Текст книги "Час Ангела (СИ)"

Автор книги: Елена Тимофеева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 21 страниц)

Документы лежали на дне ящичка: паспортная книжка и заполненный лист гербовой бумаги с печатями, марками и подписями – выписка из метрической книги о бракосочетавшихся за 1910 год. Вот оно – 20 сентября 1910 года, и запись о ней и Штефане. За полгода до их знакомства, ведь они встретились в конце февраля 1911 года! Она опустилась на стул. В голове не укладывалось: события поменялись местами. Но это же совершенно невозможно! Получается, из её жизни вычеркнули (или наоборот, прибавили?) несколько месяцев со всеми радостными и печальными перипетиями.

В дверь стукнула горничная:

–Кира Сергеевна, к вам пришли.

–Кто пришёл? – встрепенулась Кира.

–Господин Иванов. Дожидается в гостиной.

Первое, что пришло Кире в голову, – это отказаться от встречи с ним. Но потом она решила, что от этого господина просто так не отвяжешься и уж лучше с ним встретиться. Она уложила все вещи, кроме платья, назад в ящичек и закрыла его. Взглянула на себя в зеркало и расстроилась: бледненькая, растрёпанная – совсем заморыш. Причесавшись, она независимо вскинула голову и, выпрямившись, шагнула в гостиную с мыслью о том, что "истинный шляхтич умеет держать себя в руках".

Господин Иванов был таким, каким Кира запомнила его по 1911 году: подтянутый, сильный, привлекательный и опасный. Он вскочил при её появлении, поклонился:

–Душевно рад видеть вас, Кирочка, – мягко сказал он.

–Кира Сергеевна, с вашего позволения, господин Иванов, – она присела на краешек стула, готовая сорваться с места и убежать, и предложила присесть ему.

–Ну к чему такие условности между почти родственниками? -ухмыльнулся он. Кира встала, собираясь немедленно уйти. – Ну хорошо, хорошо. Как хотите, пусть будет Кира Сергеевна. Но Кира мне больше нравится, – он закинул ногу на ногу и уставился на девушку с усмешкой.

–Что вам угодно, сударь?

–Мне угодно, сударыня, выполнить обещание, которое я дал вашей мачехе и вашей тётушке: вернуть вас домой, в Каменецк.

–С какой такой стати? – Кира начала злиться, а когда она злилась, нервы подводили её.

–Напомню вам, драгоценная моя, – Кира поморщилась, но господин Иванов не обратил на это внимание, – в августе должна была состояться наша с вами свадьба. Вы сбежали совершенно постыдным образом, затем достаточно скомпрометировали себя в Одессе. Нам с вашей тётей больших трудов стоило разыскать вас. И, заметьте, я не допытываюсь, где вы пропадали всё это время и чем занимались. Так что можете оценить моё благородство. К сожалению, Полина внезапно ушла в мир иной, но она взяла с меня обещание довести дело до конца.

–До какого конца? Уморить меня хотите? – вырвалось у Киры. – Думаете, я не знаю, что на самом деле вы меньше всего нуждаетесь во мне? Вам не я нужна, вам нужен... – она не договорила. Трижды тренькнул звонок в прихожей, и в гостиную буквально влетела раскрасневшаяся от мороза Софья Григорьевна. Она стала за спинкой Кириного стула и уставилась на господина Иванова возмущенными глазами:

–В чём дело, сударь? Почему вы здесь? – потом, не дожидаясь от него ответа, заглянула Кире в лицо: – надеюсь, этот господин не обидел тебя?

–Он требует моего возвращения в Каменецк с тем, чтобы я вышла за него, – обиженно ответила та.

–Вот ещё! – фыркнула певица, – а луну с неба он не требует?

–Напрасно вы так шутите и напрасно упрямитесь, уважаемая Софья Григорьевна, – его глаза обдали женщину холодом. – Мы с вами давно знакомы, и, зная меня, вы понимаете, что я не отступлюсь.

–О да, я слишком хорошо вас знаю, – криво усмехнулась Софья Григорьевна, – Кира, принеси бумагу, ну ты знаешь какую...

–Сейчас, Сонечка, – Кира вышла и тотчас вернулась с выпиской из метрической книги, – ты об этом документе говорила, Сонечка?

