Текст книги "Час Ангела (СИ)"

Автор книги: Елена Тимофеева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 21 страниц)

Он вздохнул, покосившись в сторону Олечки.

–К сожалению, время щадит меня.

–Ты всегда будешь с нею? – шёпотом спросила Кира.

Он очень серьёзно посмотрел ей в глаза:

–До самого конца.

Кира кивнула. Она поняла то, что он не договорил, и ей стало жаль подругу.

–А как же Андрей? – вдруг всполошилась она.

Баумгартен печально улыбнулся:

–О нём позаботится Нора. Всё у них будет хорошо: и у Андрея, и у Олечки. Не беспокойся.

–Значит, Луций-лучезарный исправил свою ошибку?

–Он давным-давно понял, что если ты что-то создал, даже пусть это будет всего-навсего игрушка, надо думать о последствиях и отвечать за свои действия.

Кира всмотрелась в лучистые синие глаза. Поразительный взгляд: такой искренний, такой правдивый, такой...

–А ведь ты всё придумал, другими словами, ты наврал нам. Нет, что-то, конечно, было. Но вот только что? – задумчиво глядя в прозрачную синеву его глаз, сказала она. Он не стал отпираться, лишь дёрнулась правая щека, и он чуть покраснел. – Но зачем ты придумал всё это? Ведь никогда не было его – Луция-светозарного...

–Ты догадалась, – с лёгкой досадой покачал он головой, – я не хотел этого...

–А чего ты хотел? И что было в самом деле? – устало спросила Кира, – к чему эта ложь?

–Давай скажем иначе. Не ложь, а тайна, – он коснулся её руки, – мистика... И потом головоломка всё же была, и ты сама перекраивала её по собственному усмотрению. Разве нет? А история Луция... – он усмехнулся, – мне хотелось оставить в твоей памяти красивую сказку, легенду, миф – называй как хочешь. И это было хоть какое-то объяснение тому, что никак нельзя объяснить. Не сердись и не пытайся понять, почему летает ковёр-самолёт или как устроена шапка-невидимка. Даже если ты разберёшь их на отдельные ниточки, никогда не узнаешь их тайну. В это просто надо верить...

Они вышли на крыльцо. Метель улеглась, только лёгкий снежок кружился в воздухе, на низком небе перемигивались звёзды, да ещё полная луна освещала всё, делая пейзаж контрастным. У порога переминался копытами и фыркал, косясь на людей синим глазом, облитый лунным сиянием серебряный конь, впряжённый в аккуратные санки. Они сели в сани, Сергей взял вожжи. Кира оглянулась. В ярко освещённом окне домика стояли, тесно прижавшись друг к другу, Баумгартен и Олечка, кошка теперь сидела на плече Андрея.

Серёжа шевельнул вожжами, и, тряхнув шелковой гривой, конь двинулся по лунной дорожке. Чем дальше они отъезжали, тем сильнее серебрился воздух вокруг домика, мгновение – и искрящаяся пелена скрыла очертания стен и крыши.

Шурка спала. Ей снилась красивая молодая женщина с холодными голубыми глазами. Она стояла посреди старой полуразвалившейся избушки и что-то говорила, говорила. Только Шурочка никак не могла разобрать её слов, но судя по гневному лицу голубоглазой, та была не на шутку сердита. Женщина время от времени касалась рукой странного украшения, висевшего у неё на шее. Это были две серебряные пластины с гравированной надписью, соединённые колечком и прикреплённые к тонкой цепочке. Шурочка в оцепенении смотрела, как шевелятся пухлые, ярко накрашенные губы, как яростно она отбрасывает назад мешающие ей густые пряди волос. Женщина замолчала. Потом перевела взгляд на старый сундук, стоящий в тёмном углу, сама себе кивнула, решаясь на что-то. Лёгкой походкой, словно танцуя, она подошла к сундуку, с трудом подняла его крышку, взметнув снежную пыль.

Шурочка не хотела лезть в грязный сундук, она отбивалась от голубоглазой, но та исхитрилась связать ей руки и стала запихивать в страшный сундук. Шурка хотела кричать, но проклятый кляп не давал произнести ни слова. Она мычала и билась в своём кошмарном сне, слёзы текли по щекам.

