Текст книги "Час Ангела (СИ)"

Автор книги: Елена Тимофеева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 21 страниц)

–Честное слово, не знаю даже, как начать. Тот ли вы человек, – она с надеждой смотрела в его спокойные глаза, – тот ли вы, кто поможет мне?

–А это смотря в чём, – он откинулся на спинку кресла, – одно дело – совет дать, как с Эльзой Станиславовной помириться, а другое – мужа жене вернуть...

Кира прерывисто вздохнула: она не ошиблась, это тот человек, который ей нужен. Но чем-то его слова ей не понравились:

–Что, по-вашему, значит "мужа жене вернуть"? – помрачнела она. -Штефан – мой муж. Или вы имеете в виду ту, другую?

–Именно её имею в виду, – подтвердил он. – Ты вот твердишь, что Штефан Пален твой муж. Это правда. А как быть с Иво Рюйтелем? Он любит свою Дашеньку, заметь, не тебя, а её, оставшуюся там без его помощи и нуждающуюся в нём. Как с этим быть?

–Это они украли его у меня! – вспыхнула Кира, – они заморочили ему голову. Всё, что там у него было, – это обман, мистификация. Яков Моисеевич...

–Со стороны Якова Моисеевича – да, обман. Но Даша любит своего Иво, они нужны друг другу. Почему ты решила, что если найдёшь кодовое слово, он разом вспомнит всё, вернётся к тебе, и никогда больше не станет думать об оставшейся там несчастной Дашеньке? Они прожили вместе не один день, и даже не один год. А если твой Штефан по-настоящему полюбил Дашеньку? Не Иво Рюйтель – вымороченный художник конца двадцатого века, а Штефан Пален – человек начала века?

Кира вскочила, бледность залила её лицо:

–Вы хотите сказать, что Штефан разлюбил меня?! – в её зелёных глазах плескался ужас, она всхлипнула, но не заплакала, не зарыдала, – вы хотите сказать, что, даже если я смогу вернуть его, он никогда не забудет Дашу, потому что я уже для него ничего не значу?

Артен с сожалением кивнул.

–Но что же мне делать? – она схватилась за голову, – как мне быть?

Вот как Артен повернул дело! Ей и в голову не могло прийти, рассматривать всё это именно под таким углом. Она тут билась, пытаясь объяснить Штефану, что это только её, Киру, он все годы любил, что ему заморочили голову и место его не там, а здесь, рядом с нею. И вдруг ей «открыли глаза» на истинное положение. Оказывается, она бесцеремонно пыталась навязать ему свою волю. А нужно всего лишь «отпустить» Иво, чтобы освободить Штефана. Но как же разделить их: Штефана Палена и Иво Рюйтеля? Или, холодные мурашки побежали у неё по позвоночнику, они «оба» теперь принадлежат той, оставшейся в далёком Ленинграде женщине? Говорят, время не щадит никого... Да, время поступило с нею безжалостно, оно не только похитило годы жизни, но и украло любимого человека. Она встряхнула головой: или нет? Кира тоскливо посмотрела в окно. Там шла настоящая битва. Андрес и Штефан сражались снежками против Шурочки и Серёжи. Они соорудили стенки из снега и атаковали друг друга. Андрес испустил боевой клич и пустился на штурм укреплений противника, Штефан (или Иво?) не отставал от него. Снежная стенка рухнула под их напором, и вот они уже все вчетвером барахтались в сугробе. Кира перевела взгляд, полный боли, на Артена:

–Почему вы не хотите мне помочь? – с отчаяньем выдохнула она, – почему?

Тот покачал головой.

–Но тогда что вы здесь делаете? Зачем вы здесь?

–Я должен был помочь им, – кивнул он на сцену за окном.

–А я? Как же я?!

Управляющий молчал. Ему жаль было девочку, но не он выдумал условия и не ему их менять.

–Видишь ли, – начал он, – ты сама себе должна помочь, никто, кроме тебя, не справится. И подумал: "Хватит ли у неё сил? Да, это серьёзный вопрос".

Глава 11

-Вот что, – выговорила она с трудом, – тогда забирайте этот свой ящик. Мне он не нужен и никогда не был нужен. Не знаю, кем была придумана та злосчастная головоломка, которую я сложила, но...

–Сложила, говоришь? – Артен резко оборвал её, – уверена, что сложила?

