещё: дом её узнал. Она поняла это по ставшей чуть тёплой дверной ручке, по мягкому скрипу ступеней лестницы, по нежному перезвону больших часов в гостиной. Дом узнал её и был ей рад. Она неслышно пробежала наверх, туда, где теперь размещались Шурочка с Серёжей, села возле круглого оконца и стала их ждать.

Они появились через полчаса, уже умывшиеся на ночь и еле отбившиеся от ужина, предложенного Мартой. Серёжка притащил спиртовку и кофейник, полный кофе, – знал, что им с Кирой предстоит долгий разговор.

Кира с удовольствием помогала раздеваться Шурочке, хотя та протестовала, уверяя её, что она уже совсем большая и всё умеет делать сама. Кира улыбалась, целовала дочку и кивала ей. Она уложила Шурку, укрыла одеялом, села на краешек кровати. Девочка ухватила мать за руку:

–Спой, мама, – попросила она. И Кира тихо-тихо, еле слышно пела ей про зелёную карету, пока Шурка не заснула.

Серёжа, сидя в соседней комнате, чуть не плакал от умиления, слушая их возню. Он вдруг позавидовал Шурочке, над которой сейчас ворковала мать. И затосковал по своему беззаботному детству. Ему, взрослому, прожившему длинную жизнь мужчине, вдруг захотелось, чтобы давно пропавшая мама Олечка приголубила его, приласкала и, может быть, тоже спела ему колыбельную. А ещё он внезапно понял, что его вечная тяжёлая тоска и мучительная печаль по навсегда потерянной Франсуазе, изменилась, переросла в тихую, спокойную грусть и словно бы отпустила его.

Вошла Кира.

–Уснула, – ответила она на его вопросительный взгляд, – я так благодарна тебе, Серёжа, за Шурочку, – она прошла к столику с горящей спиртовкой под кофейником, – сколько же вам пришлось всего пережить!

–Да, впечатлений много, – усмехнулся он, наливая ей кофе в чашку, – как вспомню эти выстрелы в библиотеке... А Шуркин крик до сих пор в ушах стоит...

-...Ма-а-ма! – Шурочка вырвалась из рук Серёжи, бросилась к стене, только что возникшей на том месте, где была библиотечная стойка. Девочка билась об каменную стену, сдирая кожу с кулачков. – Ма-ма!

–Шурочка, – Серёжа обнял ребёнка, – не надо! Это не поможет. Мы найдём маму, но не сейчас. Ты слышишь меня?

Девочка высвободилась из его рук, прижалась щекой к потрескавшейся штукатурке – и замерла, обнимая раскинутыми руками стену, мучительная гримаса застыла у неё на лице.

Сергей понуро огляделся и потёр затылок. Грязный булыжник под ногами, тусклый фонарь, явно неэлектрический, пытается разогнать наступающие сумерки. В дальнем углу облезлой подворотни сполз по стенке и застыл неподвижно в неловкой позе Вацлав. Сергей осторожно приблизился. Нет, помощь Вацлаву Иванову уже не понадобится. С красивого лица, навсегда сохранившего обиженное выражение, в пустоту смотрели мёртвые глаза.

Тёмная женская фигура возникла из-за угла, неслышно подошла и опустилась на колени:

–Вот ты и попал туда, куда так стремился. Глупый, глупый мальчишка, – горестно сказала Ниночка, закрывая ему глаза, – прими, Господи, его душу грешную!

Сергей смотрел, как она ласково отвела прядь белокурых волос со лба Вацлава. Обернулась:

–Ты иди, Серёжа. Здесь вам с девочкой нельзя оставаться – сейчас полиция явится. Я посижу возле него, – Сергей не двигался с места, – иди, слышишь? Посмотри у мальчика в карманах, если нужно что – возьми. И уходите!

Не хотелось касаться убитого, но Сергей понимал, что Ниночка права. Он вытащил из внутреннего кармана пиджака Вацлава толстый бумажник, сунул себе, повернулся, чтобы уйти.

