Текст книги "Час Ангела (СИ)"

Автор книги: Елена Тимофеева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 21 страниц)

–Так вы гувернантка? – удивилась Кира.

Девушка уныло кивнула.

–Только я всего два месяца у них прослужила. Муж хозяйки был в отъезде, а когда вернулся, той не понравилось, как он смотрит на меня. И вот... – она совсем по-девчоночьи шмыгнула носом, достала из такой же облезлой муфточки, как и её заснеженный воротник, мокрый носовой платочек, вытерла покрасневший нос и обречённо замерла.

–А вы можете рассказать о себе, – по-французски попросила её Кира, и девушка так же по-французски ей стала рассказывать, что жили они когда-то в Севастополе. Папенька был морской офицер, но погиб во время какого-то похода. То ли его смыло в море во время шторма, то ли подцепил лихорадку в южном порту – этого она не знает, потому как была совсем ещё малюткой. Маменьке выплачивали крохотную пенсию, она решила ехать в столицу к дальним родственникам в надежде на то, что они помогут, как когда-то помогли им её родители. Но родственники не приняли молодую женщину с маленьким ребёнком, сказали, что сами нуждаются и буквально выставили их на улицу. Несколько лет маменька служила экономкой в одной семье, но потом стала часто болеть: всё кашляла да кашляла. И её уволили. В общем, обычная история.

–А где сейчас ваша маменька?

–А вот как испросила позволения принять меня в Сиротский институт, так вскорости и померла от чахотки.

–Круглая сирота, получается, – вздохнула Кира. Ей было жаль девушку. Куда она пойдёт? В заведение мадам Десмонд? И вспомнила, как гневно в своё время обличал её Штефан. Как он бросал ей в лицо злые слова, упрекал в том, что она вместо того, чтобы идти хотя бы санитаркой в больницу, нашла себе лёгкую дорогу в заведение к мадам. Она иронически хмыкнула. Девушка подняла на неё удивленные тёмно-карие, почти чёрные глаза.

–У вас хороший французский, – похвалила её Кира.

–О, у нас была строгая учительница – мадемуазель Дюпен-Дюдеван...

–А у неё не было, случайно, псевдонима Жорж Санд? – усмехнулась Кира.

–Почему Жорж Санд? – не поняла девушка, но потом догадалась, – вы это из-за совпадения имён? Да, мы тоже к ней приставали с этим, но она только отмахивалась и говорила, что мадам Санд вела безнравственный образ жизни и поэтому она не хочет о ней говорить. Но мы всё равно читали и "Консуэло", и "Индиану", и "Валентину". У нас в институте была хорошая библиотека, только не все книги разрешали читать.

Кира слушала замёрзшую институтку и ловила себя на том, что девочка ей нравится. Она ей напомнила себя саму сто лет назад – такую же наивную и бесхитростную особу.

–И что же вы намерены делать теперь? – осторожно спросила она.

Та лишь неопределённо пожала плечами:

–Что-нибудь придумаю, – и опять уставилась в пространство перед собой.

–Пойдёмте в кондитерскую, – предложила Кира, – чашка чая нам не повредит после такого холода.

Но девушка независимо выпрямила спину:

–Благодарю вас, но я уже пила сегодня чай.

–А мы ещё не пили, но вы же не откажетесь составить нам компанию? Мы с дочерью замёрзли, вот и погреемся. И подумаем вместе, может, я смогу вам помочь.

Девушка с надеждой глянула на Киру и резво поднялась со скамьи, отряхиваясь от налипшего на одежду снега. В жарком зале кондитерской у воспитанницы Сиротского института тут же потёк нос, снег стаял с воротника и мех неизвестного животного на нём повис мокрыми сосульками.

–Мы не познакомились, – улыбнулась начинающей согреваться девушке Кира, – меня зовут Кира Сергеевна, а эта барышня – моя дочь Шурочка.

–Матвеева Ольга Яковлевна, – представилась девушка. Кира не поверила своим ушам.

–Как? Как вас зовут?! – шевельнула она непослушными губами.

Хорошо воспитанная барышня постаралась скрыть своё удивление и ещё раз повторила:

–Ольга Яковлевна Матвеева.