Кира удивлённо вскинула брови: вот это новость.

–Конечно, сложила, – продолжила она уже не так твёрдо, – там все листочки соединились в одну прозрачную пластину.

–Все-все листочки? – сухо уточнил он.

–Все, – кивнула она, – только потом, когда всё сложилось в прозрачное окошечко, выскочил ещё один чистый листочек. Я думала, что он ещё не заполнен и поэтому на нём нет никаких значков и узоров. Неужели... – Кира с ужасом уставилась на него. Уж она-то помнит, как менялась действительность после очередного варианта, после каждой её попытки сложить головоломку. – Неужели вновь должно всё поменяться?! Но как я могу на это решиться?! Здесь Шурочка, здесь Серёжа, здесь Штефан, наконец! И вы хотите, чтобы я своими руками уничтожила их? Вы этого хотите? Лучше уж пусть я навсегда лишусь его любви, чем сотру их жизни со страничек этой чёртовой головоломки!

Она вскочила с места, гневно глядя на помрачневшего Артена, развернулась на каблуках и выбежала из жарко натопленной кухни. Управляющий посидел ещё какое-то время, размышляя над сложившейся ситуацией и покачивая головой, потом встал, надел полушубок и вышел во двор, где Шурка и Серёжка торжествовали победу над поверженным противником. Кивнул Сергею и помахал рукой Шурочке, подошёл к конюшне, чтобы вывести своего коня, но тут у ворот мызы послышался крик: требовали доктора, и срочно. Все разом ринулись к воротам. Сергей ловко их открыл и посторонился, пропуская сани, в которых кто-то лежал, прикрытый шубой. Шурка помчалась за Иваном Фёдоровичем, а Штефан сдвинул шубу в сторону с белого от боли лица больного, давая возможность ему свободнее дышать.

–Что случилось? – спросил он у сопровождающего больного встревоженного до крайности человека. Тот сдвинул фуражку на затылок, развёл руками:

–Нелепость какая-то, сударь! Мы осматривали винокуренное хозяйство в имении. Работников всех отпустили по случаю праздника, остался лишь мастер, чтобы всё нам показать. Не представляю, как он руку под пресс сунул. И главное, гидравлика отключена была. Неужели руку отнять придётся? Ведь он молодой совсем ещё. Это мой племянник, сударь, – мужчина с горечью посмотрел на Штефана. Тот с жалостью глянул на искажённое гримасой боли лицо несчастного:

–Здесь опытный доктор. Он сделает всё возможное для вашего племянника.

Иван Фёдорович уже спустился с крыльца и подошёл к саням. Он бегло осмотрел больного, покачал головой:

–Его состояние не позволяет везти его в больницу. Хотя там условия для операции значительно лучше, всё же придётся заняться больным здесь. Давайте отнесём его в дом.

Штефан и мужчина в фуражке подхватили больного и следом за доктором понесли его в смотровую и уложили на стол.

–Вы, сударь, пройдите в гостиную, там вами займутся наши дамы, – предложил Иван Фёдорович сопровождающему больного, потом взглянул на сына, уже собравшегося выйти из кабинета, – Штефан, ты мне нужен здесь. Останься.

Тот в нерешительности топтался на пороге. Иван Фёдорович осторожно, чтобы не причинить лишнюю боль, снимал с раненого одежду.

–Что же ты? Помогай мне! – подстегнул он всё ещё пребывавшего в нерешительности сына.

–Но я не могу! -тот поморщился при виде крови, – я не умею!..

–Всё ты можешь и всё умеешь! – оборвал его доктор, – кого я должен позвать? Мать? Кухарку? Твою жену? От них, ты полагаешь, будет больше толку, чем от тебя? Ты врач, и твой долг помогать больным. И, поверь, мне сейчас некогда заниматься твоими нервными припадками. Надевай халат, мой руки и помогай мне.

Тон отца был столь категоричен и строг, что Штефан не посмел ослушаться, хотя всё в нём протестовало против предстоящих манипуляций с инструментами и главное – с живым человеческим телом. Он взял из шкафа халат, секунду-другую постоял, вдыхая его чистый запах, потом надел и стал мыть руки щёткой.