–Подожди, – остановила его Ниночка. Придерживая тело Вацлава, она сняла с него крестик с жемчужиной и протянула Серёже, – отдай это Кире. Может, она простит его?

Он взял блеснувший в свете фонаря крестик:

–Передам. Но увидимся ли?

–Береги девочку! – она махнула рукой, – вам туда.

Он кивнул. Шурочка по-прежнему стояла, прижавшись к стене. Сергей взял её холодную ручонку – она не сопротивлялась – и повёл туда, куда указала Ниночка.

Они прошли по тёмному переулку. Он всё ещё не мог определить, где они находятся. Но свернув за угол и увидев в конце улицы силуэт памятника Екатерине, понял, что они на Малой Садовой. Только теперь она называлась по-другому – Екатерининская. Мимо проходили мужчины в котелках и цилиндрах, женщины в длинных платьях, и ему показалась странно непривычной их одежда, цокали копыта, и очень сильно пахло лошадьми. Крупный мужчина в шинели и с шашкой на боку проводил их вопросительным взглядом. Сергей выпрямился, принял уверенный вид и повёл Шурочку в сторону садика. Его тревожило молчание девочки. Он понимал, что потрясение, которое она пережила, показалось бы невыносимо тяжёлым даже взрослому человеку. А что уж говорить о семилетнем ребёнке!

–Сейчас мы с тобой сядем на скамеечке под фонарём и обдумаем наше весёленькое положение, – пряча свою неуверенность за нелепо бодрым тоном, произнёс он, сжимая вялую холодную Шурочкину ручонку. – Ты не замёрзла?

Шурка не ответила. Глупый вопрос: на них была зимняя одежда, а сейчас, скорее всего, ранняя осень, сентябрь. В садике пожелтели ещё не все листья на деревьях. Он мысленно порадовался, что их одежда не выглядит так уж непривычно для здешнего народа. Конечно, на них заинтересованно поглядывали, но пальцами не тыкали и полицию не звали. Видимо, петербуржцы и не к таким выкрутасам привыкли.

Они устроились на скамейке под фонарём. Серёжа подумал, что неплохо бы узнать, какой сейчас год и день. Сделать это легко, если купить газету. Вон мальчишка в кепке-пролетарке бежит с целой охапкой листков. Но нужна мелочь, а медяков у них не было. Не совать же газетчику зелёную трёшку? Из урны в виде корзины торчал уголок какого-то печатного листка. Оглянувшись – не смотрит ли кто – Сергей брезгливо поморщился, сунул руку в урну и достал из неё мятый листок. Далеко отставив газету от глаз, ему не хотелось доставать очки, прищурившись, он разглядел дату: 15 сентября 1910 года и смог прочесть несколько заголовков. Один из них сообщал о полёте дирижабля "Америка" через Атлантику, другой с прискорбием вспоминал недавнюю кончину писателя Луи Буссенара.

–Шурочка, – он кинул газетку в урну, – мы с тобой действительно оказались в 1910 году. Сейчас сентябрь. Ну что ж, посмотрим, что у нас есть.

Он достал солидный бумажник Вацлава. Довольно толстенькая пачка разномастных денег – их ещё надо перебрать, а то можно сунуть продавцу купюру, а на ней год напечатан, который ещё не наступил. Документы! Вот это кстати. На первой странице бессрочной паспортной книжки значилось, что она выдана в 1910 году в мае месяце – и тут Серёжа чуть не застонал – на имя Тузенбаха Николая Львовича, потомственного дворянина по свидетельству департамента герольдии, рождения 19 января 1880 года, православного, место постоянного жительства Санкт-Петербург.

Мало того, что у владельца паспорта фамилия чеховского персонажа, так ещё и по возрасту он не подходил. Ну вот как он, шестидесятишестилетний седой мужчина, может сойти за тридцатилетнего молодого человека? Да ещё с такой литературной фамилией? Чем думал Вацлав, когда "подбирал" себе документы?!

