Текст книги "Час Ангела (СИ)"

–Даша, я хочу видеть Якова Моисеевича, – голос Штефана стал бесцветным, сонным, он говорил с паузами между словами так, словно ему трудно было выговаривать их. Кира взяла его руку – вялая холодная ладонь. Надо прекратить этот разговор и немедленно!

–Ну хватит, – вскочила она, – веди нас к своему папочке. Штефан, вставай, – и тронула его за плечо.

Он не стал противиться, тяжело поднялся, цепляясь за её горячую руку, повернулся – Кира вскрикнула. Его изумительные глаза цвета прозрачного янтаря начали отливать синеватым цветом. Но Даша и не собиралась никуда их вести. Она по-прежнему сидела на розовом пуфике, и её блёклые глаза смотрели куда-то мимо Киры:

–А папочки нет, – заявила она спокойно и почти весело, – он упал...

–Что значит "упал"?

–Ты злая, – вдруг заплакала Даша крупными, как горошины, слезами, – злая! Зачем спрашиваешь? И он не хочет с тобой говорить...

–Кто "он"? О ком ты?

–Как кто? Папочка, конечно.

–Дашенька, бедная! Сколько же всего на тебя обрушилось! – голос Штефана был полон сочувствия.

Кира бросила на него взгляд. Похоже, Дашино безумие постепенно переходит и на них. Он что, ничего не видит? Ничего не понимает?

–Даша, – она попробовала говорить спокойно, – объясни, где твой отец? Он жив?

–Не знаю, – она капризно надула губы, словно маленькая девочка, – ничего не знаю... Мы стояли на площадке на лестнице, и он смотрел вниз. Я слегка, совсем чуть-чуть подтолкнула... Что ты так смотришь? Ты что, меня осуждаешь? Разве я неправильно сделала? Посуди сама: он так тосковал, скучал, а когда на меня смотрел, вдруг смеялся. Я ему чай готовила, кофе варила, даже яичницу жарила. А он ничего не хотел есть, из того, что я готовила. Я готовлю – он не ест. Разве это правильно? Надо же было его успокоить? Вот я и придумала.

–Ты столкнула отца с лестницы? – ужаснулась Кира и оглянулась на Штефана. Похоже, голова у него уже не болела. Весь полный участия к Дашенькиному бреду, он страдальчески морщился, поглядывая на Киру, будто бы говоря: "Ты только посмотри, как она настрадалась!". "Настрадалась"! Он по-прежнему ничего не замечает! Кира повторила свой вопрос:

–Ты столкнула Якова Моисеевича в лестничный пролёт?

–Конечно, нет, – она с досадой посмотрела на девушку, – как ты не понимаешь?! Я всего лишь помогла ему.

– Он разбился? – глупо было это спрашивать: после падения с шестого этажа обычно не выживают.

–Он так красиво летел, – мечтательно проговорила Даша, – пальто чёрное крыльями раскинулось... и он пел!

–Пел?!

–Ну да, пел. Я побежала вниз, хотела посмотреть, как он там лежит...

–Надо было врача, скорую помощь вызвать! – вырвалось у Штефана.

–Зачем? – искренне удивилась Даша, – его же там не было!

У Киры голова кругом пошла:

–Даша, ты только что сказала, что Яков Моисеевич упал с площадки шестого этажа и разбился насмерть...

Даша капризно скривила рот:

–Ничего такого я не говорила. Я сказала, что он полетел вниз – и всё. Когда я сбежала вниз, папочки там не было.

–Как не было? Может, его унесли? Ты, наверное, долго спускалась.

–Я не шла, а бежала, и всё время смотрела через перила. Он там был, был, а потом его не стало – и всё. Ни пальто, ни папочки – ничего.

–Вот оно что, – протянула Кира. Она вспомнила, как совсем недавно, после смертельного выстрела Вацлава, прямо на глазах у всех исчез-пропал без следа Григорий Александрович. Значит, и Яков Моисеевич из той же гнусной породы.

–Ты мне надоела со своими расспросами, – вдруг разозлилась Даша и со всего маху приложила куклу об пол. Фарфоровое лицо разлетелось на мелкие осколки, жалко повисли серебристые прядки волос. Кира ахнула и потянулась к убитой кукле, так похожей на неё.