–Тише, тише, Шурочка. Всё прошло, всё у нас хорошо. Я с тобою, – голос мамы слышался рядом, и она успокоилась. Открыла глаза: мама сидела рядом на постели и её взгляд лучился нежностью.

–Мамочка, – одними губами прошептала девочка, – это была та злая тётка...

–Какая тётка? – Кира погладила дочь по голове, принимая на себя её страх и ужас, – какая тётка, Шурочка?

–Из Ленинграда, – вполне нормальным голосом отозвалась Шурочка и зевнула, – ну как же ты не помнишь? Та, у которой целая комната кукол.

–Даша? – догадалась Кира, – ты говоришь о Даше?!

–Она хотела забрать меня с собой, – уже совсем засыпая, пробормотала девочка.

Кира поцеловала Шурку, укрыла её одеялом:

–У неё ничего не получилось бы. Спи, здесь её больше нет и никогда не будет, – она бросила взгляд на образ Богородицы. Колеблющийся свет лампадки высвечивал скорбные добрые глаза, играл искорками на серебряном окладе. -Защити нас, Милосердная! – Кира перекрестилась и перекрестила спящую Шурочку.

Но на этом бесконечный и тяжёлый вечер, давно переваливший за полночь, ещё не кончился. Только-только еле стоящая на ногах от усталости Кира собралась улечься рядом с безмятежно посапывающей во сне Шурочкой, как приоткрылась дверь и её позвал Серёжа.

–Серёжка, я сейчас свалюсь – так устала, – пожаловалась она, – что ещё случилось?

–Ты только не волнуйся, – начал он смущённо.

–Да что ещё? Говори уже, не тяни!

–Говорят, Штефан заболел, сильно заболел.

–Штефан?! – волнение тут же смыло усталость, – оставайся здесь возле Шурочки. Я пойду к нему.

Она неслышно сбежала по лестнице, тихо скрипнула дверь. В комнате было жарко и душно, прикрученный язычок фитиля керосиновой лампы давал слабый свет, освещая бледное лицо больного с лихорадочными пятнами на щеках, запёкшиеся губы что-то шептали. Тёмные волосы разметались по подушке, длинные пальцы суетливо перебирали край одеяла. У неё перехватило дыхание от дежавю: так уже было тогда, в конце весны одиннадцатого года. Кира решительно отогнала воспоминания: ещё будет время поразмышлять. Она присела рядом с больным, поймала его беспокойную горячую руку и прижала к своей щеке. Дрожь прошла по всему её телу. Да, ему было очень плохо, она это поняла по тому, как затрепыхалось её сердце, как огнём запылала голова и сразу пересохло во рту. Но постепенно озноб отпустил её, сердце успокоилось, голова стала лёгкой. Она взглянула на Штефана и с беспокойством отметила, что ему почти не полегчало. Прошёл озноб, исчезла бледность, он уже не метался по подушке, но по-прежнему были закрыты его глаза и болезненно кривились губы. Кира приложила ладонь к его лбу -горячий! Неужели пропала её способность помогать больным? Но Шурочке она только что помогла. Так почему же не получилось помочь Штефану? В задумчивости она наклонилась к нему и вздрогнула: из-под длинных ресниц глаза Штефана настороженно следили за нею. Вот выражение его глаз изменилось, в них сверкнула радость, и она поймала себя на том, что улыбается ему в ответ. Он ответил ей такой прекрасной и тёплой улыбкой:

–Дашенька, почему тебя так долго не было? – спросил он хрипловатым шёпотом. Кира отшатнулась. А он продолжал: – ты сердишься? Не надо! Ты прости меня! Я так рад, что ты решила остаться. Ты не беспокойся, твой отец всё поймёт, он же умный человек и любит тебя. Дашенька, пойми, я не смог бы быть там. А ты привыкнешь, вот увидишь: здесь тебе понравится.

Он взял её руку в свою горячую ладонь, прижал к щеке и закрыл глаза:

–Я немножко приболел, но когда ты рядом, вся хворь уходит. Ужасно спать хочется. Ты посиди рядом, ладно? – он резко распахнул затуманенные синие глаза и тут же болезненно сощурился, – этот свет, он такой яркий...

Дрожащими руками Кира загасила фитиль, и комната погрузилась в темноту, только в красненькой лампадке у образов в углу подмигивал огонёк.

–Дашенька, – забеспокоился Штефан, ловя её руку, – пожалуйста, не уходи...

