Текст книги "Час Ангела (СИ)"

Автор книги: Елена Тимофеева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 21 страниц)

–Ничего не говори, – она провела рукой по его щеке, – просто уйдём отсюда и всё. Но сначала согреемся. Вон ты какой заледенелый.

Она пропустила Штефана вперёд, захлопнула дверь. В избушке неожиданно празднично горело несколько керосиновых ламп, от их тёплого света на бревенчатых стенах колебались причудливые тени. На столе исходил паром самовар с медалями, стояли большие чашки, расписанные яркими цветами, варенье в хрустальных вазочках, баранки, конфеты – словно их ждали.

–Ну сейчас погреемся, – она небрежно сбросила дублёнку на гнутый стул, придирчиво оглядела стол, – смотри, варенье малиновое и крыжовенное – всё, как ты любишь. Садись же! Что толку стоять, когда чай на столе?

Он не хотел чая, но подсел к столу. В этой нарядной избе всё казалось театральным, ненастоящим, словно умелый реквизитор разложил необходимые предметы: бутафорские баранки и конфеты – подготовил сцену для спектакля, а сам удалился, как и положено, за кулисы. Какой спектакль здесь сейчас представят? Драму? Комедию? Даша здесь привычно расположилась. Она не находила ничего странного в этой выморочной избе. Аккуратно налила себе очень крепкого чая, подцепила прозрачную ягоду крыжовника из вазочки, съела и облизала ложечку.

–Папочка велел не задерживаться. Велел забрать тебя – и всё, – деловито сообщила она, с шумом прихлёбывая чай.

–Что я – мешок с картошкой или чемодан? – насупился он. Головная боль вылилась в раздражение: – и потом ты даже не спросила, захочу ли я вернуться!

Она широко распахнула влажно заблестевшие бледно-голубые глаза, растерянно захлопала ресницами:

–Ты хочешь здесь остаться? Да?! Здесь, среди этого снега? Хочешь сидеть в старом доме с керосиновой лампой? Но почему? Разве плохо тебе было у нас? Или... или ты хочешь бросить меня? – она отшвырнула ложечку и горестно сжала руки, – но я же тебя люблю... Вспомни...

–Дашенька, пожалуйста! – он тоскливо разглядывал темень за окном. Ему не хотелось причинять боль её чувствам.

–Нет-нет, подожди! Почему ты не смотришь? Ну-ка посмотри на меня! Ты из-за этой женщины, да? Но она же тебе чужая. Или она красивей меня? Молчишь? Но любит ли она, как я люблю? Когда я привезла тебя в больницу, избитого, грязного, одетого в рваньё, забывшего всё и всех, – кто не отходил от тебя ни днём, ни ночью? Она?! Нет, это я держала твои руки в своих, я разговаривала с тобою... Ты метался без памяти. Где была она? Её не было рядом, а я была. С ложечки кормила, ни на минуту не покидала. Разве тогда я думала о друзьях, о знакомых? Никто мне не нужен был, кроме тебя. Я даже о папочке не вспоминала – только ты, один ты был нужен. Уж кто-кто, а ты-то это знаешь! И вот теперь ты меня покинул, бросил, сбежал... Ты жестокий, злой!

–Ну что ты терзаешь и меня, и себя?

–Мы ведь очень неплохо жили... – она достала из кармана брючек портсигар, открыла, но тут же захлопнула его и отложила в сторону. Руки её сильно дрожали. – Чего тебе не хватало? Всё было. Ну да, не было детей – это правда. И не нужно! Пойми, я всё равно не смогла бы разрываться между тобой и кем-то ещё. В любой ситуации я бы выбрала тебя и только тебя. Ну хорошо, давай поступим иначе. Хочешь, мы заберём девочку – эту, как её, Шурочку? Она же тебе понравилась.

–То есть как "заберём"?

–Очень просто: возьмём и увезём её к себе, – пожала плечами Дашенька.

–Ты в своём уме? Как тебе в голову такое могло прийти – забрать ребёнка у матери?! Нашла игрушку! Шурочка не твоя кукла.