А Даша как ни в чем не бывало пожала плечами:

– Мне скучно здесь сидеть. Пошли чай пить. Там тортик остался. Помнишь, папочка принёс и мы чай пили? Вкусный такой, – и она пошла в сторону кухни. Фарфоровые осколки хрустнули у неё под ногами.

Тортик, который принёс её папочка?! Фантасмагория продолжается. Кира придержала Штефана за руку:

–Ну теперь ты видишь? – шепнула она ему на ухо.

–Что я должен видеть?! – с досадой отозвался Штефан, сверкнув синими глазами, – совершенно одинокого больного человека, которого нельзя было оставлять одного? Да, вижу. Никогда себе этого не прощу...

–Штефан...

–Не называй меня так! Я – Иво, – оборвал он её и пошёл следом за Дашей.

Кира застыла на месте. Опять! Только-только всё начало возвращаться на свои места – и вот опять он считает себя другим человеком. Мало того, он испытывает чувство вины перед этой лживой женщиной!

На кухне сияла всеми огнями люстра, сыто урчал холодильник, кипел на газовой конфорке чайник. На покрытом толстым слоем пыли столе были расставлены чашки с когда-то недопитым чаем, теперь высохшим и покрывшимся то ли серой плесенью, то ли просто пылью. Посредине на блюде каменели чудовищные остатки гниющей массы, когда-то бывшей тортом. Рядом толстый чёрный пасюк мыл лапками морду, безбоязненно поглядывая на вошедших.

–Пошёл вон! – прикрикнула на крысу Даша, – опять ты здесь!

Пасюк перестал умываться, неуклюже подкидывая тяжёлый зад, переместился на подоконник и уселся там, обвив себя длинным голым хвостом.

–Он уже почти съел мой тортик! – пожаловалась Даша, – но ничего, тут ещё немного осталось. Садитесь!

–Дашенька, ты не волнуйся, – он взял Дашины руки в свои и, заглядывая ей в глаза, мягко и ласково повторял, – не волнуйся, я с тобой...

–Я знала, знала, что ты, Иво, придёшь за мною, – она прильнула щекой к его ладоням и счастливо улыбалась, – теперь ты не оставишь меня? Правда? Мы всегда будем вместе, да? Как раньше?

–Бедняжка, ты больше не останешься одна. Не бойся, – при этих его словах Кире показалось, что Дашины глаза победно сверкнули.

Кира не стала садиться на пыльную, со следами крысиных лапок, табуретку. Ощущая глухое раздражение, она молча смотрела на трогательную сцену полного взаимопонимания между Дашей и Штефаном и постепенно внутренне закипала. Видно же, что их обманывают, дурачат. Почему ей это видно, а Штефану нет? Кира точно помнила, в какой момент Штефан стал меняться. В мастерской он чувствовал себя Штефаном Паленом, но уже в кукольной комнате его глаза стали отливать проклятой синевой, и он стал опять Иво Рюйтелем. И случилось это в тот момент, когда Даша стала рассказывать о смерти Якова Моисеевича. Кира сунула руку в карман шубки и нащупала украшение, которое Штефану дала Шурочка. Украшение, сорванное с шеи Даши в том страшном вымерзшем доме, куда эта сумасшедшая притащила ребёнка и бросила его там замерзать. Но сумасшедшая ли она? Поразительно, что Штефан не видит, как лжив рассказ его "Дашеньки"! Она же симулирует душевную болезнь. Играет её, но играет плохо, с переигрыванием. Этот её тон капризной девочки, жесты испуганной птички... А лексика? Убогая лексика трёхлетнего ребёнка. И главное, всё это слишком! "Trop", – как сказали бы французы. Слишком всего много, даже излишне много. Всё в её рассказе сплошная выдумка, и Кира это почувствовала.

В кухне что-то потрескивало. Оглядевшись, она увидела то, чего раньше здесь не было: камин. В его нутре гудел огонь и трещали поленья, чёрная мраморная поверхность отражала огоньки люстры. Даша заметила Кирин взгляд.

–Откуда он взялся – не знаю. Как папочки не стало, так он и появился. Всё время горит, – она села за стол, брезгливо посмотрела на остатки торта, – когда папочка ушёл от меня, я тут всё сидела, сидела, а потом взяла и вышла из дома. Пошла по улице. Холодно было – ужас! Дошла до садика и думаю, вот сейчас сяду, замёрзну и умру. А тут ты подошла...