–Да, именно об этом. Покажи этот листок господину Иванову, дорогая.

Григорий Александрович небрежно взял выписку из рук Киры, взглянул раз, потом ещё раз уже внимательнее:

–Вот как! Это даже лучше. Но, позвольте спросить, где же ваш счастливый супруг? Только не говорите, что его призвали дела по спасению отечества и он срочно отбыл к месту службы в Маньчжурию.

–Вас, сударь, это не касается, – холодно и непочтительно бросила Кира.

–Вы, Кира Сергеевна, думаете, что обвели всех вокруг пальца? Ошибаетесь, дело наше не кончено, – он поднялся, – и в самом скором будущем мы непременно увидимся. Боюсь, что наша встреча не будут столь мирной...

Кира отвернулась, не желая видеть неприятного ей человека. За окном по косой ветер гнал мелкий снег, наступающие сумерки раскрашивали серо-голубыми оттенками улицу, прохожих, экипажи. Высокий мужчина стоял под только что зажженным фонарём, он ёжился от ветра и отворачивался от летящего снега. Светлые волосы, запорошенные снежинками, выглядывали из-под тёплой шапки. Вот он повернулся и поднял кверху лицо, разглядывая фасад дома. На миг их глаза встретились, и Кира отскочила от окна. Не может быть! Смятение охватило её. Она осторожно, прикрываясь шторой, выглянула в окно: никого. Показалось или нет? Потом вздохнула облегчённо: конечно, показалось. После визита Гришки-прохвоста ещё и не такое может привидеться.

Ревель встретил их лёгким морозцем и предрождественским настроением. Цветные фонарики украшали каждую лавочку, каждый магазинчик, в витринах красовались чудесные пряничные домики, сахарные и марципановые фигурки. Игрушечный город готовился радостно встретить праздник, аромат которого витал над всеми улицами. Из каждой кондитерской, из каждой кофейни вкусно тянуло корицей, имбирём и ванилью. У Киры сразу поднялось настроение и даже на минуту забылось неприятное видение: на последней станции перед Ревелем, когда поезд тронулся, мимо окна вагона медленно проплыл стоящий на платформе Григорий Александрович Иванов. Он заметил её и дурашливо поклонился. Что ему понадобилось в здешних краях? Об этом Кире не хотелось задумываться.

Софья Григорьевна с большим успехом пела в двух концертах в Дворянском собрании, и ещё раз она должна была выступить уже после Рождества. В номере гостиницы от аромата подаренных цветов кружилась голова, пришлось открывать окно и проветривать комнату. Преображенская сияла от успеха и выглядела если не ровесницей Киры, то её старшей сестрой. В голову певицы даже закралась мысль о том, что, может, она поспешила с окончанием карьеры? А тут ещё встретились на концерте петербургские знакомые и пригласили провести Новый год в имении под Ревелем. На святках намечалась Рождественская мистерия с участием гостей, и поэтому выступление "дорогой Сонечки" было бы как нельзя кстати. У Софьи Григорьевны вытянулось было лицо: её приглашали не ради неё самой – милой петербургской дамочки и семейного друга, – им всего лишь понадобился её голос для выступления перед гостями. Но взглянув на притихшую Киру, в глазах которой полыхала надежда на поездку, она согласилась с условием, что в дуэте из "Пиковой дамы" они будут петь обе.

Всю дорогу до гостиницы Софья Григорьевна ворчала:

–Надо же, я-то думала, они меня хотят видеть, – она так сердито глянула на городового, что он вытянулся перед нею и поднёс руку к шапке, – а им, видите ли, мой голос понадобился... Вот всегда так! Ну да, "мы артисты, наше место в буфете". А я-то считала её приятельницей!

–Ну что ты сердишься? Какие пустяки! Лучше расскажи всё-всё, что знаешь об этой семье.

–Обычные немцы, давно обрусевшие. Имение, говорят, очень красивое, со старинным домом. Там природа чудесная: лес, лес и лес, а ещё речка и озеро. А лес в основном еловый – такой, как я люблю. Залив, правда, далековато, но, сейчас не лето, и он нам ни к чему. Всё это мне приятельница рассказывала. Ну, ты её только что видела. Их семья уже лет двести здесь распоряжается. А впрочем, не знаю. Я ведь с её слов говорю. Вот завтра поедем, и всё сами увидим. Она написала мне, до какой станции ехать, а там за нами пришлют сани, наверное.