Он покосился на Шурку и обеспокоился: сидит, не шелохнётся. Дело плохо. Надо искать ночлег и как-то растормошить девочку.

–Шурка, есть хочешь?

Девочка помотала головой, потом попыталась что-то сказать, но у неё не получилось. Она открывала рот, силилась произнести слово – и ничего, ни звука. Беспомощно посмотрела на Сергея и беззвучно заплакала. Сначала Серёжа растерялся, он прижал к себе Шурочку, шепча ей в макушку:

– Ничего, Шурка, ничего. Это пройдёт. Я слышал, так бывает, когда человек сильно понервничал – голос пропадает. Но потом человек успокоится, и голос вернётся. Ты подожди чуть-чуть, всё восстановится. Всё будет хорошо. Вот что, давай я тебе расскажу, что мы теперь с тобой станем делать. Хочешь?

Шурка подняла заплаканную мордашку и кивнула. Серёжа вздохнул, достал носовой платок:

–Вот, держи, – она взяла, вытерла глаза, высморкалась и выжидательно уставилась на него, – теперь наша фамилия – Тузенбах. Только не смейся, пожалуйста! – она и не думала смеяться, ждала, что он ещё скажет, – и зовут меня Николай Львович. Дворянин. Запоминай, Шурка: Тузенбах Николай Львович. А из тебя мы сделаем мальчика, и будешь ты моим племянником. Или нет, лучше сыном. Как ты считаешь?

Шурочка кивнула.

–Вот и хорошо. Потом я ещё раз просмотрю документы. Без очков не всё вижу. А сейчас надо найти ночлег. И поесть бы.

Через дорогу светился витринами и переливался огнями лампочек в колпачках в виде цветов ландыша магазин Елисеевых. Серёжа решил заглянуть туда. Они осторожно перешли дорогу, невольно отшатываясь от проносящихся мимо упряжек. Внутри знакомого зала празднично сверкали букеты светильников, приказчики сноровисто обслуживали прилично одетых покупателей. Серёжа, напустив на себя отчего-то недовольно-презрительный вид, подвёл Шурочку к витрине с колбасами и ветчиной. Да, выглядело это изобилие внушительно – глаза разбегались. Стыдно сказать, но Сергею вдруг захотелось сбежать из этого колбасного рая. Но он сделал над собою усилие и справился с неизвестно откуда взявшейся робостью. Они купили полфунта нежно-розовой ветчины, попросили её нарезать. Приказчик, виртуозно владея длиннющим острым ножом, накроил им шесть тонюсеньких ломтиков и завернул их в промасленный лист, а потом ещё в один слой обёрточной бумаги. Потом они купили парочку французских булок, уложили всё в бумажный пакет и вышли на Невский.

Уже совсем стемнело. Но везде горели электрические фонари, прибавилось народу на улице. Покупая булочки, Серёжа поинтересовался у приказчика, где ближайшие меблированные комнаты. И теперь они целенаправленно шли в сторону Екатерининского канала. Сергей уже справился с непонятной робостью – может, начал привыкать к новому времени? Довольно уверенно, зарегистрировавшись у служащего, он получил комнату на третьем этаже в меблирашке под вывеской "Рим" и даже заказал самовар. Комната им понравилась: чистенько, кровать под покрывалом в алькове, окно с видом на канал и даже электричество. Коридорный предложил ванную с душем, только он его назвал дождём. Утром им полагался горячий завтрак и всё это за три рубля.

Напились чая с бутербродами, умылись, освоили местные коридорные удобства и решили ложиться спать. Серёжа внимательно осмотрел постель на предмет клопов и тараканов. На всякий случай велел Шурке ложиться прямо в одежде, накрыл её одеялом. Девочка сегодня настолько устала и так нанервничалась, что вначале никак не могла уснуть. Тогда Серёжа почитал ей статейки из найденной в номере газеты, и Шурочка заснула. А он, налив себе уже остывшего чая в стакан, сел разбираться с документами в бумажнике Вацлава.

