Текст книги "Час Ангела (СИ)"

Автор книги: Елена Тимофеева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 21 страниц)

Первой опомнилась Кира:

–Вацлав, скорее! – она толкнула его вперёд, навстречу порыву осеннего ветра. От её толчка он вылетел на площадь, еле увернулся от летящего по мостовой автомобиля. Обернулся к стоявшим с разинутыми ртами обитателям дома Паленов, хотел что-то крикнуть, но луч съёжился, превратившись в ровное сияние над хрустальным оконцем, а стена вновь стала обычной стеной гостиной.

–Что это? – тоненьким голосом пискнула Лиза, – как это?

Ей не ответили. Иван Фёдорович растерянно уставился себе под ноги:

–Позвольте, но где же тело? – и перевёл взгляд на Киру, словно бы ища у неё объяснений. В самом деле, тело господина Иванова как сквозь землю провалилось, пока они все завороженно наблюдали за дивной картиной, открывшейся им.

–Я стояла рядом, – подала голос Софья Григорьевна, – и видела, как Григорий словно бы растаял и совсем сгинул.

–Это совершенно невозможно, – неуверенно пробормотала Эльза Станиславовна, – это какой-то гипноз или наваждение... да, Ханнес?

Иван Фёдорович неопределённо пожал плечами и ничего не ответил. Его взгляд поймал что-то яркое, золотисто-жёлтое возле ножки стола, и он не мог отвести глаз от солнечного пятна.

–Серёжа, он что-то говорил о подснежниках, потом о крысах, – Кира быстро свернула головоломку, уложила её в футляр и сунула в карман. – Здесь есть подвал в доме?

–Подвал, конечно, есть, – помрачнел он, – но он сухой, тёплый и чистый.

–Куда же он мог отвести её? – она до крови прикусила губу, – может, есть поблизости охотничий домик или сторожка?

–Конечно, есть, – вспомнил Иван Фёдорович, – в пятистах метрах отсюда есть старая развалюха, где когда-то жил лесник.

–Я знаю это место, – вскинулся Сергей, – пойдём.

Он решительно двинулся к двери. Кира поспешила за ним.

–Лучше на санях, ведь там столько снега навалило. И фонарь! Возьмите фонарь, скоро стемнеет, – крикнул им вслед Иван Фёдорович. И с недоумением посмотрел на подобранные им с пола жёлтые листья клёна.

Короткий зимний день стал перетекать в пока ещё едва заметные сумерки, мороз усилился. Кира поняла это по тому, как стало пощипывать щёки. Она не стала дожидаться, пока Серёжа запряжет в сани лошадь, потому что была не в силах ждать. Преодолевая встречный колючий ветер, решительно двинулась вперёд по укатанной просеке в глубину леса. Высоченные ели и кустарник представляли сплошную заснеженную стену по обе стороны просеки. Пройдя сотню шагов, погружённая в свои невесёлые мысли, Кира не сразу обратила внимание на то, как тихо стало в лесу. Ни птиц, ни шума ветра, ни скрипа снега под ногами – ничего. Только лёгкий снежок серебрился, и от этого стало ещё тише. Она остановилась. Где же Серёжа с санями?

За серебристой тонкой пеленой проступила тёмная масса какого-то строения. Это и есть сторожка лесника? Кира заспешила к домику, напоминая самой себе девочку, заточённую в хрустальном пресс-папье, подаренном ей Штефаном. Но разглядев избушку, она засомневалась: не сильно-то этот хорошенький домик был похож на заброшенную сторожку.

Домик-избушка радостно светился двумя окошками, отбрасывая из них на голубоватый снег золотистые тени, лёгкий дымок курился над печной трубой, растворяясь в сгущающихся сумерках. Возле аккуратного крылечка в три ступеньки росла молоденькая ёлочка, из окна на Киру уставилась жёлтыми глазами пушистая серая кошка. "Здесь нет Шурочки", – обречённо подумала она, догадываясь, что домик этот совсем не так прост, как кажется. Но, горестно вздохнув, поднялась на крылечко.