–Ах, перестань, пожалуйста! Что тут такого? Она, что ли, мать? С чужими детьми возится с утра до вечера в своей библиотеке, а на собственного ребёнка времени нет. Она же совсем не занимается ребёнком. Разве это мать? Бедная девочка вечерами одна-одинёшенька сидит или смотрит телевизор с соседями. Ты сам мне говорил, что у девочки постоянные замечания в дневнике: дерётся, дерзит. А у нас ей понравится. Я разрешу ей играть в кукольной комнате с моими куклами. Ты гулять с нею будешь. И папочка будет рад, он любит возиться с детьми. Давай возьмём девчонку себе!

–Дашенька, ты, прости меня, несёшь чепуху! – его поразил её холодный тон. Но она же совсем не такая. Она чистая, беззащитная. Её хочется защищать от всех...

–Чепуху? Ах вот как! Ну хорошо. Не хочешь брать эту девчонку – и не надо. Мне она никогда не нравилась. Тогда вернёмся вдвоём: ты и я.

Он отрицательно мотнул головой:

–Я не вернусь, – вырвалось у него внезапно, и он виновато потупился. – Как ты не понимаешь, что внутри меня сейчас словно бы два человека сидят! И один с другим борется, рвут душу на части...

–Это всё только слова. Но ты меня плохо знаешь, – в её глазах мерцало что-то дикое, – очень плохо знаешь. Ты и представить не можешь, на что я способна.

–Даша, к чему эти угрозы? Разве так можно кого-либо удержать?

–Но я тебя не отпускаю! – выпалила она. – Послушай, ты не можешь быть тут. Ты болен, очень болен. И папочка говорил, что ты ушёл, потому что болен. Так бывает, человек вдруг уезжает прочь из своего города, из своей семьи, живёт где-то, даже работает там и не помнит ни кто он, ни откуда. Папочка сказал, как это называется у психиатров, только я забыла. Что-то музыкальное такое...

–Диссоциативная фуга. Это называется диссоциативная фуга. Дашенька, – он сглотнул, – твой отец зачем-то вложил в мою голову чужую жизнь. Он поступил неправильно, отвратительно...

–Ты не смеешь так говорить о папочке, – прервала она его с обидой и даже стукнула ладонью по столу так, что звякнули чашки, – он столько для нас сделал!

Штефан с досадой поморщился.

–И не надо морщиться! Да, он всегда помогал нам. Разве ты не знал об этом? И когда ты учился, – помогал, и потом. Думаешь, кто тебе пробы для "Трёх товарищей" устроил? Я попросила, и он с режиссёром договорился. Только он не хотел, чтобы ты знал об этом. А я, видишь, проболталась... А думаешь, легко было ему устроить выставку-продажу твоих картин? Он и это сделал. Ты думаешь, кто тогда купил твои работы? Всё он – папочка. Потому что он любит меня и хочет, чтобы я была счастливой!

–Вот оно что... – их взгляды встретились, и она увидела выражение его глаз, усталое и больное.

Отчего-то она занервничала, руки суетливо поползли к воротнику вязаного свитера, стали его ощупывать:

–Где же это? – испуганно глядя, вдруг спросила она, – где?!

Пальцы её наткнулись на обрывок цепочки, она дёрнула её, выхватив толстый пучок ниток из свитера, поднесла к глазам и вдруг уронила голову на сцепленные руки:

–Теперь понятно, почему всё пошло не так! Я потеряла её... Папочка говорил, что это нельзя терять! – её плечи затряслись от рыданий, – теперь всё пропало, всё пропало...

–Дашенька, – прошептал он дрогнувшим голосом, – пожалуйста, не надо...

Она подняла злое заплаканное лицо:

–А что надо? Скажи, что надо? Это всё из-за неё! – она вскочила так, что стул отлетел далеко от стола, и, схватив дублёнку, выбежала за дверь.

Штефан рванулся за нею. Она же погибнет там, в стылом лесу! Он вылетел на занесённое снегом крыльцо. Никого.

–Даша! – выкрикнул он в иссинюю темень, – Даша!

В ответ только ветер прошумел в деревьях. Он напряжённо всматривался в темноту, надеясь увидеть светлое пятно Дашиной дублёнки. К счастью, снег больше не падал и света луны хватило, чтобы всё рассмотреть на расстоянии в несколько метров. Штефан уже готов был сбежать с крыльца, но внезапно замер. Кровь бросилась ему в лицо: на чистом и ровном снегу не было никаких следов. Вообще никаких! Он сжал зубы и упрямо, до боли в глазах, продолжал вглядываться в нетронутый снежный ковер у своих ног: ни одного следа, словно бы Даша и не выходила наружу. Он потерянно шагнул обратно в избушку.