–Но это была не ты! Там была Ольга Яковлевна – гувернантка,

– Ну и что? – она пожала плечами, – папочка говорит, что люди видят то, что хотят видеть. Ты хотела видеть свою Олечку? Хотела. Вот к тебе и пришла Ольга Яковлевна Матвеева. Разве я плохо служила? – она смотрела тяжело, исподлобья, – я пришла забрать своё... Папочка так сердился на меня! И ты отдашь мне то, что твоя девчонка у меня украла!

–Ты это о чём? Ах, вот об этом, – догадалась Кира, доставая из кармана серебряные пластинки. Она внимательно оглядела их: готическая вязь складывалась в три слова. В три проклятых слова, от которых воля Штефана цепенеет, – так ты хочешь это получить?

Даша не церемонясь отодвинула в сторону Штефана, медленно поднялась, плавно поводя плечами. Такая беззащитная, трогательная и, не сводя глаз с украшения, протянула к нему руки:

–Отдай! Оно моё! Это папочка подарил мне. Он так и говорил: "Береги, доченька,"Nonprovidentiaememor!", – лепетала она.

–Дашенька, не надо! – попытался остановить её Штефан, виновато погладив по вздрагивающему плечу. Но Даша не обратила на него внимания. Она не сводила бесцветных глаз с Киры. Вот она выпрямилась, из глаз исчезло безумие, с лица сползла гримаса капризного ребёнка:

–Догадалась, – ухмыльнулась она. Кира ожидала чего-то подобного, но тем не менее её поразили метаморфозы, происходящие с Дашей.

–Штефан, теперь ты видишь? – обеими руками она встряхнула его – бесполезно. В своём иллюзорном мире он видел совсем другую Дашеньку: слабую, милую, нуждающуюся в его защите.

–Оставь его, – равнодушно бросила Даша и даже зевнула, прикрывая рот ладошкой, – ну его! Итак, ты догадалась. Ну да, всё в этой жизни не просто так. Да и в другой... Ты что же, думала, будто тогда в Одессе пакет с апельсинами у меня просто так порвался?

–Объясни, зачем ты нас со Штефаном постоянно сводила? Зачем тебе это было нужно? – Кира тщательно пыталась скрыть гадливую гримасу – у неё это плохо получилось. Дашины глаза тут же колюче сузились.

–А ты знаешь, как рыбаки рыбку ловят? – вдруг спросила Даша, – на крючок надо червяка насадить. Глупая рыбка хвать червячка – и попалась.

–Иногда рыбка может слопать червячка да и хвостиком вильнуть: только её и видели...

–Раньше я хотела с тобой поменяться. Я тебе Штефана, ты мне – шкатулку, – она усмехнулась, – мне-то он теперь ни к чему. Он сломался, разбился, как та фарфоровая кукла. Но правила изменились. Да, с некоторых пор всё изменилось...

–Это с каких таких некоторых пор? Уж не тогда ли, как головоломка исчезла?

–Я же говорю, что ты догадливая. Но ты ошибаешься, дорогуша. Ты думаешь, игра закончена? А вот и нет! Совсем не закончена... Ты вот что, верни мне "Non providentiae memor!"

–Так тебе именно это было нужно? – Кира помахала перед Дашиным носом пластинками, – конечно, забирай! Но только я кое-что изменю, – и она с силой швырнула пластинку со словом "non" в огонь камина. Даша зашипела, бросилась к огню. Но пламя полыхнуло ей в лицо, на удивление легко и быстро расплавило серебро, превратив пластину в каплю металла. Затем языки пламени съёжились, стали маленькими синеватыми огоньками на обугленных поленьях. А Кира помахала перед носом Даши отломанной частью пластины, – видишь, что осталось? "Providentiae memor"! "Providentiae memor" – помни о предопределении. Слышишь? Помни!

Даша упала на колени возле камина, горестно глядя на серебряную капельку, сверкающую среди углей. Её лицо опять изменилось. Теперь оно стало неподвижным, похожим на безжизненную маску.

Кира кинула взгляд на Штефана. Лицо его кривилось, как от зубной боли, но глаза были живые и чистые.

–Штефан, ты помнишь расчудесного господина Иванова? – он кивнул, и Кира обрадовалась, что он не стал сердито внушать ей, что он совсем не Штефан. – Так вот. Ты обратил внимание, что этот господин постоянно возникал рядом с нами? Все эти годы он рядом маячил со своими злыми выходками, добивался чего-то. У него была задача найти шкатулку. И он своим острым нюхом ищейки упорно шёл по следу и всегда находил нужное место. В какой-то момент всё изменилось. С чего-то он решил, что этот предмет должен принадлежать его новому хозяину. Просто так забрать шкатулку он не мог – в своё время создатель ларца побеспокоился об этом.