Да, это было больше, чем совпадение! Кира молчала, молчала ничего не понимающая Ольга Яковлевна, даже Шурка притихла на своём стуле. Молчание затягивалось и становилось неприличным. Кира покашляла, прочищая горло:

–А можно взглянуть на ваши бумаги? – хрипло сказала она. Девушка с готовностью вытащила из муфточки перетянутый белой ленточкой рулончик. На Кирин взгляд, все документы были в идеальном порядке: свидетельство о рождении, паспорт, аттестат – всё настоящее, на казённой гербовой бумаге и с печатями. Кира задумалась. В её жизни было много разных чудесных совпадений, часть из которых была игрой того, кто однажды так необдуманно пошутил, создавая хитрую игрушку из человеческих жизней. Но, во всяком случае Кира так считала, всё уже осталось позади, игра кончена, головоломка собрана и разбита её собственными руками. И вот опять?! Или это всё-таки случайное совпадение? Потом она подумала, что уж не Олечка ли подаёт ей знак из своего чудесного далёка? Было время, когда и она, Кира, вот так же беспомощно стояла возле служебного входа в театр и, если бы не задушевная подруга Олечка Матвеева, неизвестно что с нею бы произошло в незнакомом городе.

Она вернула документы. Девушка медленно засовывала их в мокрую муфту и не поднимала глаз. Кире стало её жаль. И ещё она подумала, что если теперь во всём будет искать чьи-то злые происки, то так совершенно невозможно будет жить. Она тряхнула головой, отгоняя сомнения, и предложила Ольге Яковлевне Матвеевой поработать у них, и та с протяжным вздохом облегчения согласилась.

Теперь день Шурочки был расписан по часам: утренние занятия, прогулка, вечерние занятия – всё, как было недавно в Павловском институте у её гувернантки. Разве что питание не такое скудное, а вполне нормальное и здоровое. Ольга Яковлевна оказалась смешливой, живой и очень пугливой барышней, боялась всего: таракана на кухне, тёмных теней в парадном, строгой горничной Глаши. Но, оказавшись на должности Шуркиной гувернантки, она немного успокоилась, ревностно относилась к своим обязанностям, но без педантизма и чопорности. С девочкой она нашла общий язык, в дела "взрослых" не встревала, но если её просили помочь в чём-то, с радостью откликалась на просьбу. Конечно, в этом странном доме некоторые вещи ей казались странными. Например, то, что где-то вдали от семейства проживает супруг Киры Сергеевны, о котором никогда не говорят, но портрет которого висел в Шурочкиной комнате и, входя в неё, Кира Сергеевна непременно бросала быстрый взгляд на изумительно красивое лицо мужа. Иногда в беседах Софьи Григорьевны с Кирой проскальзывали странные словечки непонятного значения, а уж что придумывала Шурочка – уму непостижимо, воображение девочки было безграничным. Но Ольга Яковлевна считала, что отличное воображение является достоинством ребёнка. А некоторые странности, вроде прогулки всегда к одному и тому же месту на Каменноостровском проспекте, она относила к детским капризам и смотрела на такие мелочи сквозь пальцы.

Неожиданно на Киру навалилась прорва бумаг. Прежде всего, надо было "узаконить" Шурочку, потому что получалась нелепица с разницей в возрасте ребёнка и матери. И вновь здесь неоценимую помощь оказал Викентий Павлович Велле. Это он раздобыл одному ему известным способом свидетельство о рождении для Шурочки. В нём было несколько неприятных пунктов, на которые либо надо было согласиться, переступив через свою гордость, либо... другого либо не было. Согласно этому документу Шурочка была подкидышем и воспитывалась в сиротском приюте. Откуда её взяли на удочерение супруги Пален. Такова была общая схема. Документы требовалось подписать, но силу имела лишь подпись Штефана – вот когда Кира возмутилась неравенством в правах женщин и мужчин в России начала 20 века.

Она написала Серёже письмо, полное гневных выпадов в сторону правопорядка, и попросила его передать Штефану конверт с бумагами для подписи, сопроводив этот конверт крохотной запиской. Письма от Серёжи приходили часто: один-два раза в неделю обязательно, поэтому Кира была в курсе всех событий на мызе. Серёжа обязательно писал письмо и для Шурочки. И та ему с удовольствием отвечала. В одном из последних писем он рассказал занимательную историю. "Представь, – писал он Кире, – несколько дней назад Эльза Станиславовна за обедом задумчиво так на меня посмотрела (не помню, писал я тебе или нет, что Штефан привёл меня как-то в столовую и объявил всем, что вот, мол, его старинный друг и он, то бишь я, оказал всем честь своим присутствием в этом доме. Представляешь мою физиономию в этот момент? Так что теперь я завтракаю и обедаю со всем семейством и никто не обращает внимания на то, что по документам я Тузенбах). Так вот, смотрит она на меня и вдруг говорит:

–А скажите, Сергей Степанович, вам никогда не приходилось бывать в Берлине? Мне почему-то очень знакомо ваше лицо.