–Я не уйду, закрывай глаза и спи. Утром ты будешь здоровым, – голос её прозвучал сдавленно и хрипло. Его сильные пальцы осторожно и нежно сжимали её руку. Он послушно закрыл глаза, но её руки не выпустил.

Кира смотрела туда, где на подушке угадывалось светлое пятно его лица. Вот, значит, какую цену она должна была заплатить за разбитый радужный счастливый мир. Правильно сказал Баумгартен, нельзя вернуть прошлое. Можно лишь вернуться назад и заново начать строить свою жизнь. Вот, получается, она вернулась, и теперь ей предстоит всё начать сначала. Без Штефана. Но грех ей сердиться! Шурочка с нею! А ведь могло и по-другому всё обернуться. Но сейчас у Киры не получалось убедить себя в том, что ей очень повезло. Грудь сдавило, и, чтобы не зарыдать, не забиться умирающей птицей, она осторожно высвободила руку из пальцев Штефана. Он тревожно завозился. Кира погладила его лоб, наклонилась и поцеловала в висок, туда, где билась тоненькая жилочка.

–Прости меня, – глотая слёзы, прошептала она, – никто из нас не виноват. Так получилось. Она победила, и я ухожу.

Она вернулась наверх, постанывая и пошатываясь. Её знобило. Знобило и ломило кости – каждую, даже самую тоненькую косточку раздирала ноющая боль. Но что такое физическая боль, когда душа болит? Не просто болит, а ноет, саднит, терзается – её бедная несчастная душа устала до изнеможения. Серёжка сидел, скрючившись на полу возле Шуркиной постели. Он поднял голову и посмотрел на Киру красными от усталости глазами:

–Ну, как он?

–Ему лучше, – ровным безжизненным голосом ответила Кира. Она вытянулась рядом с Шурочкой прямо поверх одеяла. Её огромные глаза сухо блестели в темноте, – завтра мы уезжаем.

–Как? Почему? – встрепенулся Сергей, но Кира только покачала головой:

–Завтра, всё завтра. К утреннему поезду мы будем готовы, – повторила она и провалилась то ли в сон, то ли в тяжёлое забытьё.

Глава 14

-Уже и не знаю, как тебя убедить! – Сергей с досадой и злостью оттолкнул стакан с остывшим чаем и возмущённо уставился на неё, – ты что, не понимаешь? Он же болен?! У него жар и бред. Что ж удивительного, что он назвал тебя её именем?

Кира мрачно посмотрела на него и перевела потемневшие глаза с тенями от усталости на Софью Григорьевну и Шурочку, которые рассматривали на стене вокзального буфета произведение, видимо, местного живописца. В массивной раме среди заснеженных сосен и елей мчался поезд в сторону зрителей, из паровозной трубы валил дым, в окнах вагончиков белели лица пассажиров, разглядывающих зимний пейзаж. Если вчера был невыносимо длинный и тяжёлый день, то сегодня случилось не менее сложное утро.

Вернувшись от Штефана, Кира провалилась в болезненный сон, но и там её преследовали тени. Язвительное лицо Якова Моисеевича, его голос, назойливо вползающий в уши: "Ты испортила ему жизнь, без тебя он жил бы спокойно и счастливо". Кира кричала в ответ, что это он, Яков Моисеевич, перевернул своей ложью их жизни, что это не она, а он виноват. А ещё она твердила, что уже всё кончилось, что она перестроила время: остановила и заново запустила его. Но проклятый старик не унимался: "Уйди, слышишь, уйди!", – бубнил он своё. Потом явилась Даша и стала обиженно хлюпать носом: "Я только хотела, чтобы всем стало лучше. И не собиралась я обижать твою девочку. Это всё из-за него. Я для него изобрела сюрприз и думала, вот сейчас достану Шурку и суну ему в руки. Пусть порадуется, что у нас теперь есть дочка. А ты ему ничем не поможешь! И когда он в больнице лежал, разве ты ему помогла? Это я его выхаживала. А ты? Где ты тогда была?"

Кира так отчаянно отпихивала Дашино лицо, отрывала от себя её прилипчивые руки, что разбудила Шурку и та стала толкать её, пытаясь разбудить. На шум их возни примчался взлохмаченный Серёжка. Тут-то она ему твёрдо заявила, что сейчас же уезжает. Вот только сбегает за Сонечкой, соберёт вещи и попрощается с Паленами.