–Не волнуйся, Сонечка, не заблудимся.

–А я и не волнуюсь. Даже интересно ехать туда, где ни разу не бывал. Рождественское приключение, правда?

–Ещё и какое! – Кира слушала Соню и размышляла о цепочке случайностей: встреча с Лизой Бех, затем неожиданная поездка в Ревель, а теперь приглашение в Большое имение. Все это совпадало с её желанием отправиться в Эстляндию – случайность? Или необыкновенное везение? Она разволновалась, потому что чувствовала: удача могла покинуть её в любой момент и порвётся цепочка случайностей, закончится полоса везения.

После обеда они ещё раз прошлись по лавкам Ревеля, где торговали всякой всячиной к Новому году и кое-что прикупили в качестве небольших подарков. Им предстояло утром сесть на местную "кукушку" – поезд всего с одним вагоном – и отправиться в сторону Тапса, где на станции их должны были встретить и проводить в имение. Поэтому дамы решили не полуночничать и сразу ложиться спать, чтобы наутро выглядеть свежими и не уставшими. Софья Григорьевна немного почитала на ночь какой-то модный роман, но на второй странице стала клевать носом и вскоре благополучно заснула.

Кира ворочалась с боку на бок, мечтая о встрече с Шурочкой и Штефаном, представляла себе эту встречу и подгоняла время, но оно, кажется, остановилось на половине первого и никак не желало торопиться. Наконец она тоже заснула, но проспала всего минут пять, не больше, открыла глаза – за окнами было светло и спать уже не хотелось. Что-то время от времени позвякивало, Кира повернула голову и увидела Полину. Та, сидя за круглым столиком, пила чай, а звякала её ложечка о розетку с вишнёвым вареньем. Заметив, что Кира уже проснулась, она помахала ей ложечкой:

–Хватит спать, соня! Иди чай пить. Знаешь, какое варенье самое моё любимое и самое ненавистное? Вишнёвое. Знала бы ты, сколько мы с Сонечкой этих ягод перечистили! Её мама никому не доверяла варить варенье из вишни. Она что-то такое таинственное делала с ягодами, и они никогда не разваривались, всегда были целыми и крепенькими. Косточки мы с Соней ловко научились вынимать. Возьмёшь шпильку – самую обычную шпильку для волос – и давай ею косточки поддевать...

–Полина, ты здесь? – Кира не верила своим глазам, – но ты же... ты же...

–Ну и что? – дёрнула плечиком в утреннем платье Полина, – что я не могу чаю с вареньем выпить, что ли? Так ты будешь варенье?

Кира помотала головой.

–Ну как хочешь. Мы с Соней да ещё с Верунчиком любили пасьянсы раскладывать. Правда, если б классная дама узнала, нам бы ох, как досталось! Или возьмём Тонечкин сундучок (тот, что ты за собой везде таскаешь),и давай разбирать его...

–Разве вы могли его открыть? -удивилась Кира.

–А что там долго думать? Приставь бабушкино колечко к замку – и всё. Там гарнитур был в синем бархатном футляре – браслеты. Краси-и-вые! Из белого золота с тонким рисунком, они парные были: два на запястья и два надевались чуть выше локтя. Жаль, что один потерялся, три осталось, и мы их обожали себе на руки надевать.

–Подожди, Полина. Футляр синего бархата с браслетами – ты о нём говоришь?

–Ну да. Другого там не было.

–И вы надевали и снимали эти три браслета?!

–Что тебя удивляет, не пойму? Конечно, сто раз надевали и снимали. Что тут такого?

–Чем же ещё вы играли в детстве?

–Чем? Ну, там ещё была знаменитая головоломка Баумгартенов. Мы тайком её доставали, потому что Тонечка опасалась, что мы можем сломать её – уж больно тонкая работа была. Детям эту головоломку обычно не давали и строго-настрого наказывали ни под каким видом не открывать коробочку, в которой она хранилась.

–И вы её всё-таки открывали?