Кроме паспортной книжки, в бумажнике были деньги. Больше трёх тысяч! Все три тысячи в купюрах, выпущенных после 1910 года. Что из этого следовало? Из этого следовало, что у них с Шурочкой всего около восьмисот рублей, тех самых, что "коллекционировала" девочка в Ленинграде. Конечно, деньги немалые. Но в их положении, положении людей без всего необходимого в чужом для них времени, – это копейки. Одежду купить надо? Надо. За квартиру платить? Надо. Еду покупать надо? Надо.

А всякие там извозчики, парикмахер, прислуга и ещё чёрт в ступе? И ещё доктор! Надо Шурочку показать врачу, да не простому, а хорошему специалисту. Какой из этого вывод? Требуется экономия во всём. Ну хорошо, с деньгами всё ясно: надо экономить. Но ведь экономь не экономь – они когда-нибудь закончатся. Что тогда? Надо искать работу. Как они тут это делают в своём 1910 году? И что из его умений может пригодиться? Можно, конечно, написать книгу – какой-нибудь роман из жизни будущего. Серёжа вздохнул: написать-то он напишет, но найдётся ли издатель, готовый издать его опус? И опять-таки – когда ещё это будет! Нет, нужно попробовать себя в привычной специальности. В журналистике.

Он достал блокнот, записал в столбик: мама, Кира, отец. Объединил их фигурной скобкой и приписал: искать. Подумал и добавил: Сергей. Потом дописал второй пункт: купить одежду – и перечислил необходимое для себя и Шурки. Так он педантично составил список длиною в целую страницу. Мысленно посмеялся над собою: педантизм не русская черта характера, но сказывались годы жизни в Германии. Допил холодный чай, завернул остатки ветчины в бумагу и положил между рамами окна, чтобы не испортились -холодильников здесь нет. Улёгся рядом с Шурочкой, думал, что от усталости не заснёт. Но едва голова коснулась подушки, провалился в глубокий сон.

Его разбудил незнакомый шум города: цоканье копыт, какие-то непонятные крики, свистки, потом ко всему этому добавился шум в коридоре. Проснулась Шурка и села на постели, потирая кулачком глаза.

–Доброе утро, – улыбнулся ей Серёжа, прислушиваясь к топоту сапог в коридоре, – кажется, там целая армия топочет...

–Доброе утро, – еле слышно отозвалась Шурка.

–Вот видишь, – обрадовался Серёжа, – ты уже шёпотом можешь говорить!

–У тебя здесь клок чёрный, – Шурка тронула его висок.

–Запачкался? – он подошёл к маленькому настенному зеркалу, – вроде, нет...

Действительно, над ухом появился смоляной клок волос, исчезла его снежно-белая седина – предмет гордости, потому что ему страшно не нравилось, когда седина отливала желтизной. Теперь его густые волосы напоминали мех серебристой лисы, или, как в народе говорили, перец с солью. Он внимательно разглядывал себя в зеркале. А что если он, очутившись во времени, где ему исполнилось около полутора лет, теперь начнёт стремительно молодеть? Что станет с Шурочкой? Он похолодел от этой мысли.

–Мне надо в туалет, – услышал он Шуркин шёпот.

–Пошли, – он решил не поддаваться панике, решил заниматься делами из длинного списка, составленного ночью, и далеко не заглядывать. Будь что будет.