–Ты с нами? – с чужим, похожим на маску лицом спросила она.

–Нет, – отрезал он, – нет, и ещё раз нет. Ты приняла безумное решение...

–Серёжа, – утомлённо прикрывая длинными ресницами глаза, перебила она его, – прошу тебя... Я всё решила. Значит, ты остаёшься?

–Да, – его чёрные глаза обожгли её, – я остаюсь. Кто-то же должен быть рядом с ним?

Кира дёрнула плечом и кивнула. Оставив Шурку ещё поваляться в постели, но велев ей всё же просыпаться, Кира поспешила к Софье Григорьевне. Вначале та не поняла, чего от неё хотят, но потом вскочила:

–Вот и хорошо, Кирочка. Я ещё давеча хотела тебе сказать, неуютно мне здесь. И эта Лизавета Максимовна наврала зачем-то всем. Это ведь она приходила за Шурочкой тогда.

Она посмотрела на измученную Киру и сочувственно покачала головой:

–На тебе лица нет. Так и заболеть можно. Ты не бойся, всё у нас наладится. И ну их, этих Паленов! Вишь, какие аристократы гордые: сквозь зубы разговаривают. А сами-то, сами – немчура немчурой!

Кира ничего не ответила, но Софье Григорьевне было хорошо знакомо такое её выражение лица, потому певица больше не решалась заводить разговор на эту тему. И она стала решительно укладывать свои вещи, что-то неодобрительно бормоча себе под нос в адрес не только Паленов, но и всей Эстляндии в придачу.

Когда все уже были умыты и вещи уложены, перед тем, как спуститься вниз, Кира заглянула к Штефану. Он спал, и сон его был сном здорового человека. Она постояла, глядя в красивое лицо с "интересной бледностью" и испытывая неприятное ощущение от того, что всё происходящее уже когда-то было. В её глазах мелькнуло сомнение. Правильно ли она поступает? Кира протянула руку, чтобы коснуться его плеча. Ей нестерпимо захотелось увидеть его глаза, услышать его голос. Но он уже сам проснулся и с недоумением прищурился:

–Вы? Что вы здесь... – и замолчал. Кира вспыхнула: только не этот взгляд – смесь заботы и жалости! Она повернулась и двинулась прочь, её спина дёрнулась, когда он окликнул её: – как ваша девочка? Кажется, вчера её напугали...

–Напугали?! Моя девочка, – она выделила голосом это "моя", – мой ребёнок мучился кошмарными снами всю ночь.

–Мне жаль, – по мягкому тону она поняла, что ему в самом деле очень жаль.

–Пожалейте лучше свою Дашеньку, – вырвалось у неё помимо воли, и она увидела, как холодно прищурились его глаза, как потемнел их синий цвет, став почти чёрным. Теперь в его лице не было ни капли жалости, оно стало жёстким и чужим. И Кира поняла, что это значит. Это был конец. Ей здесь нечего делать. И, не взглянув на него, она вышла.

Несмотря на ранний час, в гостиной собрались все, кроме Штефана: супруги Пален, Елизавета Максимовна, Софья Григорьевна и Шурочка. Кира сразу заметила облегчение на лицах родителей Штефана и скрытое торжество Лизы.Они радовались, что эта непонятная особа, эта странная жена их сына, покидает дом. Кира не держала на них зла. Старшие Палены упорно избегали говорить о немыслимых событиях, разыгравшихся вчера в их доме. Они улыбались, холодно, вежливо, немного натянуто, скрывая нетерпение, ожидали, пока Шурочка допьёт своё молоко. Девочка им нравилась, она была забавная и умненькая, но пусть лучше все уедут – и в доме воцарится потревоженный покой.

Поэтому, когда в гостиную заглянул Серёжа, чтобы сообщить, что всё готово к отъезду, у них на лицах отразилось явное облегчение.