Вместо ручки к двери было привинчено толстое и широкое железное кольцо. Кира постучала им по двери, прислушалась – ничего. Она ещё раз погремела кольцом, и ей показалось, что там отозвались. Заволновавшись, она вошла в тёплые сени и сразу скользнула к двери в комнату, заглянула внутрь в надежде увидеть Шурочку. Девочки не было. Киру охватил смертельный холод и тоска. Где же Шурочка? Куда спрятал её этот мерзавец? Чувство безнадёжности и вины захлестнуло её. Что если, в очередной раз перестроив головоломку, она так изменила собственную жизнь, что в этой её новой версии она лишилась ребёнка? От этой чудовищной мысли у неё внутри всё оборвалось, на ватных ногах она дотащилась до стола. Но, видимо, наступил предел её силам, и она рухнула как подкошенная на крашеные доски пола.

Глава 13

Несомненно, звук шёл от старого сундука. Там кто-то возился. Может, крысы? Или ещё какой лесной зверь? В этом выморочном лживом доме всё может быть. Штефан осторожно подошёл к сундуку и резко рванул вверх его крышку. И с изумлением уставился на связанного по рукам и ногам ребёнка. С посиневшего от холода лица затравленно смотрели огромные глаза, и в них мерцало такое недетское отчаяние, что он невольно отшатнулся. Но тут же опомнился и, мысленно кляня всех мерзавцев на свете, способных обидеть ребёнка, стал развязывать верёвки.

–Сейчас, Шурочка! Вот, уже почти готово. Но почему же ты не кричала? -он сбросил пальто и закутал в него девочку прямо с головой. Шурочка молчала, лишь смотрела на него взрослыми глазами. Штефан беспомощно огляделся: в этой вымерзшей избе уже через десять минут он превратится в снеговика. Можно, конечно, попробовать добежать до мызы, всё-таки, двигаясь, он не сразу заледенеет. Видимо, в нынешнем их положении – это единственный способ добраться до дома. Шурочка завозилась в его руках. Он отогнул воротник пальто, заглянул внутрь шерстяного кокона:

–Что, Шурочка? Никак не согреться? – девочка помотала головой, продолжая упорно высвобождаться, только закусила губку, – ты хочешь выбраться из пальто? Но ведь холодно же...

И тут до него дошло:

–Шурочка, тебе в туалет надо? – она кивнула, – вон там за сундуком не так дует из окна. Я отвернусь. Ты не стесняйся, я же доктор. А доктора не принято стесняться.

Он спустил её с рук, и, пока девочка возилась за сундуком, с удовольствием надел пальто.

–Почему-то всегда не любил это пальто, – усмехнулся он, – а теперь радуюсь, что отец настоял на его покупке.

Шурочка дёрнула его за рукав. Он повернулся и в очередной раз поразился, какая же она маленькая и хрупкая.

–А может, это даже очень кстати, что ты такая миниатюрная, – пробормотал он, – вот что: обхвати меня за шею и крепко держись. Пальто широкое, я попробую запахнуть полы. Ничего, Шурочка, не пропадём! Бедная твоя мама – наверное, с ума сходит от волнения. И всё же, как ты тут оказалась? Кто тебя привёл сюда?

Все его вопросы остались без ответа. Он надел ей на голову вязаную шапочку – пригодилось изделие эстонских рукодельниц – раскрыл полы пиджака и пальто, подхватил ребёнка, и она обвила его шею своими ручками-прутиками, прижалась к его груди, как котёнок. Выходили они из мерзкой избёнки уже в полной темноте – огарок свечи мигнул и погас. К счастью, ветра не было, но то, что мороз усилился, Штефан сразу понял по тому, как холод иголочками впился ему в лицо и уши. Он крепче прижал к себе ребёнка и двинулся по просеке, проваливаясь в снег почти по колено. Лунный фонарь освещал дорогу.

–Смотри, Шурочка, какое чистое звёздное небо – настоящая новогодняя ночь. Сейчас мы придём, Марта согреет молока с мёдом. Мёд у нас свой, густой, прозрачно-золотистый. А горячее молоко нальют в большущую чашку...

Он замер, прислушался: лошадь фыркает и копыта её мягко стучат по снегу.

Сергей, издали завидев тёмную фигуру на снегу, быстрее погнал Томаса. Поравнявшись с ними, он натянул поводья:

–Шурочка пропала! Надо посмотреть в сторожке лесника!

–Здесь она, здесь. Знать бы, кто привёл её туда! Придушил бы паразита!