Примёрзшая дверь открылась с тяжёлым скрипом, он вошёл в промёрзлую комнатёнку и схватился рукой за косяк. Сменились декорации безумного спектакля. Преобразилось всё: на облезлом столе догорал кособокий огарочек свечи, отбрасывая тень на черные от копоти и небрежно отесанные бревенчатые стены. В нос ударил запах плесени и почему-то свежевырытой земли. Из разбитого окна тянуло холодом, и под ним на полу нанесло горку снега. В тёмном углу громоздился не то огромный ларь, не то старый облезлый сундук. Штефан нервно обвёл глазами неузнаваемо изменившуюся комнату и вздрогнул: на столе, рядом с огарком свечи, мерцал россыпью бриллиантов забытый Дашей портсигар – свидетель того, что она побывала здесь. Штефан взял его в руки. С серебряной поверхности на него глянуло ухмыляющееся лицо деда Мороза, под искрящейся инеем бородой которого прислонилась к заиндевевшему дереву несчастная героиня некрасовской поэмы. Он вспомнил знакомое с гимназической поры: "А Дарья стояла и стыла в своём заколдованном сне...". Лицо Мороза было лицом Якова Моисеевича, и он язвительно улыбался ему.

Штефан размахнулся и с силой швырнул портсигар в разбитое окно. Сверкнули прощальным радужным сиянием камешки на крышке, и он утонул где-то далеко в сугробе. Избушка недовольно затрещала вымороженными стенами. Но среди неприятных звуков Штефан уловил какое-то попискивание или возню, словно где-то закрыли котёнка, и тот изо всех своих слабеньких силёнок пытается выбраться. Он прислушался. Звук шёл со стороны ободранного сундука.

Глава 12

-Может, всё-таки пойти за ним? – еле слышно пробормотала Кира, глядя с тоской вслед Штефану. Ей ужасно хотелось броситься следом за Штефаном, но Серёжа покачал головой:

–Не торопи его. Он должен всё обдумать. Да, чуть не забыл! – встрепенулся он, – когда мы этого несчастного тащили в дом, он, прежде чем отключиться, успел шепнуть мне, что нужно беречься Григория Александровича. Тот задумал что-то совсем плохое, ему от тебя надо получить одну вещь во что бы то ни стало.

–Знаю я, что ему надобно – головоломку хочет заполучить. Только никогда ему не держать её в руках. А поподробнее Вацлав не успел рассказать?

–Не успел. Да и господин Иванов рядом крутился. Кстати, это из-за него тот сознание потерял. Иванов так "удачно" поправлял руку больного и укладывал её удобнее, что тот взвыл от боли и сразу сник. Помощник чёртов!

–От этого господина можно чего угодно ждать, – согласилась Кира, – но всё же, что хотел сказать Вацлав? Вот что: давай заглянем к нему? Я думаю, Иван Фёдорович не рассердится. Только Шурку дождёмся. Где она может быть? Сколько можно переодеваться?

–Не волнуйся, сейчас появится. Это её Марта – добрая душа – скорее всего перехватила. Знала бы ты, как она пичкает Шурочку сливками! Каждый день требует, чтобы та выпивала полную чашку. Они с кошкой усаживаются рядом: Шурка на стул, кошка на табуретку – и обе улыбаются!

–И кошка улыбается? – засмеялась Кира. Ей было радостно узнавать всякие пустячки из жизни дочери, и всё замечающий Серёжка с удовольствием делился наблюдениями:

–Представь, и кошка улыбается. А уж когда Артен приезжает, тогда настоящий спектакль начинается. Кошка запрыгивает ему на плечо и сидит как пришитая, Шурка устраивается рядом, и он им сказки рассказывает. Только Артен не любит, когда кто-то ещё его слушает. Уж как я допытывался у Шурки об этих сказках! Видела бы ты, какую загадочную рожицу она скорчила. Не могу, говорит, рассказать, потому что дала слово никому не говорить об этом. Но я всё равно дознался. Он о светлом рыцаре ей рассказывал и о том, что тот за что-то был наказан. Чего ради из сказки тайну делать – не пойму.