Несколько часов спустя они с Шуркой так преобразились, что теперь уже никому бы не пришло в голову оглядываться на них. Посетив пару домов готового платья, они остановились на относительно дешёвом магазине под вывеской "Шульц. Венский шик". Там Серёжа купил себе пиджачную пару, причём приказчик, помогавший примерять костюм, наговорил столько любезностей насчёт его фигуры, что вогнал его в краску. Шурке купили костюмчик в английском духе и пальто. Хотели прикупить и ночую сорочку мадаполамовую с шитьём и прошивкой – очень простой кружавочкой по вырезу за 2 рубля 75 копеек. Но Серёжа решил, материал уж больно жёсткий – Шурке будет неприятно в ней спать. Поэтому остановили выбор на нансуковой без рукавов за 1 рубль 90 копеек, но зато с шитьём. И Шурке понравилось, как рубашка блестит и какая тонкая да гладкая на ощупь. А когда девочку подстригли в "русском стиле", получился хорошенький глазастый мальчишка.

Этим вечером они решились на визит. Серёже в голову не пришло, что он нарушает правила этикета, явившись вечером в незнакомый дом без приглашения. К тому же он собирался нанести визит вместе с Шурочкой – не оставлять же её в меблирашке?

Извозчик довёз их до Каменноостровского проспекта. Шурка крутила головой, разглядывая дома и прохожих. И Серёжа от неё не отставал. Всё вокруг было знакомым и незнакомым одновременно. Всё привлекало внимание: дамы в огромных шляпах, мужчины в галошах, мальчишки-газетчики, снующие между людьми, экипажи и извозчики, очень-очень редкие смешные автомобили, мастеровые в картузах, тётки в платках – киношный призрачный мир. И они с Шуркой – персонажи этого странного мира.

Они прошли через открытые ворота с уже зажженными медными светильниками, мимо фонтанчика, разбрасывающего вокруг себя серебристую россыпь капелек, к знакомому Серёже с детства подъезду. У зеркальных дверей стоял усатый швейцар в шинели с воротником, отделанным золотисто-жёлтым галуном.

–Любезный, квартира госпожи Баумгартен-Хитровой в каком этаже будет?

Швейцар оглядел их, поклонился, открыл перед ними дверь:

–Третий этаж, по левой стороне. Извольте на подъёмную машину, господин хороший.

–Благодарю, мы с сыном пешком...

На чёрно-белом мраморе не было ни соринки, ковровая дорожка с медными штоками чисто подметена.

–Знала бы ты, как твоя мама отмывала эту лестницу... Теперь я понимаю, почему она так старалась, – шепнул Серёжа Шурке.

Дверь им открыла молоденькая горничная в белой наколке и передничке и вопросительно уставилась на них.

–Скажите, голубушка, барыня дома?

–Да, – ответила горничная, рассматривая посетителей, – как прикажете доложить?

–Барон Тузенбах. По личной надобности.

–Прошу подождать. Узнаю, сможет ли барыня вас принять, – горничная упорхнула в глубину квартиры. Серёжа заставил себя отвлечься от воспоминаний и сосредоточиться на предстоящей встрече. Он весь день ломал голову, под каким предлогом можно появиться у Кириной тёти и ничего лучшего не сочинил, кроме как представиться давним приятелем её отца.

Вернулась горничная и пригласила их в гостиную. Серёжка не ожидал, что Полина окажется такой молодой и хорошенькой женщиной. Она стояла возле огромного фикуса, будто в тени африканской пальмы, элегантная, стройная, с копной светло-русых волос, уложенных в пышную причёску, едва уловимое сходство напоминало об их с Кирой родстве.

–Чем обязана? – мужчина, так внезапно возникший в её доме, был высок, неприлично хорош собой и ужасающе дёшево одет. И ещё: горничная не подала его визитную карточку. Видимо, у него таковой не имелось. У Полины тут же мелькнула мысль, что этот человек не заслуживает доверия.

–Простите, сударыня, – начал Сергей, удивляясь собственной смелости, – простите, что занимаю ваше время...

–Ах, оставьте, сударь, – прервала его Полина, внимательно вглядываясь в незнакомца. – Какое дело привело вас ко мне?