Я прямо-таки опешил. А Штефан спокойно так говорит ей:

–Бывают люди очень схожие друг с другом. Или мы предчувствуем встречу с кем-то и тогда, встречая их, они кажутся нам уже знакомыми.

Как тебе такой поворот событий? Но это ещё не всё. Елизавета Максимовна вдруг спросила Штефана, куда запропастился его приятель Андрей Афанасьевич Монастырский. Видела бы ты в тот момент лицо своего мужа! Так что, Кирочка, память – штука занятная!" Кира согласилась с ним и описала, как Софья Григорьевна встретила Шурочкину гувернантку. Когда Кира представила ей девушку, певица мило приняла её, потом задумалась и вдруг сказала:

–А разве у тебя, Кирочка, не было знакомой с таким же именем? Что-то мне помнится, была какая-то история с её чудным малышом Серёженькой? Помню, бегал он здесь в гостиной...

И вот теперь Кира с нетерпением ждала письма с подписанными документами из Эстляндии. По её подсчётам, ответ должен был прийти дней через десять. Она ни секунды не сомневалась, что Штефан незамедлительно выполнит её просьбу. Но десять дней спустя она начала нервничать и ругать себя за то, что доверила такие важные бумаги почте. Надо было сесть на поезд и в течение нескольких дней решить свою проблему. На четырнадцатый день она уже извелась от ожидания и решила дать телеграмму на мызу. Софья Григорьевна была на очередной репетиции, Шурочка с Ольгой Яковлевной отправились на прогулку. Кира договорилась с ними, что они все вместе поедут на Почтамтскую улицу сразу после обеда. Время ещё было, и она достала маменькин резной сундучок, в который не заглядывала после возвращения из Эстляндии.

Она никогда не думала об окружающем мире и существах, населяющем его, как об игрушке, созданной для развлечения. Батюшка в Троицкой церкви, когда она подошла к нему со своими крамольными мыслями, слушал её и только качал головой. Но не прогневался и не выгнал из храма.

–Господь Бог всех видимых и невидимых тварей Творец и Зиждитель, – тихо и как-то очень по-доброму глядя на Киру, сказал он и добавил: – ибо сказано: "В доме Отца Моего обителей много". Наступит время, когда мы должны веровать в то, что невозможно доказать и принимать то, что выше человеческого разумения.

Эти же слова совсем недавно она слышала от Баумгартена. И вот опять! Тогда Кира решила, что нечего будоражить себя вопросами, на которые у неё нет ответов, нужно просто радоваться тому, что есть, и удовлетворяться тем, что имеешь.

Резная объёмистая шкатулка показалась ей необычно тяжёлой. Она провела рукой по гладкому дереву, ощущая пальцами каждую чёрточку, каждый завиток. Вот удивительная вещица! Где она только не побывала! Прошла через времена, через страны, через сотни и сотни людей, а всё как новая. И, как обычно, ящичек послушно открыл ей своё пахнущее сандалом и лавандой нутро.

Здесь были все её сокровища. Аккуратно переложенные хрустящей бумагой лежали саше с тонкой вышивкой, но не с носовыми платками, а с шёлковыми вышитыми шарфами-палантинами, тонкими, как паутинка. Два веера в сафьяновых футлярах по-прежнему радовали яркостью красок. Кира отложила для Шурочки набор для письма с цветным сургучом – пусть пишет красивые письма Серёже. А вот и изумительная серебряная сумочка с аметистами на фермуаре. Кира тут же решила, что обязательно пойдёт с нею на премьеру "Кармен", которая должна быть на днях.

В плоском синем футляре покоился маменькин жемчуг, она приложила его к щеке, и ей показалось, что от жемчужин исходит нежное тепло. Рядом с футляром была ещё одна коробочка. Она отстегнула застёжку и чуть не заплакала. Это же их со Штефаном обручальные кольца! Те самые, которыми он заменил простенькие гладкие ободочки, надетые ими во время венчания. В те жаркие летние дни в Одессе они радостно праздновали каждую неделю их неожиданного брака. Штефан тогда потащил её на Соборную площадь к Спасо-Преображенскому собору. Там шло чьё-то венчание, и под слова "и ангел Твой да предыдет пред ними вся дни живота их" Штефан открыл эту коробочку и они обменялись кольцами. И глаза его сияли прозрачным янтарным блеском. Ей казалось, что тогда он любил её.