–Артен из всего тайну делает. Но коли ты говоришь, что Шурочка у Марты, тогда давай-ка навестим нашего больного, – и Кира взбежала по ступенькам на крыльцо.

Раздевшись в передней, они на цыпочках подошли к обитой тёмной кожей двери кабинета. Серёжа тихонько постучал – никакого ответа. Переглянувшись, они осторожно вошли в кабинет. Там никого не было, только из смотровой, превращённой в операционную, лился яркий свет. Кира с Сергеем приблизились к дверному проёму и заглянули внутрь. Больного переложили на походную раскладную кровать, и он, кажется, спал, а может, только делал вид, что спит. Очень бледное осунувшееся лицо, покрытое каплями пота, почти не отличалось по цвету от наволочки на подушке, тёмные круги вокруг глаз, плотная повязка на правой руке – печальное зрелище.

–Бедный "викинг"! – прошептала Кира, – такой беззащитный...

–Не забывай, что этот "викинг" у нас на глазах пристрелил своего дядюшку, – напомнил Серёжа.

–Ну да, – тяжело вздохнув, хрипло отозвался "викинг", – если бы не я, дядя Сашка бы не промахнулся...

–Так и знал, что он прикидывается! Вся их порода такая: не могут не врать! – съязвил Серёжа.

–Ты говори, да не заговаривайся! А то и схлопотать можно, – он закусил губу от боли и злости.

–Серёжа, сейчас же прекрати, – дёрнула его за рукав Кира, – он сейчас болен, имей же сострадание!

Сергей только раздраженно отмахнулся, но промолчал.

–Как ты, Вацек? – участливо спросила Кира.

–Нормально, – он отвёл глаза, – теперь, наверное, кисть отнимут...

–С чего бы это? – удивилась Кира, – тебя Штефан оперировал, а он, знаешь, сколько в Первую мировую операций сделал? Сотни, а может, и больше.

–Когда это было-то! Он с тех пор уже двадцать лет не стоял у операционного стола. Так что плохо моё дело, – совсем упавшим голосом пробормотал он.

–Что тут происходит?! – они дёрнулись от гневного голоса Ивана Фёдоровича, а бедный больной застонал от боли. – Как вы посмели войти сюда без спроса? Немедленно выйдите!

Кира кинула многозначительный взгляд на Сергея: что доктор успел услышать? Что теперь подумает?

–Простите, Иван Фёдорович, – подал голос Серёжа, – но нам очень важно было поговорить с больным. Видите ли...

–Молодой человек, – холодно и высокомерно прервал его Пален,– насколько я знаю, вы служите в нашем доме. Кем же вы служите, позвольте узнать?

–Управляющий определил меня в охрану мызы. Но...

–Другими словами, вы – сторож? – пригвоздил он Сергея надменным взглядом, – так извольте знать своё место и не вступайте со мной в пререкания!

Серёжа потупился и неожиданно для себя стушевался. Кира поняла, что сейчас наступит её очередь, а затем их выставят отсюда, но они так ни о чём и не расспросили Вацлава. Потратили время на пустословие. Доктор перевёл суровый взгляд на неё, и Кира с сожалением увидела, как его лицо принимает брезгливое выражение.

–Оказывается вы, мадам, хорошо знакомы с этими людьми. Настолько хорошо, что даже перешли с ними на "ты", – его глаза вспыхнули недобрым огнём. – Извольте выйти!

Кира потерялась под тяжестью неприязни, обрушившейся на неё, но постаралась взять себя в руки:

–Извините, господин Пален, но мы не уйдём, пока кое-что не выясним, – она постаралась придать своему тону мягкие интонации, но при этом в её огромных глазах мелькнуло сумасшедшее упрямство. Доктор это заметил и оценил:

–Ну что ж, придётся позвать слуг, чтобы они выставили вас. Другого выхода нет, – развёл он руками.

–Есть, конечно, есть, доктор. Пожалуйста, дайте нам всего пять минут. Поймите, это очень важно! – она не просила – она умоляла. Пален приподнял удивлённо брови, помедлил, кивнул:

–Хорошо, только пять минут и в моём присутствии, – он демонстративно отошёл в сторону.