–Моя фамилия Тузенбах, Николай Львович. Это мой сын Александр. Я давний знакомый вашего зятя, мы с Сергеем Петровичем вместе учились. Когда-то близко дружили, вели переписку. Более того, я являюсь крёстными отцом вашей племянницы...

–Как? Вы, сударь? – удивилась Полина, – впервые слышу...

–Да, это так. Боюсь, я был не очень хорошим крёстным отцом. Но вот теперь хочу исправиться. Хотелось бы увидеться с крестницей и передать ей давно обещанный крестик, – он вынул из кармана крест с жемчужиной и протянул его Полине. Она взяла его, повертела в пальцах и вернула Сергею.

–Но что же вы хотите от меня? – её глаза были полны недоумения.

–Помогите нам увидеться с вашей племянницей, сударыня.

То, что последовало за этим, показалось фрагментом из какого-то плохого спектакля. Полина вдруг заломила руки:

–Вы – крёстный отец? – она горько улыбнулась, – вы – совершенно не знакомый для меня человек требуете встречи с моей дорогой племянницей? Вы, сударь, говорите, что состояли в переписке с её отцом, следовательно, имеете представление, о том, где живёт моя племянница. Иначе говоря, можете сами съездить туда и лично передать ей свой дар. Вместо этого вы являетесь ко мне и рассказываете какую-то историю с этим крестиком. По-вашему, я должна вам верить?

Серёжа слушал в смущении.

–Понимаю. Вам нужны доказательства. Возможно, некие тайны семейства Стоцких, доступные мне, внушат вам доверие? Скажите, имя Григория Александровича Иванова вам знакомо?

–Да, я знаю господина Иванова.

–Тогда, возможно, вы в курсе стародавней истории, из-за которой Сергею Петровичу пришлось оказаться в Варшаве?

–Это всё ложь, – её глаза зло прищурились, – это ложь и наговоры.

–Значит, вы в курсе. Ещё один вопрос. Вам знакомы причины, по которым Григорию Александровичу Иванову пришлось покинуть Каменецк?

–Не буду скрывать, вы меня удивили своей осведомлённостью, скажем так,о не совсем приятных моментах в жизни нашей семьи. Вижу, вы в курсе дел моего покойного... – она сделала эффектную паузу, – моего мужа.

–Вашего... кого? – ему показалось, что он ослышался.

–Моего мужа, сударь. Что это вы вскочили? Сидите, сидите.

–Но я не понимаю... – он совсем растерялся, – как такое может быть? Сергей Петрович был женат на вашей сестре...

–Теперь это уже дело прошлое, и я могу вам – близкому нашей семье человеку – раскрыть некоторые тайны, – она явно издевалась, и это ей нравилось. Сергей уже догадался, что это всего лишь «театр». И «театр» продолжился. Он решил досмотреть «спектакль» до конца, потому что пока ещё не понял, зачем она это делает. Полина Ивановна указала рукой на кресла, вновь приглашая их присесть, – да-да, сударь, семейные тайны! Если вы крёстный Киры, то должны знать, что девочка была рождена вне брака. Но Серж, с моего согласия, признал её своей законной дочерью.

–Но как же Вера Ивановна – мачеха...

–Вера Ивановна – моя подруга по пансиону. Она умеет держать язык за зубами. Для всех прочих Серж был женат на Антонине, тогда как на самом деле они никогда не состояли в браке. Мне не хотелось бы говорить о подробностях этой старой истории, – она виртуозно извлекла откуда-то крохотный платочек и приложила его к сухим глазам, – когда ушли из этого мира моя дорогая сестра и мой несчастный супруг, встал вопрос о дальнейшей судьбе племянницы. Она странная девочка, неуправляемая, неподчиняющаяся доброй воле старших, упрямая и дерзкая. Обуздать её смогла бы только сильная мужская рука. Мы с Верой нашли человека, готового взять на себя дальнейшую заботу о девочке. А теперь слушайте внимательно, господин Тузенбах, – она криво усмехнулась, – какая, однако, у вас литературная фамилия! Ваша крестница сбежала из дома. Куда? Не знаю. Сначала мы подумали, что она приедет сюда. Но прошёл уже месяц – она так и не появилась. Так что ничем помочь вам не могу. А теперь, – она поднялась, – прошу простить меня, я тороплюсь на встречу.