–Здесь? – обрадовался Серёжа, – Шурка, ты где?

Она завозилась, высунула голову и засияла улыбкой навстречу Серёже. А он поправил ей шапочку:

–Замёрзла? Чего молчишь? – и догадался, – опять голос пропал? Ну не надо, не надо плакать! Вернётся, не бойся! Смотри, сколько тут докторов, да и мама в обиду не даст. Кстати, – он взглянул на Штефана, – где Кира? Она же вперёд побежала, не смогла ждать, пока я лошадь запрягу.

–Кира? Её не было. И откуда ей знать дорогу к сторожке? – засомневался Штефан. – Надо поскорее домой добраться. Там разберёмся.

–Садитесь в сани. Я захватил тёплую попону. Сейчас вас укутаю, – он сорвал шарф с шеи, протянул его Штефану, – этим можно голову замотать, тогда теплее будет.

Штефан с удовольствием закрутил вокруг головы шарф. "Как немец под Москвой в сорок первом году", – улыбнулся своим мыслям. Серёжа развернул сани, и Томас, фыркнув облаком пара, двинулся в сторону мызы.

–В Ленинграде вы мне показались много старше, чем сейчас, – вырвалось у Штефана.

–Зато теперь наши года сравнялись, – отозвался Сергей. Он старательно избегал называть Штефана по имени, и тот это понял.

–Я всё помню, Сергей, – тот недоверчиво оглянулся, – да-да, всё помню. И малыша Серёжу, и его маму Ольгу. И всё, что было до тридцать первого года, и после. Теперь я вспомнил всё.

У Серёжи сжалось сердце: что-то было не то в словах Штефана. А он продолжал:

–Теперь мы с тобой уже не отец с сыном, а скорее, братья. Но ты должен знать, что я помню и могу рассказать тебе о каждом прожитом нами дне. И я очень дорожу этими воспоминаниями.

–Знал бы ты, – тихо отозвался Сергей, – как мне всегда хотелось сказать тебе и маме, что дороже вас у меня никого нет. Все долгие, бесконечные годы мечтал об этом, – он покашлял, стараясь скрыть наплыв эмоций.

Штефан печально улыбнулся, вспомнив, как его приёмный сын вдруг в одночасье стал отвергать нежность, ласку, любовь, считая их проявление пережитком буржуазной морали, а потом даже собрался отказаться от родителей, да что-то удержало от последнего шага. Олечка тогда обливалась слезами, не понимая, в кого это выродился прежде добродушный, покладистый и чуткий ребёнок.

Олечка! Сколько всего они с нею пережили! Знать бы, досталось ли ей хоть чуточку счастья в том сияющем зазеркалье, куда они с Андреем Монастырским сбежали? Хорошо бы, коли досталось! Если б мог, он бы всем-всем раздавал счастье и любовь полными пригоршнями. И тут его укололо: Дашенька! А она-то как? Только что была здесь – не фантом, не призрачное видение... Несчастная и одинокая. Откуда она взялась в заснеженном лесу? Вернулась ли к себе? И тут всё его существо охватило мучительное беспокойство: как она теперь там, одна, без него? Может, надо было вернуться вместе с нею? Нет, лучше пусть она здесь останется, потому что его выбор сделан: он может жить только тут. Он принадлежит этому времени, здесь его родители, его дом. И ещё Кира.

Смутным и болезненным видением пронеслась в памяти его коротенькая семейная жизнь с беспокойной упрямой девицей, он помнил все странности этого давнишнего союза: от дерзкого фиктивного брака до полуиллюзорной встречи в тридцать первом году. Воспоминания причиняли мучительную боль, а он не желал этой боли. Но надо зажать сердце в кулаке и вспомнить подлинное прошлое, каждый год, каждый день. А как отличить истину от внушённой ему подделки, друзей – от врагов? Холод охватил его, зубы стали выбивать дробь. Потом до него дошло, что холод шёл к нему не снаружи, нет. Он пробивался изнутри, из самой глубины его нутра, расплываясь ледяными иголочками по всему телу так, что замирало сердце. К тому моменту, когда они наконец проехали злополучные полверсты от сторожки до мызы, Штефана уже не просто бил озноб, его трясло так, что Шурка высунула голову и с удивлением уставилась на него. А он только и смог, что натужно улыбнуться ей прыгающими губами.