–Понимаешь, эта баумгартеновская головоломка хитрая такая. Там внутри коробочки лежат золотые пластины, их надо сложить правильно, и они станут прозрачными. Уж как это мастер сделал, какую хитрость применил – никто не знал. Да и не интересовались мы этим по малости своих лет. Но голову ломали каждый раз, пытаясь сложить пластиночки.

–Получилось?

–Нет, ни разу не получилось. На то она и головоломка, чтобы загадку эту разгадывать. Да, много мы в детстве проказничали, – и вдруг пожаловалась: – устала я, Кирочка. Столько волнений, столько хлопот. Эта твоя болезнь...

–Какая болезнь?

–Ну вот, ты не помнишь. Ты, когда в Одессу от глупышки Верунчика сбежала, там простудилась ужасно. Говорили, что во время прогулки ты случайно оступилась и упала в воду. А море-то в конце сентября уже было холодным, вот и застудилась. Но поначалу-то все подумали, что обошлось лишь испугом да ушибами. Подержали тебя пару дней в больнице да и отпустили. А когда до Петербурга добралась, тут ты и свалилась. Неделю без памяти пролежала! И главное болезнь такая странная: ни температуры, ни болей каких – ничего. Только спала всё время и бредила. Снилось тебе всякое и что странно – ты время от времени просыпалась, рассказывала нам с Соней свои удивительные сны и вновь засыпала.

–А что же я рассказывала? – Кира дивилась Полине, которая наливала себе из самовара уже третью чашку чая и всё подкладывала и подкладывала варенье из вазочки в розетку. Никогда она не видела тётку такой обжорой.

–Совершенно невозможные вещи рассказывала, – Полина отставила чашку, и она исчезла, но Киру это совсем не удивило, будто так и должно быть: самовары и чашки внезапно исчезают, словно растворяются в воздухе. Да и чему удивляться, в самом деле? Это же сон! И Кира прекрасно отдавала себе в этом отчёт: Полина ей снится. А та мгновенно переместилась к Кире и удобно расположилась в ногах постели. – Например, ты заявила, что я хотела тебя отравить. Это я-то! Зачем бы мне это делать?! Или вдруг ты стала говорить о каком-то городе, которого и в помине-то нет: Ленинград какой-то. И аэропланы там летают чуть ли не на Луну, и поезда под землёй бегают. Но самое главное: у тебя там дочка оказалась! А сама ты книжки то ли раздавала, то ли продавала. И тебя какие-то злодеи преследовали, чуть ли не сам Григорий Александрович Иванов. Представляешь, каково ему было твой рассказ услышать?

–А я и ему это рассказывала?

–Конечно. Он же помогал нам тогда, знаешь как? И врача хорошего нашёл, и сиделку. Ей-то, бедняге Глафире, досталось: сидела днями и ночами возле тебя, но выходила с Божьей помощью. И с нашей помощью, конечно.

–Сиделку Глафирой звали?! – встрепенулась Кира. В Каменецке за ней ухаживала женщина с таким же именем.

–Так что наслушались мы небылиц...

Кира больше не слышала голоса Полины, сон тягучий и тяжёлый навалился на неё. Она проспала пару часов без всяких сновидений, но под утро почувствовала, как кто-то трогает её за плечо. Открыла сонные глаза: приблизив своё лицо к лицу Киры, Полина дёргала рукав её ночной рубашки:

–Я смотрю, ты мне не очень-то веришь? – Полина обиженно поджала губы, – ну и ладно! А хочешь, можешь всё у Сонечки выспросить, она расскажет тебе. Спроси у Сони...

Звук голоса Полины стал эхом отдаваться в голове и пропал, и сама она тоже исчезла. Кира завозилась, завозилась... и проснулась. Какой неприятный сон! Всё смешалось: правда, выдумка. Разобраться бы, сколько там выдумки. Вот и Лиза Бех совсем по-другому историю знакомства Киры и Штефана рассказывала. И Полина уверяла её, что всё произошедшее с нею, – всего лишь болезненный сон? А если, тут по позвоночнику у Киры поползли противные мурашки, если её маленькая обожаемая Шурочка– в самом деле сон? Она уткнулась носом в подушку и крепко-накрепко зажмурилась: нет, и ещё раз нет.