В гостиной Елизавета Максимовна развлекала гостя. Она сидела с маленькими пяльцами в руках и усердно делала вид, что вышивает гладью носовой платок. Вышивку, вязание и прочие дамские рукоделия Лиза на дух не переносила, считала пустой тратой времени, да и терпения у неё не хватало на то, чтобы ровненько, стежок к стежку или петелька к петельке, создавать хитрый рисунок. Она предпочитала препарировать очередную лягушку или внимательно изучать под микроскопом червяка, но только не выписывать кулинарные рецепты в толстую книгу и уж тем более её не интересовали способы штопки мужских носков.

Поэтому сейчас Лиза тыкала наугад иголкой в натянутый в пяльцах шёлк и с интересом слушала рассказ о несчастном случае, жалея, что не она оказалась рядом с раненым.Уж она бы постаралась получше разглядеть торчащие из раны косточки, о которых говорил господин Иванов.

–Боже мой, – раздался голос Софьи Григорьевны от дверей, она в изумлении уставилась на мужчину, сопроводившего больного, – не может быть! Вы здесь?!

Лиза удивилась: надо же было случиться такому совпадению – встретились давние знакомые.

–Да, как видите, Софья Григорьевна, привёз к доктору племянника. Вот уже всё изложил любезной Елизавете Максимовне.

–Не знала, Григорий Александрович, что у вас есть племянник, – хмыкнула Соня.

–Как видите, есть. Скорее, внучатый племянник – так будет точнее. Бедный страдалец! Сейчас доктор им занимается. А вы какими судьбами?

–Так ведь и я с племянницей сегодня приехала, – усмехнулась Соня, глядя в хитрые глаза Григория Александровича. – Она замужем за сыном здешнего доктора.

Тут Лиза подскочила и ойкнула, уколовшись иголкой:

–Да что вы! – вырвалось у неё, – Штеф женился?! Когда? Кто же она?

Софья Григорьевна улыбнулась светской улыбкой, присела в кресло:

–Мою племянницу зовут Кира Сергеевна Стоцкая, а брак их состоялся, насколько мне известно, в Одессе осенью прошлого года.

–Кира Стоцкая?! -скривила губы Лиза, – но... это совершенно невозможно! А впрочем, – она тут же взяла себя в руки и ожесточенно стала тыкать иголкой в скрипящий шёлк. Да, такого от Палена Лиза не ожидала. Надо же, женился! И на ком? На девчонке, сбежавшей из дома. И, что уж совсем неприлично, на хористке. Интересно, как восприняли всё это старики Палены? Наверное, тётя Эльза закатила сыночку скандал. А эта самая Кира Стоцкая ничего при встрече в Петербурге не рассказала. Вот хитрюга, тихоней прикинулась! Так бы и ткнула иголкой эту нахальную особу.

Прежде чем поднять голову от вышивания, Елизавета Максимовна просчитала про себя до двадцати, потом, на всякий случай, ещё раз до десяти, вздохнула, подняла глаза на гостей: Софья Григорьевна притихла в своём кресле, да и господин Иванов перестал бродить по комнате, уселся на диван, закинул ногу на ногу и в нетерпении уставился на дверь. Так они просидели в молчании минут пять. Конечно, Лиза должна была бы проявить гостеприимство от лица хозяев дома и занять гостей приятной беседой, но она так разозлилась на Штефана, что, против всех правил, упорно хранила молчание. Наконец, ещё раз ткнув иголкой безнадёжно испорченную вышивку, она поднялась с места, пробормотала извинение и вышла прочь.

Григорий Александрович взглянул на Софью Григорьевну, побарабанил пальцами по обивке дивана.

–Не ожидал встретить здесь тебя, Соня.

–Почему не ожидал? Кирочка стремилась сюда, и ничего странного в этом нет. А вот каким образом ты здесь очутился?

–Ты же слышала: привёз племянника к доктору. Боюсь, они отнимут ему руку. Скажу тебе по правде, Соня, – он снизил голос почти до шёпота, – не верю я здешним докторам. Ну какие врачи могут быть в такой глухой провинции? Что они здесь лечат? Золотуху да несварение. А тут кисть раздроблена – особое мастерство нужно. Так что потеряет Вацлав руку, как пить дать, потеряет.

– Вацлав? Уж не Вацлав ли Борисович твой племянник? – спросила Соня и прикусила язык: не надо бы этого говорить, ведь предупреждала её Кира давеча.