Добравшись до жарко натопленной кухни, он с облегчением передал Шурочку в руки разохавшихся Марты и Софьи Григорьевны, а сам взбежал к себе наверх. Когда через десять минут, Иван Фёдорович постучался к нему, чтобы напоить чаем с малиновым вареньем, он увидел сына, закутавшегося во всё, что нашлось шерстяного и укрывшегося пуховым одеялом по самое горло. Штефан лежал с закрытыми глазами. И Иван Фёдорович понял, что сыну сейчас не до разговоров. Он тихонько поставил чай на прикроватный столик и на цыпочках направился к двери.

–Папа, пожалуйста, осмотри девочку. Она страшно промёрзла и, кажется, у неё шок от испуга, – услышал он срывающийся голос сына.

Иван Фёдорович живо обернулся, но Штефан уже вновь лежал с закрытыми глазами.

-Ты можешь осторожнее? Что ты её ворочаешь? Нельзя так осмотреть?

–Кто из нас доктор? Ты или я? Лучше бы поддержала ей голову.

Голоса – сердитый мужской и встревоженный женский – показались Кире отдалённо знакомыми. Она почувствовала, что её поднимают с пола чьи-то руки, перекладывают на что-то мягкое. Мужчина и женщина продолжали перебрасываться короткими сердитыми репликами, тихонько спорили между собой. Женщина настаивала, чтобы больную перенесли к ним в дом. Мужчина возражал, доказывая, что Кира сама должна решить, где ей лучше находиться.

–Видишь, она никак не приходит в себя, – настаивала женщина, – отнеси её к нам, там не только ей, но и тебе будет удобнее её лечить.

–Да пришла она уже в себя! Ты что, не видишь? – и после секундного молчания: – Кира, открой глаза. Я же вижу, что ты нас слышишь!

Но Кира помотала головой:

–Не хочу. Вас нет, мне всё снится.

–Глупая, – засмеялась женщина, – мы здесь, рядом. Ну-ка открой глаза!

Она разлепила сначала правый глаз, потом левый. Хорошенькая, очень молодая женщина улыбалась ей вишнёво-чёрными глазами, рядом смущённо теребил светло-русые кудри высокий молодой мужчина. Кира охнула и села, опираясь рукой в мягкую перину, на которую её уложили.

–Олечка! Андрей! – протянула к ним руки, принимая в объятия обоих друзей.

Несколько минут никто ничего не мог сказать, только беспорядочные ахи да вздохи. Дамы шмыгали носами, вытирая глаза уголком простыни – носовые платки, как обычно, внезапно все пропали.

–Вот что, давайте чай пить, – предложил Андрей и резво полез в буфет. Девушки переглянулись и дружно хихикнули: ясно же, что он не хочет демонстрировать свою "слабость", потому и отвернулся, а у самого глаза на мокром месте и носом хлюпает.

–Никогда не думала, – сказала Кира, глядя на подругу блестящими глазами, – что буду молчать, встретив вас. Столько раз с тобой мысленно разговаривала, спорила, а теперь сижу – и не знаю, с чего начать...

–У меня то же самое, – кивнула Олечка, – так тебя не хватало, постоянно помнила, что где-то там осталась ты. А вот теперь...

–Да бросьте вы, – отозвался Андрей, заваривая чай, – так всегда бывает, когда долго люди не видятся. Как же ты набрела на наш домик?

Кира удивлённо посмотрела на него:

–А что сюда дорога заказана? Шла-шла и пришла, – она вглядывалась в друзей и видела, как они изменились. У Андрея появились лучики морщинок в уголках глаз, да и их васильковый цвет будто бы слегка слинял. А у Олечки в волосах мелькали серебристые нити. Так странно: свежее лицо, но кожа словно бы истончилась и чуть пожелтела на висках. "Им можно дать около сорока лет. Конечно, они выглядят очень молодо, но годы уже чувствуются", – мелькнуло у Киры.

–Что, постарели мы? – догадалась о её мыслях Олечка и вздохнула, – время идёт... Даже для Норы и Ричарда время движется, конечно, не так, как для нас, но всё же...

Что-то в её тоне Кире показалось странным, она кинула быстрый взгляд на подругу.