–Кира, ты проснулась? – Соня подняла голову, – доброе утро, Кирочка. Поваляться бы ещё полчасика, но надо вставать. Иначе на "кукушку" опоздаем.

«Кукушка» представляла из себя крохотный паровозик и всего-навсего один вагон, но зато двухэтажный. Такие «кукушки» бегали обычно между Петергофом и Ораниенбаумом в дачные сезоны, а здесь в Эстляндии, видимо, они круглый год стучали колёсами. Софья Григорьевна наотрез отказалась лезть наверх, и потому они с Кирой устроились в нижней части вагона. Нервы Киры были не просто напряжены, ей казалось, что внутри у неё всё скрутилось в узел и чем ближе они подъезжали к Тапсу, тем сильнее этот узел затягивался. Софья Григорьевна уже успела заметить бледность девушки, тёмные круги под глазами и её натянутое молчание. Через двадцать минут она не выдержала:

–Кира, что случилось? Вчера у тебя было совсем другое настроение. Что произошло? Ты плохо себя чувствуешь?

Кира тоскливо посмотрела на убегающий заснеженный лес:

–Дурной сон приснился, Сонечка, – тусклым голосом отозвалась она.

–Дурной сон? Всего-то-навсего! Знаешь, как надо делать, когда снится что-то неприятное? Надо посмотреть в окно и три раза сказать: "Куда ночь, туда и сон". И сразу всё пройдёт. Запомнила? Куда ночь, туда и сон.

–Запомнила. А скажи, Сонечка, я сильно болела, когда приехала из Одессы?

–Ах вот оно что... – Софья Григорьевна участливо посмотрела на девушку, – ты из-за этого такая бледная? Ну и напрасно. Ничего особенного не было. Конечно, ты приехала вся взвинченная, нервная. Полина тогда так засуетилась вокруг тебя, что даже своего Григория оставила тосковать в одиночестве.

–А он часто у вас бывал?

–Весь сентябрь – каждый день, каждый вечер. Когда ты приехала, дня через три-четыре, началась эта болезнь. Григорий (надо отдать ему должное) тогда помогал нам: доктора привёл, сиделку нанял. Болезнь у тебя странная была, – она покачала головой, – представь, то ты спала и бредила, то вдруг приходила в себя и начинала рассказывать, что тебе приснилось. Ну и сны это были! С такими снами в театр ходить не надо! Бедного Григория объявила призраком, так ему и сказала, что убили его давным-давно. Полину и Верунчика обозвала отравительницами. Это-то ладно, но потом ты рассказала, как мы с тобой плыли в Америку и корабль (не помню названия) утонул. Ужас!

–Значит, это всё было во сне?! – её глаза трагически расширились, наполнились слезами. Она кусала губы, стараясь не разрыдаться, но это плохо получалось, и слёзы потоком хлынули из глаз.

–Ну, не надо, Кирочка, – Соня попыталась успокоить её, но поняла, что сейчас это бесполезно. Вздохнув, она достала маленькую плоскую фляжечку, отвинтила крышку, – вот, глотни...

Кира сделала несколько глотков, совсем не ощущая жжения в горле и вкуса коньяка. Но всё-таки крепкий напиток сделал своё дело, потому что через несколько минут она уже сидела молча, без слёз, и безучастно глядела в окно. Так и просидела до Тапса. Уже подъезжая к станции, вспомнила, что она здесь бывала и не один раз, и она знает, как выглядит деревянное вокзальное здание, перрон с фонарями – места знакомые. Не во сне же она всё это видела! Поезд остановился, паровоз пыхнул клубом пара и, когда он разошёлся, в горле её образовался комок: это был другой вокзал – вокзал с красными кирпичными стенами и большими окнами. Никакого намёка на старое деревянное строение. Значит, всё-таки сон! Увлекательный, богатый приключениями, создавший ей дивную семью – Шурочку и Штефана, но тем не менее всего лишь работа больного уставшего мозга, всего лишь изощрённое воображение – всё-всё привиделось. Да, было от чего впасть в уныние.