–Вацлав, быстро говори, что задумал этот мерзавец? О чём ты предупреждал Серёжу?

Но бедняге, видимо, стало хуже. Он посмотрел на Киру мутными от боли глазами:

–Это он специально подстроил. Вызвал меня на винокурню, там никого не было. Он стал говорить, как с тобой разберётся... Велел девчонку твою забрать.

–То есть как забрать? – побелела Кира, – говори же!

–Я не хотел и не заметил, как он нажал на пусковую кнопку пресса... – голос его прервался.

–Вацлав, – потянулась к нему Кира, – зачем ему Шурочка?

Она хотела тронуть его за плечо, но Сергей перехватил её руку:

–Ты с ума сошла! Тебе сейчас нельзя дотрагиваться до него!

–Он что-то знает и может рассказать. Ты вот что, лучше найди Шурочку и не отходи от неё ни на секунду. Гришка-прохвост на всё способен. Иди, иди же! – прикрикнула она на него.

Серёжа повернулся, вежливо поклонился доктору и почти выбежал из комнаты. Иван Фёдорович застыл каменным истуканом в углу. Его раздражала бессмыслица происходящего. Он с вызовом вынул часы и теперь следил по ним за временем, не желая давать на беседу больше отпущенных пяти минут. Кира оглянулась на него, потом решительно подошла к Вацлаву и положила обе ладони на его травмированную руку.

Видимо, она потеряла сознание, потому что спустя минуту обнаружила себя лежащей на полу. Доктор совал ей в нос нашатырь, а она слабой рукой пыталась оттолкнуть от себя мерзко пахнущий пузырёк.

–Ну что же это такое? – возмущался Иван Фёдорович, – только дамских обмороков тут не хватало! Вставайте, вставайте, мадам, – он подхватил её под мышки и, как мешок с картошкой, плюхнул на стул.

–Вы ей воды дайте, – посоветовал Вацлав, спокойно наблюдавший со своей кровати за вознёй доктора.

–Ваших советов ещё не хватало, – огрызнулся доктор, но налил воды в стакан и сунул его Кире. И тут до него дошло, что больной как-то выглядит по-другому. Только что он лежал почти без чувств и скрипел зубами от боли, а теперь совсем пришёл в себя, и цвет лица стал вполне здоровым.

–Вы осторожнее, осторожнее! – остановил доктор попытки Вацлава подвигать раненой рукой, – что это вы машете ею? Мой сын провёл блестящую операцию, и мне не хотелось бы, чтобы вы всё испортили.

–У него уже всё прошло, – слабо подала голос со своего стула Кира, – можете снять бинты.

–Чушь! Какая чушь! – отмахнулся доктор, но Вацлав уже, помогая себе зубами, разматывал повязку.

–Ей можно верить, доктор, – усмехнулся Вацлав, – я уже видел эти её штучки.

Под изумлённым и негодующим взглядом Палена Вацлав снял и отбросил ком из пахнущих лекарством бинтов. Йод на руке выглядел перчаткой, покрасневшие пальцы распухли, но ни одного, даже самого маленького шовчика не наблюдалось. Молодой человек скривившись разглядывал свою уродливую кисть:

–Ничего, пальцы двигаются. А отёк пройдёт. Правда, доктор? – он неуклюже двинул пальцами и посмотрел на ошеломлённого Ивана Фёдоровича, – спасибо, что пытались мне помочь. Ваш сын замечательный хирург.

Вбежал Серёжа и с порога крикнул:

–Шурка пропала! В доме её нет!

–О чём я и говорил! – резво подскочил с кровати Вацлав, – где моя одежда?

Доктор молча подошёл к корзине с грязным бельём, достал оттуда скомканную рубашку с разрезанным рукавом, пиджак в бурых пятнах и протянул всё это Вацлаву. Тот брезгливо поморщился, но быстро натянул одежду, повернулся к помертвевшей Кире:

–Ну что ты стоишь? Искать надо! – он дёрнул её за руку, но рука безвольно повисла. – Этого только не хватало! Ну-ка, приди в себя! – и не успел Сергей ему помешать, как он шлёпнул её по щеке, потом ещё раз. Голова Киры дёрнулась, но взгляд сфокусировался и стал осмысленным, – вот так-то лучше!