–Ты несчастлива там? Он обижает тебя? – спросила она напрямую. Андрей смущённо покосился на Олечку и закашлялся. А та встала, подошла к окну, где по-прежнему на подоконнике сидела и таращилась в окно серая кошка, погладила её пушистую спинку, повернулась к Кире:

–Несчастлива? Обижает? – её карие глаза стали совсем чёрными, – да я каждую минуту Бога благодарю, что он позволил мне быть рядом с Ричардом. И молюсь только об одном, чтобы так всегда продолжалось, до последнего моего часа. И тогда, когда этот миг настанет, пусть мне будет позволено хоть тенью его тени остаться, но только чтобы с ним, – она страстно сжала руки. – А ты говоришь "обижает"!

Кира перевела на Андрея потрясённый взгляд, тот лишь слегка пожал плечами, но ничего не сказал. Повисло неловкое молчание. Киру смутило такое бурное выражение чувств от обычно сдержанной Олечки. Сотни вопросов крутились у неё на языке. Она открыла рот, чтобы спросить, почему они раньше не давали о себе знать, ведь могли бы встретиться хотя бы в Ленинграде. Но тут кошка занервничала, спрыгнула на пол и побежала к дверям. Олечка переглянулась с Андреем:

–Это, наверное, Ричард, – она подошла к зеркалу и стала поправлять безупречную причёску.

В самом деле, в окошке мелькнула лошадь, впряжённая в сани, кто-то взбежал на крылечко, потопал ногами, сбивая налипший снег. Дверь распахнулась, и в комнату влетел разгорячённый, с румянцем во всю щеку, Сергей.

–Кирка, вот ты где! – закричал он, – Рихард так и сказал, мол, ищи её в моём домике.

–Шурочка? Ты нашёл её? Говори скорее! – она бросилась к нему.

–Нашёл, нашёл! Только не я. Её нашёл Штефан. Они уже дома, там Марта с Софьей Григорьевной вокруг них вьются... – тут он запнулся и медленно обернулся, глаза его страдальчески сощурились. Он растерянно и совсем по-детски пролепетал:

–Мама?!

Олечка всхлипнула и повисла у сына на шее.

–О, какие тут у нас страсти! – Ричард Баумгартен улыбался им всем с порога.

Сергей поднял счастливое лицо:

–Рихард, это моя мама!

–Он не Рихард, Серёженька. Его зовут Ричард, – она выскользнула из объятий сына, подошла к Баумгартену, протягивая ему руку. Тот чуть сконфуженно, словно бы извиняясь, улыбнулся всем, принял Олечкину руку и легко коснулся губами, при этом его синие глаза засияли особым тёплым светом. У Киры от этой сцены заныло под ложечкой и сразу ушли все сомнения по поводу счастья подруги. Она поймала взгляд Андрея, тот кивнул, как бы говоря: "Вот, теперь сама видишь". Да, она всё видит, всё замечает. И всё же, откуда грусть-тоска в чёрных глазах подруги? И догадалась: время. Этот тихий, незаметный враг крадётся по пятам, требуя платы за минуты счастья.

–Но разве и там, в вашем зазеркалье, время уничтожает всё, что мы любим? – вырвалось у неё.

–Не будем об этом, – после неловкой паузы отозвался Андрей и сменил тему: – что ж не спрашиваешь о родителях?

–Ты видел их? – оживилась Кира и с надеждой повернула голову к Баумгартену, – вы позволите мне увидеть их?

–Разве я Господь Бог, чтобы запрещать или позволять такие вещи? – отозвался он. – Ты можешь с ними встретиться, если переступишь эту границу... – он махнул рукой в сторону зеркала.

У Киры кругом пошла голова. Она может увидеть маменьку, она может обнять папеньку! Она может... Но, оказывается, Баумгартен ещё не договорил:

–...если переступишь границу, ты можешь поселиться там среди счастливых, среди близких и дорогих для тебя людей...

–Кира, как это замечательно! – Олечка схватила её за руки, – мы опять будем вместе. Знаешь, там, среди высоких сосен, прямо на берегу, наш дом. Море шумит под окнами. Я брожу по берегу, собираю цветные камешки, иногда волны выбрасывают кусочки янтаря...