Глава 5

За ними прислали сани, и смешной рыжий мальчишка, сняв мохнатую шапку и поклонившись, пригласил их садиться. Он деловито поправил меховую полсть, укрывшую ноги путешественниц, забрался на передок саней и лихо взмахнул кнутом. Гнедая лошадка покорно потопала по заснеженной дороге, помахивая тёмным хвостом. Соня с довольной улыбкой рассматривала высоченные ели, сказочными великанами стоящие шеренгой вдоль дороги. Она всегда мечтала пожить в настоящем имении так, чтобы рядом не было и намёка на близкий город с его коптящими небо трубами. И теперь предвкушала чудесный отдых в старинном имении, а то, что придётся спеть на маскараде, – пустяки. Главное – природа здесь дивная, дышится легко, и даже мороз не кусается.

А Кире казалось, что сейчас из огромного сверкающего сугроба выйдет высокий седой старик в серебрящейся инеем шубе, махнёт рукой в тёплой рукавице и следом из-за деревьев один за другим появятся его братья-месяцы. И пригласят они к своему новогоднему костру, где исполняются все сокровенные желания.

–Красиво-то как! – вырвалось у Софьи Григорьевны, она повернулась к Кире, – никогда в этих местах не бывала. А ты, ты видишь что-нибудь знакомое? Полина твои сны пересказывала – заслушаться можно было.

–Пока нет, не вижу, – меланхолично ответила Кира и вдруг выпрямилась, схватила Соню за руку, – ты сказала, что тебе пересказывала мои сны Полина?

–Ну да, кто ж ещё?

–Она говорила, что я во сне всё это видела? – волнуясь, уточнила Кира.

–Она часто возле тебя сидела и много чего рассказывала. Григорий тоже дежурил, ну и, разумеется, сиделка Глафира.

–А ты? Ты слышала, как я что-либо рассказывала? – допытывалась Кира.

Соня поёрзала, её щёки покрыл румянец.

–Ты прости меня, Кирочка, я тогда не смогла возле тебя быть. Понимаешь, боюсь я больных, да и не умею за ними ухаживать. К тому ж у нас генеральные шли тогда... – она виновато опустила голову, – ты простишь мой эгоизм?

–Никакого эгоизма в том, что человек не умеет ухаживать за больными, нет. К тому же там и без тебя было кому посидеть возле моей постели. Ты лучше скажи, я правильно поняла: всё-всё, что ты о болезни моей рассказывала, ты со слов Полины знаешь? Для меня это важно.

–Ну да, именно так. Полина, Григорий и сиделка всегда за чаем говорили о твоих странных видениях, – кивнула Соня и обеспокоенно посмотрела на девушку.

–Сонечка, а ты не допускаешь мысли, что они могли сговориться между собой и соврать обо мне?

–Но зачем им это? С какой стати они бы стали придумывать, что ты где-то витаешь в своих сновидениях? – пожала плечами певица.

Кира ей не ответила, она откинулась на спинку саней и зажмурилась крепко-крепко, так, что перед глазами замелькали слепящие круги. Кира пыталась понять, что дало ей Сонино признание и насколько можно верить Полине и тем более Григорию Александровичу, убедивших всех, что она была очень тяжело больна. Они дружно объявили, что все её рассказы были всего лишь сонным мороком, бредом. Так ли было на самом деле? Можно ли доверять им? Опыт подсказывал, что этим двоим доверять нельзя, они могли всё выдумать. А если они сочинили свою историю и попытались навязать её всем и, прежде всего, самой Кире? С них станется. Уж что-что, а лгать и прикидываться добренькими они умели! Зачем им это было нужно – сейчас не имеет значения. Им было почему-то выгодно представить Кирины рассказы болезненным бредом. А если так, то, получается, есть ещё надежда, что всё не так. Ей не хотелось новых разочарований, но тем не менее слабенькая надежда постучалась в её сердце. Ну что ж, время покажет, до Большой усадьбы уже рукой подать.

Мальчишка ловко правил санями, изредка оглядывался на пассажирок, улыбался им и кивал, мол, скоро приедем. У развилки, где странно кривая заснеженная сосна склонилась над дорогой, он чуть придержал лошадку, потом опять махнул в воздухе кнутом, и та, весело всхрапнув, понеслась по прямой к показавшимся вдали въездным воротам. Дамы с любопытством смотрели на парадный въезд в усадьбу. Там высились два мрачных гранитных обелиска, стоящих на изъеденных временем каменных шарах, а за просторным газоном, по-зимнему засыпанному снегом, живописно высился господский дом. Лошадка обежала полукруг по дорожке и пошла шагом мимо главного входа с лежащими серыми гранитными львами.