–Подожди, Кира, – теперь его голос звучал твёрдо, – о каком хозяине господина Иванова ты говоришь?

– Вот это самое главное. Как-то Баумгартен сказал, что, похоже, Григорий Александрович затеял собственную игру. Моя задача была раскрыть её. Я сама должна была во всём разобраться, не рассчитывая на чью-либо помощь. Теперь я уверена, что всё поняла. Та замечательная, дивная, для кого-то забавная, а для кого-то недобрая игрушка, что издавна хранилась в шкатулке под печатью с латинским девизом "Помни о предопределении", могла подарить не только власть над людьми. Она давала власть над временем. Тот, кто владел этой вещицей и кому она подчинялась, чувствовал себя равным Богу и мог строить свой собственный мир, свою собственную вселенную. Представляешь, какой бы это был мир, если бы его создавал господин Иванов по своему вкусу?

Он кивнул и подошёл ближе. Из его глаз постепенно уходил ненавидимый ею синий цвет, они вновь становились прозрачно-карими, но синие искорки всё ещё играли в их янтарной глубине.

–Ещё Баумгартен сказал, что у Иванова есть хозяин и это для него он старается. Он добывал головоломку, прячущую в себе время и пространство, для своего хозяина. И вот у них – у Григория Александровича и его хозяина – ничего не получилось. Они потерпели поражение. Взбунтовался Вацлав и своим выстрелом отправил господина Иванова в неведомые места. Григорий Александрович испарился, исчез, как исчез Яков Моисеевич. Человек, который украл у тебя твою жизнь, твою память, забив её определённой последовательностью букв. И когда эти слова произносили...

–...я получал приказ оставаться тем, кем меня определили, – закончил за неё Штефан.

–Да, именно так. Ты же врач, занимался психиатрией и хорошо это знаешь.

–Они превратили меня в пешку и двигали так, как им было нужно.

–Они испробовали разные способы. Ты думаешь, случайно Даша оказалась поздней ночью в Ленинграде на твоём пути? – она посмотрела на смирно сидящую у камина женщину, – скажи сама, Даша, случайно или нет?

Та лишь хмыкнула и отвернулась.

–Вот видишь? Яков Моисеевич уже ждал её в клинике.

–Так это всё его затеи? Он украл у нас часть жизни, – его голос чуть дрогнул, – но как мог он столь жестоко поступить со своей дочерью?

–Ты смеёшься, Даша? С чего бы это? – удивилась Кира.

Даша хихикая поглядывала на них снизу вверх:

–Вы прямо, как Шерлок Холмс и доктор Ватсон. Всё-всё распутали, всё-всё разобрали.

–Пойдём, Штефан, пусть сидит тут и беседует со своей крысой...

–Нет, погоди. Ты не сказала, кто был хозяином господина Иванова. Чьей воле он подчинялся?

–Кто? – усмехнулась Кира, – да вот она и была. Да-да, такая беспомощная, такая несчастная и такая злобная, жестокая тварь. Ничего у тебя не получилось, Дашенька. Вот с тем и оставайся.

Они вышли из кухни, оставив её пыль, грязь, разлагающийся торт, огромную крысу той, что называла себя Дашей. У входа в мастерскую Штефан остановился:

–На лестнице темно, надо взять фонарь. У меня в мастерской когда-то был. И ещё: там остался рисунок...

"Он не хочет оставлять в этом вымороченном доме Шурочкин портрет", – потеплело у Киры на душе.

Фонарик нашёлся в ящике стола. Кира свернула в трубочку Шуркин портрет и сунула ему в карман пальто. На стене висела небольшая работа – городской пейзаж. Вид из окна мастерской, где вся площадь была как на ладони. И тёмно-красный дом с рекламой госстраха на крыше и светящимися окнами гастронома, где стояли в очереди к прилавкам покупатели; и шестиэтажный серого цвета дом с рыбным магазином внизу; и огромный дом с башнями, который старинным замком возвышался над всеми постройками на площади; и даже невзрачное сероватое здание со станцией метро в первом этаже – всё это такое знакомое, а многое ещё не рождённое архитекторами 1911 года. Кира сняла пейзаж со стены, оглянулась на Палена:

–Можно? – он кивнул, подошёл к мольберту. С листа бумаги, потупив глаза, проступало бледное лицо совсем юной женщины. Было в этом лице и во взгляде из-под ресниц и нежность, и понимание. Штефан протянул руку, чтобы взять портрет, но Кира остановила: – не трогай, это обманка, очередная их обманка. В тот вечер, когда ты исчез, я забрала рисунок, он у меня дома. А здесь, смотри! Видишь, дата?