–Вот как! – тут же ухватился за вылетевшее имя Григорий Александрович, – ты, оказывается, племянника моего знаешь! Не стану спрашивать, откуда он тебе знаком, – ты правды не скажешь. Но странно, что Вацлав ничего об этом знакомстве мне не рассказал. Придёт в себя – потребую объяснений.

–Не до объяснений ему будет, – не очень-то любезно отозвалась Софья Григорьевна. – Ты лучше скажи, чего от Киры хочешь. Ты же не просто так здесь появился.

–Не просто, – бросил он в ответ, но не стал ничего объяснять.

–Ты, Григорий, оставь девочку в покое,– с лёгкой угрозой проговорила Софья Григорьевна. Иванов уловил её неприязненный тон, косо глянул:

–"Оставь девочку", – передразнил он Софью Григорьевну, а если не оставлю, то что? Обругаешь? Стукнешь? Ах, как страшно-то стало!

Софья Григорьевна исподлобья смотрела на его кривляние, потом не выдержала:

–Ты и Полину с толку сбил, и Стоцким столько всего дурного натворил, а теперь ещё и дочери их хочешь беду принести... Так вот запомни, Григорий, я найду на тебя управу. Как? Только тронь её – тогда и узнаешь.

«Если для того, чтобы всё вернулось, нужно ещё раз перебрать головоломку, значит, это будет сделано»,– Кира взбежала наверх. Там, в комнате Шурочки, стоял в шкафчике ящичек. Она остановилась в раздумье. Сейчас она займётся им, и вновь всё-всё переменится. Но разве можно это допустить? Нет. Что может вернуться? То, что было весною одиннадцатого года? Что тогда произошло? Она стала вспоминать: познакомилась со Штефаном, потом её выставили из театра, она искала работу и нашла её в заведении мадам Десмонд. Даже теперь щёки вспыхнули от гневного выговора, который ей учинил тогда Штефан. Потом был Каменецк, мачеха и господин Иванов с их планами насчёт Киры. Как тогда Штефан благородно предложил свою помощь! В Одессе они счастливо прожили совсем чуть-чуть – и раз: арест Палена. Дальше и вспоминать-то не хочется, но назойливые картинки сами встали перед глазами: её болезнь и Андрей Монастырский, потом... потом был Штефан. И вновь она глотнула счастья – совсем крошечный глоточек. Ах, если бы она тогда отказалась от поездки с Софьей Григорьевной! Нет, не отказалась. И полетело: «Титаник», события 1931 года, а затем и 1968 наступил. Она горько усмехнулась: сто лет назад, когда они с Олечкой пришли в гости к студентам, место ей нашлось только одно – на углу стола. Как тогда все смеялись и шутили: «На углу сидеть – семь лет без взаимности» ...Она не верила, а ведь сбылось!

И вот теперь следует заново сложить головоломку с тем, чтобы всё повторилось? Но останется ли с нею Шурочка? А что будет со Штефаном? У Киры ломило в висках от состояния безысходности. Тысячу раз прав поэт: "Живи ещё хоть четверть века – всё будет так. Исхода нет". Она старалась отогнать воспоминания, машинально крутила в пальцах золотой футляр головоломки, потом сунула его в карман платья. Ей нестерпимо захотелось увидеть Шурочку, обнять её, приласкать. Кира тихонько спустилась вниз. Из гостиной слышался Сонин голос. Киру насторожила угроза, прозвучавшая в нём. Чтобы Сонечка кому-то угрожала, нужно было бы её чрезвычайно рассердить. С кем это она беседует? И похолодела, услышав мужской голос. Он вновь отыскал её. Гришка-прохвост напал на след.

Стараясь не поддаваться панике, она медленно и глубоко подышала, потом на цыпочках перебежала через небольшой коридорчик, ведущий в кухню. На вешалке висел чей-то тулупчик, она схватила его и выскочила за дверь. Холодное солнце уже вовсю пылало в чистом небе, и всё вокруг приобрело чёткость и контрастность, исчезли полутона и полутени: малиновый круг солнца, синее небо, синие тени от сосен и ёлок на снегу чистейшей белизны. Синий, синий, и снова синий – как цвет глаз Артена, как глаза Штефана. Кира тряхнула головой, ещё раз огляделась. Где Шурочка? Где Серёжа? Может, в конюшне? Она осторожно приоткрыла дверь, и на неё пахнуло теплом и лошадиным духом.