Кирина дочь вдруг вспомнила, что забыла куклу и понеслась наверх. На самом деле кукла, заботливо укрытая от мороза и снега, лежала в Шуркином персональном саквояжике, но было ещё что-то, что во что бы то ни стало нужно было сделать. Она пробралась в комнату Штефана и на цыпочках подобралась к его постели. Тот лежал с закрытыми глазами, но явно не спал, а только делал вид, что спит. Он услышал, как кто-то тихонько крадётся к нему, но не стал "просыпаться" и ждал, что будет дальше. Тот, кто забрался к нему в комнату, молча стоял рядом, разглядывал его и тихонько сопел носом. Потом на грудь ему положили какой-то предмет, ещё несколько секунд посопели, шмыгнули носом и уже совсем не на цыпочках, а нарочито громко и уверенно шагая, вышли из комнаты, беспардонно хлопнув дверью.

Закусив губу, Кира помогла забраться в сани хмурой Шурочке и встревоженной Софье Григорьевне, сама села рядом, Серёжа лихо взмахнул кнутом, и Томас, обиженно фыркнув белым паром, словно паровоз, потащился в сторону станции. Они приехали слишком рано, до прихода поезда на Петербург было больше часа, поэтому решили выпить чая с пирожками в буфете. Софья Григорьевна весело трещала, объясняя Шурочке разницу между басовым и скрипичным ключом.

Серёжа несколько раз пытался завести разговор, но натыкался на отчуждённый Кирин взгляд и замолкал. Но, когда Софья Григорьевна, чтобы развлечь совсем загрустившую Шурку, повела её смотреть картину на стене, он решился, потому что время поджимало и скоро подойдёт поезд. Кира молча выслушала его доводы и отрицательно помотала головой.

–О себе не думаешь, так о Шурке подумай! – вырвалось у Сергея.

–О чём это ты? – противно-ласково спросила Кира.

Сергей уже понял, что не нужно было затрагивать эту тему, но упрямо продолжил:

–Сама знаешь о чём. Шурка выросла с мыслью, что где-то на свете есть её замечательный отец. И вот он здесь, рядом – и что? Ты увозишь ребёнка, не дав возможности им привыкнуть друг к другу.

–Привы-ыкнуть, – протянула Киры скривившись, – ах привыкнуть! Когда ты был совсем крохой и ещё говорить-то толком не умел, он сразу нашёл к тебе подход. И играл с тобой, и кормил, и сказки читал. Сразу, заметь. Не тратил время на привыкание. А ведь ты не был его ребёнком! Шурка – его дочь, и он это знает. Но посмотри, как он сторонится её. Будто боится!

–А может, и боится, – он взглянул на непривычно серьёзную Шурочку, слушающую болтовню Софьи Григорьевны, и продолжил менее уверенным тоном, – может, он ещё не всё вспомнил?

Кира только отмахнулась:

–До того, как начал оперировать Вацлава, конечно, он ещё не стал полностью Штефаном. Но, я уверена, потом он уже не сомневался, что никогда не существовало Иво Рюйтеля, что это был морок, вбитый в его сознание искусством Якова Моисеевича. И что? Он кинулся к нам с Шурочкой с распростёртыми объятиями и криком: "Любимая!"? – она досадливо усмехнулась, – ничего подобного. Ты, Серёжа, не можешь одного понять: он всё помнит, всё знает. Каждый год помнит: и одиннадцатый, и двенадцатый (будь он неладен!), и тридцать первый... – каждый год и каждый месяц он помнит.

–Тогда я не знаю... – пожал плечами Сергей.

–Я знаю, – сверкнув зеленью глаз, пробормотала Кира, посмотрела в тёмное ещё окно, потом на Серёжу, – я знаю. Мы были вместе, посчитай, сколько лет? Вот то-то и оно!

–Что "то-то и оно"? – не понял он.

–Серёженька, он, Штефан, не забыл меня, – она опустила голову, прикусив губу, взглянула исподлобья глубокими сухими глазами, – мой муж... мой дорогой муж всё-всё великолепно помнит. Просто случилось то, что, к моему несчастью, случилось: за двадцать пять лет он не только отвык от меня, он всего лишь меня разлюбил. Понимаешь, раз-лю-бил.

–Нет! Что за глупость!

Она покивала:

–Разлюбил, – помолчала, – а может, и не любил никогда по-настоящему...

Он молча смотрел как она ставшими вдруг пустыми глазами уставилась на тарелку с ненадкусанным пирожком.

–Ну ладно, пусть разлюбил, – забыв о деликатности, ляпнул Сергей, – но Шурка-то тут при чём? Её он тоже разлюбил? – хмыкнул он.