–Объясните мне, что происходит? – заговорил с запинкой Пален.

–Человек, если можно его так назвать, который меня сюда привёз – похитил ребёнка – её дочь, – Вацлав подбородком указал на Киру, – девочку надо найти. Ясно?

Доктор неуверенно кивнул, хотя ничего ясного для него не было. Дочь? Какая дочь? Чья?!

–Доктор, – Сергей шагнул к Ивану Фёдоровичу, – сейчас у нас нет времени на объяснения, да и вряд ли вы нам поверите. Ваш сын всё объяснит, поговорите с ним.

Он подхватил под руку Киру и почти поволок её за собой. Вначале она, вяло перебирая ногами, еле тащилась за ним, но потом высвободилась и, уже твёрдо держась на ногах, вышла из кабинета.

–Ты весь дом осмотрел? – делано спокойно спросила она, – может, есть тут такие уголки, куда она любила забираться?

–Конечно, я не весь дом обегал, но с Мартой говорил. Она напоила Шурку сливками, как обычно, и та убежала наверх переодеваться. Я был там и видел, что она переоделась в сухое, шубка висит на гвоздике и валенки стоят, а её самой нет.

–Но тогда она должна быть в доме, – с надеждой взглянула на него Кира.

–Думаю, Григорий должен искать с тобою встречи, – Вацлав старательно отводил от неё глаза, – это если он спрятал Шурку. Так похитители поступают, им же надо свои условия предъявить.

–Что значит "если он спрятал"? – уставился на него Сергей. И догадался: – у него есть помощник? Да?! Кто? Говори!

–Не знаю. И не ори на меня, – огрызнулся Вацлав, потом повернулся к Кире, – у тебя сообразительная девчонка – с кем попало не пойдёт. Так что не будем заранее дёргаться.

–Получается, ему кто-то помогает? Кто-то из домашних? – допытывался Сергей.

Кира молчала. Она приказала себе отбросить прочь все эмоции, заставила умолкнуть воображение, рисовавшее ей страшные картины, выдохнув застрявший в лёгких воздух, она посмотрела на мужчин:

–Надо ещё раз осмотреть дом. Серёжа, ты с Вацлавом пройди по всем закоулкам наверху. Не забудь, там ещё дверца была на чердачок – туда тоже надо залезть. А я загляну во все комнаты.

Молодые люди отправились наверх, а Кира, ещё раз приказав себе не впадать в панику, двинулась на второй этаж. Собственно, тут надо было осмотреть всего три комнаты: спальни Паленов и Штефана, а также бывшую детскую, теперь превращённую в комнату для гостей. Везде было пусто, кроме бывшей детской. Там в одиночестве скучала Софья Григорьевна. Она сидела, пригорюнившись у окна, как царевна Несмеяна, и меланхолично разглядывала дворовые постройки и беспорядочно летящий снег. Завидев Киру, Софья Григорьевна искренне обрадовалась, но, заметив встревоженное выражение её лица, обеспокоилась.

–Шурочка? Ты ищешь Шурочку? – удивилась она, – а чего её искать? Она же на уроке у Эльзы Станиславовны. С полчаса назад забежала ко мне, рассказала, что уже прооперировали твоего знакомого, да и о нём кое-что поведала, а потом пошла к Эльзе Станиславовне.

–Ух, прямо камень с души... – обрадовалась Кира, – а мы волноваться стали, искать её бросились. И всё из-за этого "Печорина" – господина Иванова. Григорий Александрович серым волком рыщет, как бы он что дурное не придумал!

–Этот-то? С него станется, – согласилась Софья Григорьевна. Она наклонилась к Кириному уху: – только неуютно мне здесь, Кирочка. Тоскливо как-то. И томит что-то. Домой хочу. Но как тебя-то одну здесь оставить? Опять же Григорий за что-то зло на тебя затаил. Чем ты ему дорогу перешла? Чем не угодила?

–Да уж не угодила, сильно не угодила, – сверкнула глазами Кира, – ну ладно, пойду позову Серёжу с Вацлавом. Они сейчас Шурочку на верхнем этаже ищут. Значит, она на уроке...

–С полчаса уже. Как зашла за ней эта мадемуазель Бех, так и на уроке.