–...в тот день мальчик гулял с дедушкой, вчера они слепили снеговика, а сегодня решили проверить, цела ли морковка...

–Конечно, цела, – звонкий голос Шурочки разносился по всей конюшне, – кто её съел бы?

–А вот и нет, – усмехнулся Серёжа, – как раз морковку-то и утащили белки. Вот и стоял снеговик без носа и плакал горючими слезами.

Кира вошла и прикрыла дверь. Конечно, эта неразлучная парочка была возле лошадей. Серёжа чистил своего ненаглядного Томаса, а Шурка сидела на скамеечке и выплетала кнутик из тоненьких полосок кожи. Голос у девочки был чистый, без хрипоты, и Кира порадовалась, что она не растеряла свой целительный дар и смогла помочь дочери. Вот бы ещё и Штефану помочь...

–Снеговик не умеет плакать, -возразила Шурочка.

–Ещё как умеет! Но ты слушай, не перебивай. Так вот: взяли они морковку и пошли. Холодно было – ужас! И дедушка оказался прав: утащили белки морковку и остался снеговик без носа. Подлечили они снеговичка да пошли домой. А там...

–Нет-нет, – запротестовала Шурка, – ты пропустил... А домик?

–Да, извини, про домик забыл. Домик стоял почти в лесу. Ма-а-ленький такой, в три окошка, но с крылечком. На верхней ступеньке сидел толстый-толстый полосатый кот Барсик. Он ждал мальчика и дедушку, и, когда они подошли, поднялся, выгнул спинку, а потом прыгнул к ним под ноги и сказал: "Мяу". Он так всегда встречал их. Бабушка уже ждала их, потому что пришли гости: хорошенькая барышня с зелёными глазами и очень сильный господин...

–Он взял мальчика на руки и дал ему леденец, а барышня с зелёными глазами подарила игрушку.

–Совершенно верно. Я уже столько раз тебе это рассказывал, что ты наизусть выучила, – он сел рядом на охапку сена, – не скучно?

Шурочка помотала головой:

–И ты совсем не испугался?

–Вначале испугался, а потом – нет.

–А сейчас ты папы не боишься?

–С чего бы мне его бояться? – удивился Серёжа, – твой папа – самый добрый папа в мире.

Кира покашляла.

–Вот вы где, – вышла она на середину конюшни, – я вас искала.

–Мамочка! – рванулась к ней Шурка и замерла, – ой, я же не должна так говорить! – и чихнула.

–Да ладно, здесь же никого нет, – успокоил её Серёжа и вдруг нахмурился, – Шурка, а ты переоделась после снежков? Ты же вся мокрая была!

–Забыла, – спряталась за Киру девочка. – А ты сам не переоделся! Мамочка, он тоже промок.

–Во-первых, я мужчина, а мужчины не раскисают от парочки снежков. А во-вторых, ябедничать некрасиво. Быстро беги переодеваться! – рассердился Сергей, – ты же знаешь, здесь антибиотиков нет, потому и болеть нельзя. А вдруг воспаление лёгких?! Давай, марш-марш!

Шурочка обняла холодными ручонками Киру и расцеловала:

–Не бойся, мамочка, я не простужусь. А чихаю, потому что здесь пыль летает.

–Конечно, не простудишься. Ты у нас сильная и закалённая. Но слушай Серёжу: беги переодеваться.

Шурка ещё раз чмокнула мать в щёку и умчалась. Кира села на скамеечку, опустила подбородок на кулачок и застыла в молчании. Серёжа покосился на неё:

–Так и будешь сидеть молча в позе роденовского мыслителя?

Она дёрнула плечом, разглядывая лошадь чудесной кремовой масти, высунувшую голову из стойла:

–Знаешь, кто в доме? Гришка-прохвост – вот кто.

–Выследил, значит, – он не удивился, – теперь понятно...

–Что, что тебе понятно?

–А знаешь, кого сейчас оперируют наши доктора? Не догадываешься?

–Говори уже, не тяни.

–Вацлава. Вот кого. У него каким-то странным образом рука под пресс попала. Господин Иванов привёз его прямиком сюда, и теперь идёт операция.