Кира смотрела в её блестящие глаза и кивала: да-да, туда, в тихую гавань. Сколько потрясений, сколько боли, потерь пережила она! Разве она не заслужила тихого спокойного счастья?

–Серёжка, – улыбнулась она, – давай заберём твоих бабушку с дедушкой, старших Паленов, Сонечку, Шурочку со Штефаном – и поселимся все рядом с Олечкой и моими родителями! Это же просто Утопия какая-то. Неужели возможно?

Она переводила взгляд с одного лица на другое и видела, как гаснут их улыбки.

–Что? Почему вы вдруг стали такими, словно бы вас выключили? – от смутной догадки её бросило в жар, – вы так смотрите, потому что нельзя...

Баумгартен шагнул к ней, присел рядом на диванчик:

–Дорога туда открыта только для тебя, Кира, у тебя здесь есть "пропуск", – он коснулся е ё руки в том месте, где когда-то, сто лет назад, "расцветал" синячище на месте надетого браслета. И повторил: – только тебе откроется проход туда.

–Но почему? – вскинулась она, – почему? У папеньки и маменьки ведь нет браслетов?

–Если бы они остались, твоя история сложилась бы по-другому. Они бы опекали тебя, защищали и не давали к тебе подступиться. Помнишь, что писала тебе Нора? "В твоих руках время. От тебя зависит, получится всё исправить или нет".

–Значит, они меня просто бросили? – голос её задрожал, – бросили, зная, как всё пойдёт?

–Они не могли поступить иначе. Таковы были условия. Но они не бросили тебя. Разве ты не чувствовала их поддержку, их участие?

–А Штефан? Почему он не может жить там у вас? – прямо глянула она в яркие глаза Баумгартена. Он вздохнул.

–Он пока себе не принадлежит. И ещё неизвестно, захочет ли он вернуться.

–Вернуться? – забеспокоилась Кира, – что это значит? Откуда вернуться?

Но Баумгартен лишь покачал головой.

–Опять тайны? – с обидой вырвалось у Киры, – вечные тайны. Только сдаётся мне, что все вокруг знают эти секреты. Все, кроме меня! Что там у вас за страна такая? Откуда она взялась? Говорите, – почти приказала она.

Андрей с беспокойством взглянул на неё и покачал головой. Олечка взяла за руку Серёжу и подвела к столу, усадила его и сама села рядом, не выпуская руки сына. Ожили часы в углу, сыграли менуэт и стали хрустально-тоненько отбивать время. Все словно бы застыли, в молчании отсчитывая удары. И Кира машинально считала, но, видимо, сбилась, потому что у неё получилось не двенадцать ударов, а тринадцать. "Какой долгий день, – подумала она, – но вот и он кончился". Свет от лампы за головой Баумгартена, освещая его светлые волосы, засеребрил вокруг них сияющий ореол, он встал, прошёлся по комнате, потом подошёл к Кире и вновь присел рядом:

–Тринадцать, – он улыбнулся, но синие глаза его смотрели прямо в её глаза без улыбки, – ты не ошиблась, ты правильно сосчитала удары: их было тринадцать. Это последний час, и ты должна принять решение. Больше такой возможности не представится, потому что пришло время итогов.

–Каких итогов? – озадачилась она.

Он помолчал, испытующе вглядываясь в неё.

– Я расскажу тебе странную историю, почти сказку. Что в ней вымысел, а что правда – решишь сама, потому что наступает время, когда надо верить в то, что выше человеческого понимания.

Сотни лет назад, а может, не сотни, а даже тысячи лет назад несколько самых юных творений Создателя резвились, придумывая всякие забавные штучки. Парочка смешливых существ – она и он – сочинили радостный кристально-чистый мир, где царила абсолютная гармония. Они показали свою игрушку друзьям, и те придумали населить этот игрушечный мир живыми существами. Так забавно было смотреть, как человечки радуются жизни в своей радужной стране. Но однажды один из друзей заявил, что скучно смотреть на бесконечно счастливых человечков, и предложил ввести в их жизнь немного трудностей. Всего лишь чуть-чуть – так, чтобы они не только распевали песни и плели веночки, но чтобы им и холодно стало, и ветрено. Легкомысленные юные создания стали придумывать всевозможные трудности для своих игрушечных человечков. И так заигрались, что не заметили, как бедные человечки, стали воевать друг с другом, стали болеть и даже убивать себе подобных. Когда это случилось в первый раз, юноша и девушка, сочинившие эту игру, испугались. Они никогда не видели мёртвых человечков, и им было до слёз жаль их.