Когда посетители ушли, Полина Ивановна направилась в кабинет.

–Ну что ты об этом думаешь? – обратилась она к мужчине, расположившемуся за столом.

–Забавно, – задумчиво произнёс он.

–Забавно?! Тебя забавляет появление этого странного человека, одетого во всё новое из дешёвого модного магазина? Да ещё и с ребёнком. Кстати, ты ничего не заметил такого диковинного в этом мальчике?

–Мальчику непривычна одежда. Ему неловко в ней. Но, может, это потому, что одежда мальчика такая же новая, как и у его отца? И отец ли? Они совсем не похожи.

–Но откуда этому Тузенбаху, – она фыркнула, – хоть бы придумал себе фамилию другую! Откуда ему известно о том старом варшавском деле? Кто мог рассказать? – Полина подошла вплотную к мужчине, положила руки ему на плечи, – откуда он тебя знает, Григорий?

Он привлёк её к себе, обняв за талию:

–Хороший вопрос, – его глаза недобро блеснули, – но я разберусь...

Сергей пребывал в недоумении. Правду ли сказала Кирина тётка? И что из этого следует, если это правда? Но зачем ей врать? С другой стороны, слишком на спектакль похоже: все эти заламывания рук, кружевной платочек к сухим глазам, демонстративно дрожащие пальцы – прямо-таки актриса на амплуа «благородной матери». Она осторожничала, не доверяла ему? Тогда зачем эта нелепость о её якобы браке с Кириным отцом? Скорее всего, единственной правдой было то, что строптивая племянница сбежала из дома и местонахождение её неизвестно.

Шурка дернула его за рукав:

–Там в другой комнате кто-то был, – прошептала она.

–Ты считаешь?

–Он подходил к двери и в щёлку смотрел, – кивнула девочка.

–А знаешь, я это почувствовал, – согласился с нею Серёжа и задумчиво добавил: – кажется, нам здесь скучно не будет... Вот что, коли мы с тобой здесь, на Петроградской (чёрт, на Петербургской) стороне, давай-ка заглянем ещё в одно местечко. Может, там нам повезёт?

Они не стали отпускать извозчика. Держа Шурку за руку, Сергей приблизился к дородному швейцару в фуражке с лакированным козырьком:

–Скажите, любезный, – начал уже привычно Серёжа, – дома ли кто из господ Пален?

Швейцар оглядел их, слегка поклонился и ответил без подобострастия, но почтительно:

–Нету их-с.

–А когда будут? – не отставал Серёжа.

–За какой надобностью интересуетесь? Мы, сударь, справок не даём-с.

Серёжа достал из кармана серебряный полтинник, сунул его в лапу швейцара. Тот хмыкнул, спрятал монету:

–Госпожа графиня утречком-с, значит, к себе в имение покатили-с, в Эстляндию. Телеграмма им вчера была.

–А когда вернется, не говорила?

–Нет-с, не говорили-с. Вот-с, как всегда, цветы просили поливать, – и швейцар отвернулся, давая понять, что отработал сполна свой полтинник. Серёжа понятия не имел, что переплатил минимум в десять раз за информацию. А что швейцар? Тот действовал по правилу: дают – бери...

-Вот, Шурка, какие дела, – Серёжа проводил глазами встречную коляску, – кое-что мы узнали. Правда, не очень-то нам это помогло. И что теперь?

–Что теперь? – повторила Шурочка.

–Теперь, пока ещё средства позволяют, надо съездить в Одессу. Осенью этого года твоя мама поступила хористкой в театр. Тогда же там служила и моя мама. Посмотрим, да, Шурка?