Кира неопределённо дёрнула плечом:

–Кто его знает? – потом словно бы стряхнула с себя тоску, подняла голову и глянула прозрачными зелёными глазами, – мы немного поживём в Петербурге, а потом поедем с Шурочкой в Каменецк. Там тихо и спокойно. Будем жить в своём доме. И, как сказал, Баумгартен, заново начнём строить свою жизнь. С самого детства я, как дурочка, мечтала о счастье. И, знаешь, что для меня всегда было этим самым пресловутым счастьем? Семья и уютный дом. Глупо, да? По-мещански? Скажешь, мечта обывателя? Ну и пусть. Мне не нужно луны с неба. Не нужно миллионов рублей в карманах – ничего из этого не нужно. В мире так много всего разного – и плохого, и хорошего, и я уже пыталась перестраивать его, этот безумный мир. Была ли я счастлива при этом? Нет. Так пусть мир останется таким, каков он есть. Со всеми своими грехами и проблемами. Теперь мой мир – это любимый муж в домашней куртке и с газетой у камина, маленькая дочь, играющая с котёнком на ковре, и я – за накрытым к чаю столом. А на столе серебряная сахарница – точно такая, как была у маменьки в нашем доме. Смешно? Почему ты не смеёшься?

Он покачал головой:

–Обычные мечты обычного человека, которому нет дела до мировых революций и прочих потрясений. Не вижу ничего плохого в том, какие ценности ты себе определила в приоритет. Но, замечу, каждый видит своё счастье по-своему. У одного это "...коль гореть, так уж гореть сгорая", у другого...

– "...им, гагарам, недоступно наслажденье битвой жизни..." – так, да?– перебила она его, – и ладно! Пусть я – тупая, жирная гагара, но я хочу жить интересами своей семьи, до других мне сейчас дела нет.

–Ну, долго-то ты в тишине и покое не проживёшь, – вернул её на землю Сергей. – Сколько нам этой тишины ещё осталось? Года четыре? А потом? Сама знаешь, что будет. Да и не знаем мы, как тут всё пойдёт. А вдруг войны не будет? ... Вот посмотрим, замёрзнет Ниагарский водопад или нет?

–Ну замёрзнет? И что тогда?

–Ты не поняла. Если водопад замёрзнет, а я читал, что он в 1911 году замёрз совсем, то, значит, все события пойдут так, как шли в нашем с тобой 1911 году. Ясно?

–Что будет, то и будет, – вяло махнула она рукой. – Главное теперь никто вроде Григория Александровича крутиться вокруг не будет. Кончилась мистерия!

Ах, как ему не нравилось такое её состояние! А что нужно делать, он не знал. Но понимал, Кире нужно время, чтобы хоть чуть прийти в себя. И ещё подумал, что обязан позаботиться об этой измученной и опустошённой женщине. Он мысленно добавил к своему длинному "шефскому" списку Шурку и её маму.

Шурочке наконец удалось привлечь внимание Софьи Григорьевны к их сложенному на скамье перрона багажу. Она через буфетное окно показала ей, что шляпная коробка грозила скатиться прямо на рельсы. Певица взглянула, всплеснула руками и поспешила наружу ловить коробку. А девочка подошла к сидящим молча Серёже и Кире. Серёжка притянул к себе Шурку, поправил ей капор. Она прильнула к его плечу.

–Поедем с нами, – шепнула она.

Серёжа сильнее притиснул девочку к себе:

–Не могу. Смотри, у тебя здесь мама, да и Софья Григорьевна тоже. А как же он? Кто-то же должен за ним присматривать, – он не назвал имени, но и так было ясно, что речь идёт о Штефане.

Шурка кивнула, обхватила его шею руками и зашептала в ухо:

–Присмотри за ним. Она его держит, не отпускает.

–Это ты о ком? – удивился он, – что за сказки ты тут говоришь?

–И вовсе не сказки, – она скосила глаза на мать, которая сидела, опустив голову, и думала о чём-то своём, – его держит ведьма...

–Шурка, Шурка, – он слегка щёлкнул её по носу, – ты же уже большая девочка. Какая ведьма? Ведьмы только в сказках. В жизни всё гораздо проще и сложнее одновременно. Нет, дорогая моя, никаких ведьм нет.

В зале появилось станционное начальство:

–Господа, пожалуйте к поезду. Сейчас будет. Стоянка – две минуты.