–А разве нам не сюда? – удивилась Софья Григорьевна. Мальчишка помотал головой и показал кнутовищем на одноэтажную постройку за каретным сараем. Они подъехали к симпатичному жёлтенькому домику с окнами в мелкую расстекловку и черепичной крышей.

–Это, барыня, Кавалерский дом. Мне велено вас сюда доставить, – мальчишка осадил лошадь, спрыгнул на расчищенную от снега дорожку. Дамы переглянулись, выбрались из саней и в нерешительности остановились. Мальчишка тем временем отвязал багаж и потащил его к дверям. Кира, крепко сжимая ручку саквояжа, пошла за ним, следом двинулась, покачивая головой, Софья Григорьевна. Они вошли в тёплую прихожую с мощёным серым плитняком полом, от неё в обе стороны вели одинаковые двери с бронзовыми ручками. Мальчишка поставил багаж и постучал в правую дверь. Оттуда выглянула прислуга в белой кружевной наколке и длинном фартуке, она перебросилась с мальчишкой парой слов на эстонском и поклонилась:

–Добрый день, сударыни. Вы госпожа Преображенская? – улыбнулась она Софье Григорьевне, та кивнула, – госпожа баронесса велели приготовить для вас комнаты. На этой половине для вас и вашей родственницы, а на той, – она кивнула в сторону второй двери, – мы разместим балетных артистов. Я буду прислуживать вам, зовут меня Хельга. Сейчас принесу вам перекусить, а к часу вас ждёт госпожа баронесса для репетиции. Я зайду за вами, – она присела в книксене.

Покои, отведённые им, состояли из двух скромно убранных небольших комнат, гардеробной и ванной. В одной комнате стояли две узенькие кровати, зеркальный шкаф и туалетный столик, вторая комната служила, видимо, гостиной и столовой одновременно. Было тепло и даже немного душно.

–Как тебе это нравится? – Соня подошла к пианино со свечами в подсвечниках, подняла крышку и пробежала пальцами по клавиатуре, – хорошо, что настроено... Нет, ну ты подумай! Разместили нас в доме для прислуги!

–Ничего страшного, Сонечка. Ты же слышала, тут где-то ещё балетные будут. Считай этот домик своим артистическим приютом. А в большой дом, наверное, много гостей съехалось, вот нам и нашли здесь место. Нет, правда, смотри, как здесь красиво. А представь, как летом здесь хорошо, или осенью? Не будем хмуриться, ведь Новый год завтра. Ты же сама говорила, что это наше рождественское приключение.

–Не будем хмуриться, – повторила Соня, уговаривая себя, – понимаешь, в этом году как-то всё насмарку пошло. Твоя болезнь, потом с Полиной это... Рождество мы обычно дома праздновали, в церковь ходили. А в этом году в гостинице да в чужом городе, и теперь вот и Новый год не так, как всегда.

–Образуется! – улыбнулась ей Кира, доставая из дорожной сумки тёплый халат, – надо бы умыться с дороги. Хорошо бы горячей водой!

Горячая вода была в достаточном количестве, видимо, Хельга побеспокоилась об этом и развела огонь в водогрее. И полотенца были мягкие и пушистые, и мыло с фиалковым ароматом, даже зубной порошок в красивой жестяной коробочке с лилиями стоял на полочке у зеркала. Пока дамы умывались и переодевались, Хельга принесла им завтрак и показала, как разжечь спиртовку под кофейником, если они захотят подогреть себе кофе.

После завтрака повеселевшая Соня усадила Киру за пианино и велела аккомпанировать себе. Сначала они обе распелись, потом попробовали спеть дуэтом.

–Нет, я думаю, надо транспонировать на полтона ниже. Как ты считаешь? – и спела так, как ей казалось лучше, – хорошо?