–Вижу: 27.02.1911, воскресенье, – он быстро взглянул на неё, но Кирин взгляд был направлен на рисунок.

–Да, здесь в уголке написано завтрашнее число, а на том рисунке его не было. Да и не могло быть. Ты же рисовал его не в одиннадцатом году.

–И всё же я заберу его, – его пальцы коснулись бумаги, и в тот же миг она вспыхнула. Он отдёрнул обожжённую руку, огонь побежал по дереву мольберта, мгновенно перекинулся на стол с красками – и всё запылало. Они выскочили в коридор и замерли поражённые: пылала мастерская, но языки пламени не переходили её порога.

–Нас словно бы выталкивают отсюда, – задумчиво сказал Штефан, – горит наше будущее, ставшее теперь уже прошлым, делая его совсем эфемерным.

–Словно его и не было, – согласилась Кира.

Они вышли из квартиры и стали осторожно, подсвечивая себе фонариком, спускаться вниз.

–Ушли! Оставили меня! – донеслось сверху. Это Даша вышла на площадку и обиженно смотрела на них совсем бесцветными глазами. Она тоже стала спускаться, не переставая говорить: – бросили меня одну на кухне рядом с вонючими объедками... Хорошо это? Вы же такие добрые, честные, справедливые!

Она медленно спускалась, не сводя с них блестящих глаз, при этом пальцы её рук сжимались и разжимались, словно она разминала их перед игрой на фортепьяно. Высокие каблуки её туфель звонко цокали по ступеням.

–Штефан, не бросай меня! Разве плохо мы жили? Разве я не любила тебя? А ты? Ты и сейчас меня любишь! Признайся себе, честно признайся. Да, это я попросила папочку, чтобы он оставил тебя со мной. И всё потому, что влюбилась в тебя без памяти. А она – она всё разрушила! Скажи, Штефан, не из-за этой ли особы обрушилась вся твоя жизнь? Не из-за неё ли начались все твои беды? Молчишь? Тебе нечего ответить, потому что знаешь, что я права.

Штефан остановился, потом шагнул обратно.

–Дашенька, пожалуйста, – он виновато понурился. А Кира скрипнула зубами от его покаянного тона. Что же это такое?! Она в отчаянии дёрнула свою руку, которую крепко сжимали его пальцы:

–Зачем ты держишь меня? – процедила она сквозь зубы, – отпусти! Оставайся с нею, если чувствуешь...

Она ещё много чего хотела сказать, но Даша уже спустилась к ним и стояла с Кирой на одной ступени.

– Головоломка больше не существует. Что тебе ещё нужно? Оставь нас в покое! – губы Киры страдальчески кривились.

–Что мне нужно? – нависла над нею Даша, – мне ничего от тебя не нужно. Слышишь? Ни-че-го. Ты мне до смерти надоела и совсем не нужна...

Она схватила Киру за локоть, но Штефан с силой рванул Киру к себе. Даша дёрнулась, споткнулась о ступеньку и, не удержав равновесия, замахала, замельтешила в воздухе руками, пытаясь удержаться. Не получилось. Им показалось, что она падала бесконечно долго, потом глухой удар в полной тишине.

– Кира, скорее, может, ей ещё можно помочь! – Штефан потащил девушку за собой вниз, – что я наделал! Это из-за меня она упала!

–Не надо, не беги! – пыталась остановить его Кира, – скорее всего, её там не будет.

–Как же не будет? После падения с такой высоты она не сможет встать и уйти.