Шурка взяла Киру за руку и повела наружу, Серёжа шёл за ними. Кроме них, никаких пассажиров больше не было. Уже совсем развиднелось, серое небо нависло над зданием станции, и после тёплой буфетной стало зябко до дрожи. Шурка, всё ещё не привыкшая к извергающим дым и пар, взвизгивающим и гудящим поездам начала века, с опаской наблюдала, обхватив Кирину руку, за приближением пыхтящего паровоза. Горьковато запахло углем, сажей и ещё чем-то. Паровоз свистнул, выпустил с двух сторон струи пара и остановился. Проводник помог Серёже занести вещи, Софья Григорьевна поднялась в вагон и с тревогой наблюдала, как Кира обнимается с Серёжей:

–Кирочка, скорее! – не выдержала она.

Серёжка подхватил в охапку Шурочку, расцеловал её и поставил на площадку тамбура возле Киры. Паровоз как-то особенно пронзительно свистнул, сдал назад так, что дёрнулись все вагоны и двинул состав вперёд. Кондуктор уже закрыл дверь, но в полузамёрзшее стекло была видна одиноко стоящая фигура Серёжи на пустом перроне. Сначала медленно, потом быстрее и быстрее она удалялась, сливаясь со стенами станции.

Проводив хмурым взглядом уходящий за поворот состав и ощутив гулкую пустоту внутри, такую, от которой хотелось закрыть лицо руками и разрыдаться в голос, Серёжа вернулся в буфетную. Спиртного там не было, но, перемигнувшись с буфетчиком, он вскоре вышел, имея в кармане полушубка чекушку монопольки. Верный Томас приветственно покивал ему, ласково ткнувшись тёплыми губами в руки и получив свой кусочек сахара, схрумкал его и, когда Серёжа вспрыгнул на облучок, без понуканий потрусил в сторону мызы Паленов.

Первое время после приезда в Петербург Кира ждала, что вот-вот раздастся в передней звонок и на пороге появится немного смущенный, обаятельно улыбающийся Штефан. Она летела к дверям на каждый звонок впереди горничной. Та только недоуменно косилась на странную барышню и судачила о ней с кухаркой. Но прошла неделя, за ней другая – Штефан не приехал. Кира сникла, и, если бы не Шурочка с Софьей Григорьевной, совсем бы завяла. Певица развила бурную деятельность. Не обращая внимания на меланхолическое настроение Киры, она взяла в свои руки бразды правления и, первым делом, попросила своего старого обожателя адвоката Велле, успевшего вернуться из Нью-Йорка, проверить, все ли Кирины притязания по наследству справедливы.

Викентий Павлович Велле просмотрел документы, сделал запросы в Одессу и Каменецк, дождался ответов и подтвердил, что все бумаги в порядке. Кира написала мачехе письмо, где сообщила, что, возможно, скоро приедет и немного волновалась, ожидая ответ, представляя, какое лицо будет у Веры Ивановны при чтении письма. Кира не забыла, как она слала проклятья ей и Штефану вслед. Но произойти это должно было в июне, а сейчас ещё только шёл февраль. От чехарды с датами у Киры порой голова кругом шла.

Как ни странно, ответ пришёл на удивление быстро. В нём Вера Ивановна рассыпалась в радостных приветствиях, сообщала, что содержит дом в идеальном порядке и с нетерпением ждёт возвращения "своей дорогой Кирочки". Кира только головой покачала, читая эти строки. Вечером, за ужином, она прочла письмо Софье Григорьевне (сегодня у неё спектакля не было и они устроили тихий семейный вечер) и та, с тоской глядя на кусочек пресной отварной телятины (нужно было срочно сбросить парочку фунтов для уже готовой к генеральному прогону "Кармен"), лишь неопределённо пожала плечами:

–Видишь ли, Кирочка, твоя мачеха – женщина непредсказуемая. Я-то хорошо помню, какие фортели они с твоей тёткой Полиной выкидывали в старших классах гимназии. Таких упрямых, несносных девиц, постоянно попадающих в разные переделки, ещё поискать надобно. Так что на твоём месте я бы не сильно ей доверяла, – она отрезала серебряным ножом микроскопический кусочек телятины, положила его в рот и стала задумчиво жевать. Шурочка хихикнула, за что тут же получила строгий взгляд сразу от двоих: от Киры и от гувернантки. Софья Григорьевна сделала Шурке страшные глаза, отчего та совсем развеселилась.