–Не знаю, мне кажется, ничего не стоит менять. Хорошо же звучит! – возразила Кира. И они ещё раз запели: "Уж вечер... Облаков померкнули края, последний луч зари на башнях умирает...", и так увлеклись, что не заметили, как вошла Сонина приятельница – та самая, которую они встретили в Ревеле.

–Ах, как чудесен Чайковский! – воскликнула экзальтированная дама, когда дуэт отзвучал. – Как вы устроились? Вижу, вижу: здесь вам удобно. Видели бы вы, что в Большом доме творится! Слуги с ног сбились! Одна суета, никакого отдыха и покоя. Пойдёмте, мои дорогие, я расскажу вам, как должно пройти ваше выступление...

–Я-то думала, что нас в гости пригласили, – проворчала Соня.

–Ну что вы, дорогая. Как я могу кого-то приглашать в гости без разрешения хозяйки дома? Я здесь дальняя родственница и всего лишь распорядитель праздника. Мне поручили устроить развлечение, причем, что-то в пасторальном духе. А тут я вас, моя дорогая, в Ревеле так удачно встретила. Помню, помню, как вы в Мариинском в этом дуэте в "Пиковой даме" пели. Чудесно! Восхитительно! И к тому же, – она понизила голос, – вам гонорар будет за выступление. И пожить вам разрешено здесь пару дней. Разве это плохо? А сейчас, пойдёмте, надо подобрать вам соответствующие костюмы и, конечно, всё отрепетировать уже в доме.

Вскоре они, поднявшись по полукруглой с толстенькими балясинами каменной лестнице, вошли в мощёный красно-белой плиткой вестибюль. Баронесса повела их через обширный зал с бронзовыми люстрами и наборным паркетом, где уже были убраны ковры и всё готовилось к вечерним танцам. Она с таким воодушевлением и гордостью говорила о здешних порядках, что можно было подумать, будто она, по крайней мере, владетельная принцесса, а не одна из родственниц-приживалок.

–Отсюда есть выход во внутренний двор. Там по периметру зажгут факелы. В этом есть что-то средневековое, не так ли? – она поправила несуществующую складку на воротнике.

"Ну да, "средневековое"! – съехидничала про себя Софья Григорьевна, – какое тут средневековье, если усадьба построена в 18 веке?! Да тут ни одной грубой каменной кладки не видно. Всё гладенько оштукатурено".

–Весь этаж делится на мужскую и женскую половины. И, представьте, у нас не принято просто так ходить друг к другу. Это давний и очень строгий порядок, – гордилась баронесса.

–Неужто и дети к родителям не заходят? Что-то уж слишком строго! – не поверила Софья Григорьевна.

–Ни боже мой! Детские комнаты на втором этаже, сюда детей не пускают.

–Вот это воспитание! – воскликнула Софья Григорьевна и, когда баронесса отвернулась, скорчила забавную гримасу, шепнув Кире: – немчура несчастная!

Кира неприлично хихикнула, чем вызвала строгий взгляд баронессы.

–Итак, слушайте внимательно, – напустила на себя менторский тон баронесса, – ничего не перепутайте. С той стороны, где мужская половина, будут выступать артисты балета, а в этой, женской половине, будете петь вы. Хозяйка решила собрать только самых близких. Так что гостей будет не так уж и много, человек тридцать, не более. И это как всегда маскарад. Наши маскарады всем известны. Каждый год мы что-нибудь придумываем новенькое. В прошлом году гости должны были надеть костюмы времён Ивана Грозного, а тема этого года – оперы Вагнера. Поэтому здесь изображения лебедей, рыцарских доспехов.

–Но мы же не исполняем Вагнера. Мы поём из Чайковского, – остановилась Софья Григорьевна.

–Ну и что? Вагнер и так будет звучать. Сначала все соберутся на небольшой фуршет в большой гостиной и зелёной столовой, затем начнутся танцы. В десять вечера должны выступить балетные артисты, через полчаса вы. Потом опять танцы и балет, ваше второе выступление должно закончиться не позже половины двенадцатого...

–Постойте, – опять остановилась Соня, – вы говорили, что мы один раз выступим.

–Разве? – засомневалась баронесса, – не может быть! Было запланировано по два выступления артистов. Неужели я запамятовала? Но это же пустяки!