Они крутились по лестничным пролётам, стараясь скорее достичь первого этажа, фонарик метался по запылённым мелом и цементом ступенькам. Чёрное звёздное небо уходило от них дальше и дальше, они словно спускались в бездонный колодец. Кира была совершенно уверена, что внизу никого нет. Но Даша была там. Вернее, там в пыли и мусоре лежало то, что раньше было Дашей. Она упала навзничь, её безжизненное лицо было обращено вверх, к небу, в застывших глазах ничего не отражалось. Штефан горестно вскрикнул, сунул Кире фонарик:

–Свети мне на руки, – приказал он и склонился над телом. Он бережно и осторожно осмотрел её, – никаких повреждений. Странно. Ни одной гематомы...

–Может, она жива? – неуверенно спросила Кира.

Штефан отрицательно покачал головой:

–К сожалению, нет, – он выпрямился, – надо вызвать полицию...

–Не надо никого вызывать. Смотри, это уже начинается, – Кира отступила назад. Она уже видела такое: только что был человек здесь – и вот его уже нет. Вокруг тела Даши словно бы сгущался мрак, окутывая её и поглощая, а потом густая темень рассеялась, и на пыльном цементе ничего не осталось, даже следа, – вот и всё.

Он побелел, чувствуя, как стены, лестница – всё плывёт, душу наполнила безнадёжная пустота. Кира бережно подхватила беспомощного Штефана под руку и повела прочь. Он покорно шёл, цепляясь за её тёплую ладошку. У выхода из подворотни они остановились в нерешительности. И ему, и ей вдруг стало страшно, потому что они понятия не имели, куда сейчас попадут: на Кировский проспект конца века или на Каменноостровский своего времени. Штефан крепко сжал Кирину руку, вопросительно взглянул на неё. Кира кивнула, и они шагнули на улицу. На улицу, где сияли желтоватым светом фонари, где цокали копыта лошадей, а извозчики лихо покрикивали, проезжая мимо. Кира нервно засмеялась:

–Смотри, народу-то сколько! Интересно, который час? – она сунула в руки Штефану картину и отогнула рукав шубки, – не может быть! Всего-навсего шесть часов! А я из дома вышла в пять, получается всего один час прошёл... Сейчас домой поедем. Как ты?

–Вполне сносно, – усмехнулся он, скривив губы. Он всё ещё был бледен, но его руки уже согрелись и не дрожали.

Штефан свистнул извозчику, тот подкатил к ним и, как только они сели в коляску, бойко тронул лошадей. За мигом пролетевшие десять минут они не перебросились ни словом. Она поглядывала на Штефана из-под приспущенных ресниц: по его сосредоточенному лицу бежали отсветы фонарей, губы были плотно сжаты, брови нахмурены.О чём он так мучительно размышляет? Кира заволновалась. Потом решила, что ничего страшного: после таких событий, что они только что пережили, вообще можно от ужаса онеметь. Сейчас они подъедут к дому, а там тепло, там Шурочка с Серёжей – и всё будет хорошо. И он оттает, обязательно оттает, по-другому и быть-то не может после того, как исчезла злая Снежная королева.

Высадившись возле дома, Штефан попросил извозчика подождать. Кира насторожилась: зачем это? Она задрала голову: все окна квартиры сияли праздничным светом. Пален бросил взгляд в сторону ярко освещённых окон и повёл Киру к парадному. Осанистый швейцар распахнул перед ними дверь и застыл, ожидая, когда они войдут.

–Надеюсь, теперь с тобой ничего не случится, – смущённо улыбаясь, сказал Штефан.

–Ты... ты не зайдёшь? – у Киры перехватило горло, и голос прозвучал неожиданно тоненько.

–Возможно... чуть позже, – он передал ей картину, подтолкнул к двери и повторил: – позже.

В глазах Киры надежда сменилась удивлением, потом разочарованием, она закусила губу, выпрямилась и, сдерживаясь из последних сил, кивнула:

–Ну что ж, тогда всего хорошего. Было приятно встретиться, – пошла к лестнице, мимо швейцара, мимо подъёмной машины, к мраморным ступеням, покрытым ковровой дорожкой. Оглядываться она не стала: знала, что он стоит там, внизу, и смотрит ей вслед. И под этим его взглядом спина её совсем одеревенела, но она так и не обернулась. Истинный шляхтич не станет унижаться и выпрашивать... А что выпрашивать?

Она не ошиблась. Штефан в самом деле не сводил с неё глаз. Он видел, как она выпрямилась в струнку, вскинула голову и, как королева, идущая на эшафот, стала подниматься по красной дорожке наверх. Ему стало нестерпимо жаль её, но сердце подсказало, что меньше всего она нуждается в его жалости.