И хотя Кира тщательно сберегала своё кольцо, в какой-то момент оно затерялось. Оказывается, нет, не пропало. Она надела изящный плоский ободок с эмалевыми вставками, расписанными незабудками на безымянный палец правой руки. Полюбовалась нежными, тонко выписанными цветочками, вспомнила, как маменька, высаживая зелёные кустики на клумбу, всегда ей говорила: "Незабудку голубую ангел с неба уронил, для того, чтоб дорогую никогда я не забыл".И вздохнула: помнит ли Штефан всё так, как она это помнит?

На дне ящичка был приготовлен для неё ещё один сюрприз. Вот уж чего она не ожидала, так это увидеть вновь своё рождественское платье. Кира развернула папиросную бумагу, осторожно извлекла прохладную ткань и ахнула: платье было то же самое, из атласа и шифона, отделанное ручной работы тонкими кружевами и стеклярусом – всё так и одновременно не так. То её платье было черным с золотом, а это – из изумительного глубокого, тёмно-зелёного цвета шифона с серебряными кружевами на атласном зелёном чехле, оно переливалось стеклярусной вышивкой вокруг декольте и на поясе и казалось живым. Кира приложила это чудо к себе. Да, это было прекрасно! Но где тот, для кого она надела бы его? Не хватало самого главного украшения: рядом не было Штефана, а без него это чудесное платье было ей ни к чему. И Кира осторожно повесила платье в шкаф. Совсем как бедняжка Золушка, обронившая свой хрустальный башмачок, она вдруг поверила, что ещё не всё потеряно. Просто её красавец принц всего-навсего умчался за тридевять земель героически сражаться со страшным великаном, но он вот-вот вернётся. Обязательно вернётся. Вот только победит чудовище – и вернётся...

Возвратившаяся с репетиции Софья Григорьевна так и застала Киру, шмыгающую носом, с покрасневшими глазами и перебирающую изящные вещицы на столе.

–Ах, какая красота! – не удержалась актриса, разворачивая изумрудного цвета веер с галантными сценками в медальонах, – и перчатки того же оттенка! Да здесь целое сокровище! Но, на мой взгляд, слишком много зелёного. Можно, конечно, постараться внести сюда немного другого цвета, а то будешь напоминать зелёную царевну-лягушку.

Кира искоса посмотрела на Софью Григорьевну – что-то в её тоне ей не понравилось. Певица была чем-то смущена, избегала смотреть в глаза, на щеках выступили красные пятна.

–Что случилось, Сонечка? Тебя что-то беспокоит? – не выдержала Кира.

–Беспокоит. Представь себе, беспокоит, – Софья Григорьевна села в кресло, достала платочек и стала им обмахиваться, – скажи, ты позволяешь Шурочке пить вино?

Что-о? – у Киры глаза на лоб полезли, – Шурочка пила вино? Когда? Где?

–Вчера. Мы сели за рояль, но ничего не вышло из занятий. Шурка с красными щеками, глаза блестят, смеётся как дурочка. И вдруг позеленела вся и помчалась в туалет. Вернулась бледная, в испарине, говорит, что её стошнило. Ну тут я вцепилась в неё и всё вызнала. Оказывается, это Ольга Яковлевна угостила ребёнка галицынским кагором. Я не стала больше ничего выяснять, решила, что ты сама примешь меры. Отослала Шурочку спать. Хотела тебе сказать, да отвлёк Викентий Павлович.

–Вот почему она уже спала, когда я зашла поцеловать её на ночь! Но что же Ольга Яковлевна? Она-то где была всё это время?

–Пока вы с Викентием составляли очередное прошение, Ольга Яковлевна отпросилась у меня. У неё голова заболела – теперь-то я понимаю почему – она решила пройтись по улице, подышать воздухом. Кажется, мы ошиблись в этой девушке, Кирочка, – с сожалением покачала головой Софья Григорьевна.

Кира неопределённо дёрнула плечом: ошиблись? Девушка ей напоминала Олечку не только полным совпадением имён. Что-то в её характере было бесшабашно-добродушное, свойственное любимой подруге. Кира так и видела бесхитростную Олечку первых дней жизни в Одессе. И вдруг такая, мягко говоря, неприятность.

–Да, надо разобраться. Но это ведь ещё не всё? Да, Сонечка?