–Постой-постой, ты сказал "наши доктора"? И Штефан тоже?!

–Штефан помогает Ивану Фёдоровичу, – кивнул он.

–Серёжка, но это же замечательно! Ты же знаешь, как Иво Рюйтель боялся крови, даже вида её не переносил. А если Штефан помогает отцу, значит, он возвращается, да?

–Не знаю. Но надежда есть. Слушай, может, мне с Артеном поговорить? Мне почему-то кажется, он может помочь.

Кира неприязненно хмыкнула:

–У него своя теория. Таким, как я – слабым и не шибко умным, он не помогает. Он говорит, что до всего сама должна дойти. Родственник называется! – съязвила она.

Серёжа вопросительно посмотрел на неё. Кира ответила ему кривоватой улыбкой и вдруг крикнула в глубину конюшни:

–Может, хватит уже подслушивать?

Из стойла, откуда виднелась голова кремовой лошади, показался нисколько не смущённый Артен:

–И не думал подслушивать, – невозмутимо ответил он, улыбаясь растерянному Серёже.

–Рихард, почему вы не хотите нам помочь? – глядя на него в упор, задал вопрос Сергей, – мне казалось, вы испытываете к нам с Шурочкой дружеские чувства.

–Это правда. И разве я не помогал вам? – он не отвёл глаз, не смутился. -То, что вы здесь, в этом доме – разве мало?

–Мы с Шурочкой очень благодарны вам... Но Кира? Ей так нужна помощь!

Артен покачал головой, по его лицу пробежала тень:

–Это от меня не зависит. Кира должна пройти этот путь сама. Прошлое нам не дано исправить, но можно изменить будущее.

Лошадь ткнулась мордой ему в плечо, он ласково погладил её.

–Вы говорите загадками, господин Артен, – она достала из кармана головоломку, – заберите её. Я не стану ничего менять.

Он взял золотой футляр, взвесил на ладони:

–Нет, я не могу его взять. Пока не могу. Но придёт время, и ты вернёшь его мне.

–Если раньше его не украдёт господин Иванов, – обронил Серёжа.

Артен скривился, как от зубной боли:

–Ищейка напала на след. Поосторожнее с ним.

–Когда-то вы говорили, что он всего лишь кто-то там низшей ступени...

–И сейчас так скажу. Но он затеял свою игру, и, видимо, готов пойти на многое ради успеха, – он взглянул на часы, – мне пора.

Он вывел осёдланную лошадь из конюшни, легко вскочил в седло.

–Кира, держи, – кинул ей головоломку, глаза его при этом полыхнули синим огнём, – ты должна всё сама решить. Сама!

–Сама, сама, – проворчала Кира, глядя вслед Артену. – Ты видел, какие глаза у его лошади? Синие. Даже у его лошади синие глаза!

–Глаза как глаза. Это редкий окрас – изабелловый – у них у всех голубые глаза.

–Голубые, а не синие, – не сдавалась Кира, – и у Штефана теперь такие же: синие, до черноты. Куда Артен поскакал? Ведь к Большому имению совсем в другую сторону надо.

Она задумчиво посмотрела на свои часики.

–Серёжа, твои часы при тебе? Взгляни, который час.

–Сейчас. Вот чёрт! – он с досадой почесал бровь, – стоят! Представляешь, с тридцать первого года шли, не требуя завода. А сегодня – остановились!

–И мои тоже. Это знак. Но что он может значить? Только бы не самое плохое. Пожалуйста, не самое плохое, – взмолилась она.

–Смотри, операция, кажется, закончилась.

В самом деле на крыльцо в пальто внакидку вышел Штефан, он прислонился плечом к дверному косяку, устало глядя на верхушки елей. На безжизненном лице угрюмо светились синие глаза. "Не лицо, а гипсовая маска", – с горечью подумала Кира. Они с Серёжей подошли вплотную, но он не обратил на них никакого внимания. Серёжа кашлянул:

–Как состояние пациента? – поинтересовался он. Штефан нервно дёрнул уголком рта, перевёл взгляд на стоящих перед ним Киру и Сергея:

–Как говорили в старых фильмах: "Жить будет". Если, конечно, не случится осложнений. Антибиотик бы не помешал, да только где ж его взять? – он ещё что-то говорил, но Кира не слушала. Она видела, что голова его занята сейчас совсем другим. "Он же не просто потрясён, – мелькнуло у неё, – он разбит, и... и что-то ещё... Только что именно?"