Вот тут-то и появился тот, кто объяснил юным творцам жестокость их поступка. Он отругал их за то, что они посмели так безответственно играть жизнями, и наказал их, отняв у них чудную игрушку. На прощание он им сказал, что нельзя создавать такие забавы и чтобы подобное не повторилось, он вынужден уничтожить эту радужную безделушку. Для юноши и девушки это был жестокий удар, потому что они уже привыкли к смешным человечкам, и научились радоваться и горевать вместе с ними. Как же можно уничтожить уже живущее своей неповторимой жизнью? Они не могли это допустить. И случилось то, чего никогда не было: они пошли наперекор Его воле. Юноша выкрал игрушку. Но так как он понимал, что будет за это наказан и, возможно, пострадает созданный ими хрупкий мирок, решил спрятать игрушку там, где найти её было невозможно. Наивный, он полагал, что есть такие места, где можно укрыться от всевидящего ока. Так появился однажды ласковый, добрый Луций. Только недолгим было его пребывание среди людей. Его нашли и потребовали возвращения. И вновь он пошёл наперекор всем. Вместо того, чтобы вернуться, покаяться и отдать злополучную игрушку, он перестроил её в головоломку, разгадать которую мог любой, но не каждому она далась бы в руки.

А дальше, – сумрачный взгляд Баумгартена скользнул по Кириному бледному лицу, – дальнейшее тебе уже известно.

–Его наказали, – полувопросительно прошептала Кира, – и его наказанием стало пребывание здесь с тем, чтобы он сам видел, как опрометчиво он поступил, создавая игрушку из человеческих жизней, чтобы он каждый раз привязывался к своим творениям, и мучительно страдал, когда они навсегда уходили от него. Чтобы он понял, как это страшно терять тех, кого любишь. Так?

Он отвёл потемневшие до черноты глаза и кивнул.

–Но не может же эта пытка длиться вечно? – вскинулась Кира и вдруг догадка осенила её: – ты сказал, что это последний час. Значит, это конец? Я должна отдать тебе твою головоломку, а ты вернёшь её тому, кто имеет право сломать и уничтожить её. Да? Но тогда всё здесь погибнет! – она сжала ладонями виски.

–Кира, Он справедлив и милосерден. Надо положиться на Его волю.

–Подожди. Я не совсем понимаю. Если я уйду с вами всеми туда, – она подбородком указала на зеркало, – мы будем живы, для нас мир будет существовать? А те, кто останутся, что с ними-то будет? В любое мгновение игрушку могут уничтожить. И они будут жить, даже не ведая, что в любую секунду Он может сломать ненужную игрушку? Какой ужас! И ты сможешь чувствовать себя счастливым там, зная, что в любой момент здесь всё погибнет?!

–Всё в Его руках.

–Всё? – её глаза зло сощурились, – а я не хочу!

Она достала из кармана головоломку, быстро открыла её. Радужное сияние наполнило комнату, заиграло на лицах и в глазах замерших людей. По лицу Киры потекли слёзы, губы её дрожали:

–Я не могу поступить иначе, – и прежде чем Баумгартен успел выхватить у неё головоломку, она переломила сверкающее чудо и раз, и другой. Острые края хрустальных страничек резали ей пальцы, но она не чувствовала боли, не замечала крови, полившейся из порезов, стояла, прижимая к груди потухшие осколки, и зажмурившись ожидала конца жестокой игры.

В мёртвой тишине захрипели с натугой часы, начали отбивать четверть часа и вдруг сбились. Из деревянного нутра их раздался металлический царапающий звук и резко оборвался, словно бы лопнула старая пружина, там что-то бешено затикало, постоянно меняя ритм. Вдруг этот сумасшедший метроном стал замедлятьсяи совсем стих. Кира приоткрыла один глаз, потом другой: пока ничего не изменилось. Всё так же неслышно завывала вьюга за окном, и на подоконнике полосатая кошка наблюдала за метелью, щуря зелёные глаза. Всё так же Олечка сидела, уткнувшись лбом в плечо сына, а Серёжа судорожно сжимал руку матери. Андрей спрятал лицо в ладони, страшась того, что непременно должно случиться. Баумгартен с посеревшим лицом замер, прикусив губу. Кира уставилась на него огромными глазами, в которых читалась такая мольба и такая надежда, какой Ричард Баумгартен никогда прежде не встречал. Он осторожно протянул руку, чтобы забрать у неё осколки того, что когда-то было сияющим радужным миром. И остолбенел. Прямо на глазах у всех хрустальные осколочки один за другим стали исчезать, таять, растворяться в воздухе. С Кириных рук пропадали порезы и кровь.