–Не всё. Кира, мы с Викентием решили остаться друзьями, – она преувеличенно внимательно разглядывала свой носовой платочек.

–Соня! Но почему? Ты же ответила ему согласием на брак – и вдруг?

–Так получилось. Понимаешь, слишком долго всё это тянулось. Перегорело, что ли? А тут ещё... – она замялась, – не знаю, как тебе сказать...

Кира вдруг увидела, что Софья Григорьевна покраснела как девочка-гимназистка и сразу от этого помолодела. "А ведь она ещё совсем молодая женщина, и такая хорошенькая. Тридцать четыре года – разве это возраст?", – подумала Кира и улыбнулась.

–Ну вот ты уже и смеёшься, – обиделась певица.

–Да нет же, Сонечка. Я не смеюсь. Я радуюсь, – она обвила рукой хрупкие плечи Софьи Григорьевны, – и кто же он?

–Представь, пока мы с тобой разъезжали по Эстляндии, у нас появился новый баритон. И теперь он репетирует со мною. Правда, мы были и раньше знакомы, но когда это было! Он – чудо! Голос – бархат, чистый бархат. А уж хорош как!

Кира забеспокоилась:

–Голос бархатный? Баритон? И хорош? Уж не Полди ли? – ахнула она и по сияющему лицу Софьи Григорьевны поняла, что угадала.

–Он. Витольд Полди-Комаровский, – с удовольствием произнесла-пропела Соня имя старого Кириного знакомого, – говорят, на премьере будет кто-то из Вены. Ну, знаешь, что-то вроде прослушивания. Только не пойму, с чего бы у них к нам такой интерес? У них же там итальянцев пруд пруди. Но слух прошёл, что ищут они голоса, а какие: тенора, сопрано, меццо или баса с баритоном – не знаю.

Наверное, Кира ещё бы поохала по поводу неожиданного увлечения Софьи Григорьевны, но в передней резанул уши дверной звонок, и вскоре появилась горничная с телеграммой на медной тарелочке. Кира распечатала её и прочла: "На днях буду Петербурге. Всё хорошо. Сергей".

–Что "всё хорошо"? – подняла недоумевающий взгляд Кира.

–"Всё хорошо" – это всё хорошо! Что тут придумывать? – пожала плечами Софья Григорьевна, – разместим его в кабинете... Ты согласна?

–Господи, Соня, это же твоя квартира. Почему ты спрашиваешь? – смутилась Кира, – а кабинет ему давным-давно знаком. Там в тридцатые годы жил Андрей Монастырский.

–Не напоминай мне эти ваши выкрутасы со временем. Я уже совсем запуталась, – и вдруг прижала ладонь ко рту, – но, Кира, он же его отец!

Кира поняла, что беспокоит певицу:

–Сонечка, пусть они сами разбираются друг с другом. Но приготовься, видеть их рядом – зрелище особое. Они же смотрятся почти близнецами – сходство невероятное. Я-то насмотрелась на эту парочку в своё время. В общем, пусть Серёжка сам выкручивается.

Ещё раз – на этот раз коротко – звякнул звонок в передней, потом послышалось весёлое щебетание Ольги Яковлевны. Она что-то со смехом сообщила горничной. И вот они с Шурочкой вошли в гостиную, внеся свежесть с морозной улицы. Шурочка подошла к матери, поцеловала её в щёку, потом обняла Софью Григорьевну.

–А Ольга Яковлевна сегодня села прямо в сугроб, – сообщила она, – и господин в круглой меховой шапке помогал её вытаскивать.

–Может, не вытаскивал, а помог ей подняться? – поправила её Кира и обрадовала: – Серёжа скоро приедет.

Шурка хлопнула в ладоши, покрутилась на каблуках и чинно уселась на стул.

–Мадемуазель, надеюсь, вы не ушиблись, когда упали? – Кира внимательно посмотрела на гувернантку, с которой у неё предстоял неприятный разговор.

Та кинула быстрый настороженный взгляд на Киру – видимо, что-то в её тоне проскользнуло не то. Но мило улыбнулась:

–Благодарю, Кира Сергеевна. Всё в порядке. Это моя неловкость виновата. Как зима начинается, так я уж обязательно хоть пару раз да поскользнусь.

Шурка переводила любопытный взгляд с матери на гувернантку:

–Мамочка, пойдём завтра рано-рано гулять с нами? – неожиданно попросила она.

–Это когда же? – улыбнулась Кира.