– Это ты оперировал Вацлава? Не Иван Фёдорович? – вырвалось у неё, и по его вспыхнувшим неподдельной обидой глазам поняла, что не ошиблась. Она прикусила губу: вот оно что... Кажется, до него начинает доходить, кто он на самом деле. Теперь в его душе ведут сражение художник Иво Рюйтель и медик Штефан Пален.

–Оставьте меня в покое, – чётко и раздельно произнёс он и от его холодного, почти враждебного тона Киру бросило в жар. Он спустился с крыльца и медленно пошёл в сторону леса. Кира и Сергей переглянулись – никто из них никогда таким Палена не видели.

–Часы остановились... – беспомощно пробормотала Кира, – вот почему часы остановились: он должен сделать выбор, – и мука отразилась в её зелёных глазах.

Когда привезли стонущего больного и понадобилось перенести его в смотровую, ставшую в одночасье операционной, Штефан старался не смотреть в сторону окровавленной повязки на руке. Его мутило от вида бинтов. Потом Иван Фёдорович, строго глянув, велел сыну мыть руки и становиться к столу, чтобы помогать. У Штефана сразу стало горько во рту, к горлу подкатил комок. Он мыл руки под смешным рукомойником и чувствовал, как ему мерзко. Вначале он постарался стать боком к больному, чтобы не видеть размозжённых пальцев, но отец глянул таким гневным взглядом, что пришлось заставить себя развернуться к больному.

Иван Фёдорович называл инструменты, а Штефан, не задумываясь ни секунды, находил нужное и протягивал отцу. Постепенно прошла тошнота, он внимательно следил за руками отца даже стал прикидывать, как ловчее перехватить тот или иной сосуд. Но в какой-то момент он почувствовал колебания Ивана Фёдоровича, движения рук хирурга замедлились, и тогда он понял, что того подводит зрение.

–Позвольте мне, – вдруг вырвалось у Штефана. Иван Фёдорович замер, потом кивнул и поменялся с ним местами. Теперь уже отец ассистировал сыну. А Штефан с головой ушёл в работу. Его чуткие пальцы работали чётко и быстро. Не замечая восхищённых взглядов отца, он занимался привычным делом.

–У тебя уже был подобный больной? – не выдержал Иван Фёдорович. Штефан поднял голову:

–Во время осады Перемышля в начале пятнадцатого года одному артиллеристу лафетом траншейной пушки так же раздробило пальцы, пришлось повозиться, – и опять склонился к больному. Иван Фёдорович открыл было рот, чтобы спросить насчёт пятнадцатого года, но передумал и продолжал молча ассистировать. Они уже заканчивали, когда внезапно у Штефана в глазах всё поплыло, он побелел и сделал шаг от стола, боясь свалиться на больного.

–Мне надо... мне надо выйти, – пробормотал он сдавленным голосом, сорвал с себя маску, перчатки, сбросил халат и выскочил на улицу, жадно глотая обжигающий воздух. Его мутило всё сильнее, а тут ещё подошла эта парочка – Кира и Сергей – и уставились на него. И тогда он позорно сбежал от них. Он шёл в сторону леса, оскальзываясь и спотыкаясь, с одним желанием: скрыться от чужих глаз как можно скорее. Шёл, не замечая ни холода, ни ветра. Постепенно тошнота прошла, и пришло осознание того, что он только что сделал сложную хирургическую операцию. Он, который не только вида крови не переносил, но даже в обморок падал, когда медсестра в поликлинике брала у него из вены кровь на анализ. И вот он только что со знанием дела ковырялся в человеческом теле, тыкал в него иглой, резал скальпелем... Он замер. Замер как вкопанный и словно бы раздвоился: наработанная привычность действий Штефана Палена совершенно исключала их возможность для Иво Рюйтеля. Ничего удивительного, что теперь в голове его царил полный сумбур. И бедная его голова ответила острой болью в виске. Он поморщился и огляделся.