–Посмотрим, – прошелестела она в ответ.

–И ещё. Шурочка, надо учиться. У нас бы ты уже букварь дочитывала. Всякие там "мама мыла раму" и палочки считала. Помнишь, как мы с тобой задачку про яблоки решали?

Шурка скорчила гримаску:

–Здесь всё по-другому пишется, читать трудно.

–Это пустяки, привыкнем. Мне тоже надо выучиться писать по-здешнему. Какой же я журналист, если безграмотно писать стану? А ещё буду учить тебя французскому и немецкому.

–Мама меня учила.

–Умница твоя мама, – он посмотрел на грустную Шуркину физиономию, – ничего, не волнуйся, мы найдём твою маму и нашего замечательного папу. Представляешь, явимся к нему – ты да я – и скажем: "Привет, узнаешь нас?"

Сергей балагурил, но на сердце кошки скреблись: смогут ли они найти Киру, успеет ли он передать Шурку отцу до того, как 1910 год возьмёт своё из его жизни?

Глава 8

-Ну сколько можно ждать? Это просто неприлично, – хорошенькая женщина с «интересной бледностью» в лице остановилась перед Сергеем. Тот изумлённо уставился на неё:

–Простите, сударыня... – начал он, но дама перебила:

–Ой, я, кажется, обозналась. Извините, ради Бога, – смутилась она и с интересом посмотрела на Серёжу, – но какое поразительное сходство!

–Позвольте узнать, кого это я вам напоминаю?

–Мой знакомый... просто одно с вами лицо! Только вы постарше будете – теперь-то я вижу это.

Эта странная встреча состоялась возле служебного входа в театр. Они с Шуркой ранним-ранним утром сошли с петербургского поезда, который своим черепашьим ходом чуть не довёл Серёжу до белого каления. Он, привыкший к самолётам и скоростным поездам второй половины двадцатого века, очень трудно осваивал здешние скорости. Злой, мятый и небритый, он решил, прежде всего, снять номер в гостинице, привести себя в порядок и накормить Шурку нормальной едой – не той, что была в ресторанном вагоне поезда. Поэтому он потребовал, чтобы извозчик отвёз их в приличную гостиницу. Их привезли на Преображенскую в меблированные комнаты Туркова, где можно было снять комнату хоть на сутки, хоть на час. Пока они отмывались и переодевались после дороги, пока Серёжка чертыхаясь приспосабливался к новому бритвенному станку, пока они пили чай, а Шурка ела манную кашу, прошло около двух часов и уже совсем рассвело. Очередной извозчик доставил их к театру. Они постояли, разглядывая великолепное здание, зашли в Пале-Рояль, где ещё вовсю цвели на клумбах розы и журчал водичкой по покрытому мхом камню фонтанчик. Шурка во все глаза таращилась на одесские прелести, вспоминая мамины рассказы, и постоянно дёргала Сергея, тыча рукой то в одну, то в другую сторону. Спустившись по узенькой каменной лестнице к служебному входу, они было решили зайти в театр и навести справки у служителя, но тут-то и появилась эта хорошенькая барышня с "интересной бледностью". 1910 год не переставал удивлять Сергея обилием хорошеньких женщин. Как правило, небольшого роста, с пышными волосами, уложенными в разные интересные причёски, с осиными талиями и скромно опущенными глазками на лицах с полным отсутствием косметики – они напоминали музейные фотографии, только расцвеченные настоящим временем. Он ловил на себе украдкой брошенные взгляды и почему-то краснел, как смущённый юнец. Разглядывая себя в зеркальце во время бритья, в очередной раз убедился, что время продолжает для него свой обратный отсчёт: теперь из глубины стекла на него смотрел жгучий брюнет лет тридцати пяти. Да, надо торопиться. Шагреневая кожа его жизни стремительно уменьшалась в размерах...