–А по-омнишь, как мы на Карповке утром гуляли? – настойчиво глядя в глаза матери, протянула она.

–Но мы же не... – начала Кира и запнулась. В Шуркиной настойчивости былочто-то необычное. К тому же называть прогулкой дорогу в ленинградскую школу не совсем правильно. Но Шурочка ждала ответа, и, когда Кира согласилась завтра к восьми утра выйти на Карповку, облегчённо вздохнула.

Поговорить с гувернанткой этим вечером не удалось, потому что пришёл Викентий Павлович (теперь уже не как жених Софьи Григорьевны, а как её старинный друг, о чём, судя по всему он совсем не жалел), и они мило провели вечер, слушая ноктюрны и баллады Шопена в исполнении Ольги Яковлевны. А играла она отлично, но, на Кирин взгляд, излишне академично, как-то холодно. Впрочем, Кира тут же одёрнула себя, решив, что просто придирается к девушке из-за казуса с Шурочкой.

Целуя на ночь Шурочку, Кира всё же спросила:

–Завтрашняя прогулка – ничего не хочешь мне сказать?

Шурка повозилась, устраиваясь поудобнее под одеялом, глянула светло-карими глазами:

–Завтра всё сама увидишь, мамочка, – и зевнула. Кира только головой покачала: вот ведь мастерица тайны всякие придумывать.

И уже совсем поздно, когда Кира собиралась тушить лампу, стукнула в дверь Софья Григорьевна. В тёплом халатике, отделанном по широким рукавам куницей, с распущенными по плечам волосами, она выглядела совсем юной барышней.

–Кирочка, я на минутку, – немного смущаясь, начала она, – меня беспокоит... – она затянула поясок халата и стала перебирать пушистые кисточки на его концах, – меня беспокоит, как они встретятся.

–Кто, Сонечка?

–Витэк и его сын. Я-то помню, каким резвым и бойким мальчиком он был, как его мама переживала, чтобы он не расшибся. И помню, как она однажды вдруг расплакалась. Мы с Андреем Афанасьевичем кинулись её утешать, а она и говорит: "Вот смотрите, какой красивый и умный мальчик. Никогда-никогда Полди не прощу!" Прямо так и сказала: "Никогда не прощу". Представляешь, как она мальчику об его отце говорила?

–Может, что-то и говорила, но теперь она по-другому думает. И Серёжа к своему настоящему отцу теперь иначе относится. Не так непримиримо, как раньше.

–Так ты не боишься, что они могут встретиться?

–Не знаю. Но, наверное, лучше им пока не встречаться.

–Я тоже так думаю: лучше им пока не встречаться, – она поднялась со стула. – А с Ольгой Яковлевной ты не говорила?

–Не смогла. После такой музыки идти выяснять отношения – пакостно.

–Я так и думала. Кстати, Викентию её игра показалась механической, без души – одна техника. Он так и сказал, что её игра такая же ледяная, как её бледно-голубые глаза. Представляешь? Бледно-голубые! – хихикнула она.

–Как же бледно-голубые, если они чёрные, как у Олечки Матвеевой? – удивилась Кира, – но, может, Викентий Павлович дальтоник? Я слышала, что у мужчин это чаще встречается, чем у женщин.

–Но, во-первых, Викентий никакой не дальтоник, он всегда прекрасно отличал все цвета, – обиделась за старого друга Софья Григорьевна, – во-вторых, у Олечки, и я прекрасно это помню, были глаза цвета спелой-переспелой вишни, а вовсе не черные. Чёрные глаза, если хочешь знать, это у Витэка – не глаза, а очи, огненные и прекрасные, – тут Кира невежливо хмыкнула, и Софья Григорьевна одарила её суровым взглядом, – а в-третьих, а в-третьих, – забыла, что хотела сказать...

Тут Кира не выдержала и засмеялась. Софья Григорьевна секунду обиженно смотрела на неё, но потом тоже залилась смехом-колокольчиком.

–Вспомнила, вспомнила, – отсмеявшись, сказала она, – я же хотела пригласить тебя на генеральную репетицию завтра.

–А с Шурочкой можно? – обрадовалась Кира.

–Ну разумеется, можно. Кстати, что это за таинственную прогулку она затеяла?

–Спрашивала, не отвечает. Завтра всё узнаем.

–Вот что, – решила Софья Григорьевна, – я тоже с вами пойду. Это даже полезно продышаться с утра, всё равно буду нервничать перед генеральной, а свежий воздух успокаивает.