У Шурки теперь была настоящая гувернантка. На её появлении настояла всё та же Софья Григорьевна:

–Отдавать сейчас ребёнка в гимназию я бы не стала, – сказала она Кире, – да и мне предпочтительнее, когда девочка рядом. Давай наймём гувернантку!

–Соня, ты себе представляешь – гувернантка! – поразилась предложению певицы Кира, – и зачем нам гувернантка, если я сама могу заниматься с Шурочкой?

–Можешь, конечно, можешь, но не забывай, милая, что имея тамошнее образование, у тебя нет здешнего обычного гимназического. И потом, что тут такого? Это же всего лишь гувернантка, – невозмутимо продолжила Софья Григорьевна, – а если ты собираешься уезжать из Петербурга, пусть она едет с вами. Хотя, на мой взгляд, уезжать из столицы просто нелепо.

–Гувернантка, – Кира фыркнула и повторила несколько раз слово, напоминающее, романы сестёр Бронте из жизни девятнадцатого века. Всё-таки несколько лет, прожитые в другом времени и при других обстоятельствах, отразились на её восприятии современного окружения. Хотя, с другой стороны, тут же рассудила она, ничего плохого в этом никогда не было. Средства у неё есть, можно и о гувернантке для Шурочки подумать. Только не до того ей сейчас было: Викентий Павлович как раз занимался её бумагами и Кира по уши погрузилась в юридические тонкости. А вот Софья Григорьевна, никогда не имевшая собственных детей, ретиво занялась Шурочкиным воспитанием. Обнаружив у девочки хороший слух, она решила приохотить её к роялю. Шурка с удовольствием тренькала всяких "Васильков" с "Петушками" и упрашивала поскорее научить её "играть двумя руками", но Софья Григорьевна была последовательна и требовала освоения инструмента не с налёту, а методично и постепенно.

Почти каждый день Шурочка вытаскивала Киру на прогулку. Совсем как собачку на поводке, она тащила мать по Каменноостровскому проспекту в сторону дома, где они жили в коммуналке и где их нашёл Серёжа. Они заглядывали к деревянным двухэтажным домикам за заборами, скрывающими яблони в сугробах, – лет через двадцать здесь построят школу, где станет работать Кира и учиться Шурочка. Вспоминали разные смешные истории и хохотали так, что даже какая-то дама в шляпе с вуалеткой, глядя на них, однажды возмущенно топнула ногой. Потом Шурка решительно вела Киру к дому Циммермана, хотя та противилась и шла к огромному зданию очень неохотно. Кира понимала, что её дочь мечтает "случайно" увидеть Штефана, и не сердилась на ребёнка. Сама она уже перестала на это надеяться, и ей было больно видеть презентабельное сооружение со швейцаром у входа. Постоянная внутренняя боль – это была ещё одна причина, по которой Кире хотелось сбежать из столицы.

Как-то они, совершая дежурную вылазку к дому Циммермана, перебрались на противоположную сторону проспекта, где между домами примостился крохотный садик со скамейками. Шурка сооружала снежную семью: папу, маму и дочку. Кира ей помогала, заинтересованно поглядывая на одиноко сидящую на скамье девушку. Они уже скатали из снега "маму" и "папу", начали лепить дочку, а девушка как сидела, нахохлившись на промёрзшей скамье, так и сидела. Снег нападал ей на шапочку и на облезлый воротник пальто, рядом уже вырос целый сугроб, но та ничего не замечала. Киру обеспокоило выражение отчаянной неприкаянности на её лице. Она оставила Шурочку возиться в снегу, встряхнулась и подошла к скамье.

–Вы не будете против? – спросила она, стряхивая снег с деревянного настила и разглядывая девушку. Та испуганно глянула и красной от холода рукой стала очищать скамью.

–Пожалуйста, конечно, садитесь, – пробормотала она и опять замерла, безнадёжно глядя перед собой.

Постепенно Кире удалось её разговорить. Это была совсем юная особа, только что выпущенная из Павловского женского института, настоящая "павлушка-парфетка", и даже в зелёном, чуть ли не форменном, пальто. Получив прекрасный аттестат, она устроилась в очень приличную семью с двумя ребятишками.