Ветер усилился и погнал под ноги снежную позёмку. Огромные сосны с красными стволами враждебной стеной встали с двух сторон забытой просеки, снег скрипел неприятным скрипом, и ему показалось, что кто-то затаился за белёсой завесой. Он тряхнул головой и поёжился – сейчас бы точно не помешала тёплая шапка. Свинцовое небо нависло так низко, что, казалось, придавливает верхушки сосен и елей. Надо бы повернуть назад, но что-то толкало Штефана в сторону всё теснее сжимающих просветы деревьев, и он упорно гнал себя вперёд.

В белёсой круговерти обозначилась тёмная фигура, он подошёл ближе и оцепенел.

–Как ты долго! – проворчала Даша, обиженно поджимая губы, – мы уже и чай выпили, и почти весь тортик съели, а ты всё где-то ходишь и ходишь.

–Дашенька? – растерялся он и глупо спросил: – как ты здесь очутилась?

–А ты как? – дёрнула она плечиком, – как ты, так и я. Папочка послал меня за тобой. Так прямо и сказал, мол, иди и забери его, нечего ему там делать. Вот я и пошла.

Он зябко передёрнул плечами. Даша насмешливо улыбнулась:

–Холодно? Сколько раз я тебе говорила, чтобы ты шапку надевал! Вот всегда ты так... – и тут же участливо заглянула ему в глаза, – конечно, холодно. Но ты же знаешь, я запасливая. Вот, смотри, что я захватила.

Она протянула ему вязаную шапочку, которую когда-то вместе покупали на рынке в Таллине. Он терпеть не мог головных уборов и старался их не носить, разве что шляпу мог надеть. Но Дашенька тогда уговорила его купить эту шапочку, говоря, что она ему очень к лицу и он похож в ней на итальянского безработного. Он сдался, решив про себя, что всегда сможет засунуть это изделие эстонских кустарей поглубже в карман. А теперь она стояла перед ним, невесть откуда взявшаяся, словно только что спустилась из их ленинградской квартиры, и протягивала ему шерстяной комок. Он помедлил, надел шапку и сразу согрелся.

Они прошли ещё несколько десятков метров под ледяным ветром с колючим снегом и вышли к заброшенной сторожке. Покосившаяся избушка ждала их, холодно блестя стёклами двух окошек, будто напялила нелепое пенсне. Даша достала старинный портсигар, подаренный ей отцом на совершеннолетие (он тогда сказал, что хватит прятать сигареты и не стоит курить всякую дрянь), яркими переливами сверкнула россыпь крохотных камешков на крышке, открыла его и взяла сигарету.

–Хочешь? – предложила она Штефану, он отрицательно помотал головой – его сознание ещё не смирилось с мистикой Дашиного появления. – А я покурю.

Она щёлкала зажигалкой, но ветер задувал пламя. Тогда она догадалась прикрыться полой дублёнки, и тут же ветер бросил ему в лицо сизый дымок её сигареты с очень странным запахом.

–Дашенька, где ты взяла сигареты? – поморщился он.

–Ты же знаешь, я курю только то, что привозят папочке. Он специально для меня заказывает, – она глубоко и с удовольствием затянулась.

–Выброси сейчас же, слышишь?! – громко и отчётливо приказал он, и повторил: – сейчас же!

Она послушно выкинула сигарету в снег и поднялась по обледенелым ступенькам на крыльцо, дёрнула на себя дверь, обернулась.

–Мне здесь не нравится, – доверительно склонилась она в сторону Штефана, – там у нас такая роскошная весна, сирень на Марсовом поле буйствует... А тут злая зима, холодно! Пойдём уже домой, ладно? Чай будем пить...

Он смотрел на неё, слушал её голос с капризными интонациями и не верил своим глазам. Этой встречи не могло быть на самом деле. Не могло – и всё. И всё же это была она, его Дашенька, и она несмело требовала его возвращения. Но к кому обращалась она? Кто должен был вернуться с нею в Ленинград? Иво Рюйтель? Тогда это не к нему. Или всё-таки...Отчаяние, болезненное и тяжёлое, затопило его душу. А Даша стояла и спокойно ждала его решения, но в её бледно-голубых глазах уже вспыхивала обида, и губы начинали дрожать. От жалости к ней у него привычно защемило сердце:

–Дашенька, я не тот, кто нужен тебе. Произошла чудовищная ошибка, – он не договорил. Даша шагнула к нему, и его руки привычно обхватили её плечи, он прижал её к груди, поцеловал в лоб, – я не знаю, как сказать тебе...