Внутри часов что-то щёлкнуло, раздалось сбивчивое тик-так, разразилось тоненьким мелодичным перезвоном старинного гавота, и ожившие часы пошли обычным ходом... Кира перевела дух, в голове мелькнула догадка: её поняли, её простили.

Потом они прощались. Ричард о чём-то шептался с Сергеем, время от времени поглядывая в сторону Олечки и Киры. Олечка плакала, тихо, еле слышно всхлипывая.

–Ну что ты, – Кира сочувственно гладила по плечу подругу, – не надо...

–Да, тебе хорошо говорить! Ты тут остаёшься с Шурочкой и своим Штефаном, а я всех бросаю: и Серёжку, и родителей, – и слёзы градом полились по её щекам.

–Тогда оставайся, – не подумав, ляпнула Кира и залилась краской.

Олечка зашипела, как кошка:

–Думаешь, я плохая мать?

–Ничего такого я не думаю, – отодвинулась от неё Кира.

–Думаешь, думаешь. По глазам вижу, что осуждаешь, – но тут же махнула рукой, – Серёжка уже взрослый, он сам о себе позаботится, да и о стариках моих тоже. А я – и мать никакая, и дочь такая же. Разве ж я не понимаю этого? И всё равно: ничего не могу с собой поделать. Не могу. Я без него не могу, – она указала глазами в сторону Ричарда, и вся поникла.

Они помолчали.

–Ты вот что, скажи Серёжке, чтобы он на Витольда не очень сердился...

Кира удивилась. Олечка всегда ругательски ругала отца Сергея, а тут на тебе: "чтобы не очень сердился". Вот ведь мастерица на загадки всякие!

–Понимаешь, есть на мне грех, – продолжала Олечка, смущённо потирая ладошку, – я не всё тебе рассказала. Он-то хотел Серёжу видеть, всегда хотел. Это я не разрешала, потому что злилась очень. А он и в квартиру нашу в Ленинграде вселился нарочно. Ему от театра давали тогда отдельную квартиру, а он отказался и въехал в наш клоповник. Это чтобы к Серёжке быть поближе.

–Вот это да! – у Киры от изумления сделались круглыми глаза, – ничего себе история...

–Да уж, – кивнула Олечка и хмуро посмотрела на Киру, – а ты совсем не изменилась.

Не было в голосе подруги ни зависти, ни горечи – одна усталость, Олечка задумчиво перевела взгляд на мужчин за столом, потом повернулась к Кире:

–А я старею. Видишь, седина появилась. И морщинки у глаз. Но всё равно ни о чём не жалею. Абсолютно. Начать с начала – так бы всё и повторила. Честное слово! – сухими глазами она глянула на Киру, – ты живи тут со своим Штефаном, с дочерью. Береги их. А я... – тут её глаза озорно блеснули, – я ведь всегда мечтала быть княгиней или баронессой. Не вышло. Зато хоть графиней побыла. Совсем чуть-чуть, но всё же.

–Ах, ты! – улыбнулась ей Кира полными слёз глазами.

Ричард встал. Серёжа подошёл к матери, та обняла его, потом отодвинула и перекрестила. Она кусала губы, чтобы не зарыдать в голос. Кира кинула вопросительный взгляд на Ричарда. Он печально улыбнулся, взял её шубку, помог надеть.

–Это для Шурочки, – протянул маленькую коробочку, перетянутую шёлковой лентой, – там кукла, та самая, которую тебе подарили родители.

–Ты расскажешь им обо мне, обо всех нас?

–Конечно, – его загадочные синие глаза подозрительно блестели, – как же не рассказать о такой замечательной правнучке?

–Не очень-то ты похож на древнего дедушку, – улыбнулась она.