–Лиза Бех зашла за Шурочкой? – удивилась Кира, – вот новость! Чтобы она была на посылках? С её-то заносчивостью! Чудеса...

Хотя вроде бы ничего из ряда вон выходящего в этом не было – ну послали за девочкой Елизавету Максимовну – что тут такого? – Кире это не понравилось. Слишком хорошо она помнила злобный взгляд и проклятия старухи, в которую превратилась Лиза к 1975 году. Поэтому Кира решила спуститься в маленькую комнатушку, которую Эльза Станиславовна превратила в своё время в дамский кабинет.

Мать Штефана и Лиза как раз пили чай, сидя на пуфиках возле крохотного столика, и тихо беседовали.

–Простите, – извинилась Кира, стукнув в дверь, – Эльза Станиславовна, вы уже отпустили Шурочку с урока?

Эльза Станиславовна выразительно посмотрела на Лизу, поджала губы, но всё же ответила:

–С чего бы мне её отпускать, если она сюда не приходила?

Беспокойство Киры стало стремительно нарастать:

–Как не приходила? – она повернулась к Лизе, – мне только что сказали, что вы, Елизавета Максимовна, зашли за Шурочкой в комнату для гостей и повели её на урок к Эльзе Станиславовне.

–Я?! Я ходила за этой девочкой? – фыркнула Лиза, – вы что-то путаете.

–Ничего я не путаю! Софья Григорьевна только что мне сказала, что вы увели ребёнка! – вспыхнула Кира. – Куда вы её дели?

–Не кричите, милочка. Что за тон? Что это вы себе позволяете? – надменно глядя, вскинула голову Эльза Станиславовна, – это среди ваших хористок позволительна такая бесцеремонность. А здесь люди другого круга. Извольте помнить об этом.

Кира с досадой захлопнула дверь. Она проигнорировала выговор, полученный от Эльзы Станиславовны,– не до обид сейчас, но злая усмешка Лизы показалась ей странной. Неужели это Елизавета Максимовна помогала Иванову в его мерзких делишках? Несомненно, Лиза отчего-то невзлюбила Киру, но вымещать свою неприязнь на ребёнке?! Тут Кира вспомнила, что мадемуазель Бех не знает, что Шурочка её дочь. Получается, Лиза тут ни при чём. Тогда кто помог Григорию Александровичу выманить Шурочку из дома?

У лестницы её поджидал Иванов. Ухмылка кривила его рот.

–Никак девочку ищете, Кира Сергеевна? – оскалился он.

–Значит, всё-таки это вы... – ей захотелось вцепиться ногтями в его физиономию.

–Конечно, я, – радостно закивал он. – Не говорите ничего. Знаю всё, что вы сейчас готовы мне высказать. Сразу говорю: плевать я хотел на ваши переживания, на ваши слова и на вашу малютку Шурочку.

Всё же Кира не сдержалась. Изо всех сил она влепила ему пощёчину и брезгливо вытерла руку о подол юбки.

–Гадина, – прошипела она, – мерзкая тварь!

–Это вы напрасно, дорогуша. Ох, как напрасно! – процедил он сквозь зубы, уголки рта его при этом нервно подёргивались. – Но мы ещё сочтёмся.

–Где мой ребёнок? – потребовала ответа Кира.

–Где? Не знаю. За подснежниками пошла, "да по зимнему ковру к новогоднему костру" ...Не бойся, мамуля, братья-месяцы помогут! – кривлялся Григорий Александрович. Потом серьёзно добавил: – пошли вниз. Там поговорим.

Кира стала спускаться. Она знала, что сейчас потребует от неё Григорий Александрович и ни секунды не сомневалась, что ради Шурочки пойдёт на все его условия. И пусть перед нею предстанет хоть сам Архангел, она не променяет какую-то безделушку, пусть и самого мистического толка, на жизнь своего ребёнка. Даже если от этого шага будет зависеть вся её дальнейшая судьба, даже если она никогда больше не увидит Штефана.

В гостиной она остановилась у стола и выжидающе посмотрела на господина Иванова. Он, чувствуя себя хозяином положения, сел к столу, закинув ногу на ногу.

–Итак, любезная Кира Сергеевна, продолжим нашу беседу, – бросил он. – У меня есть то, что нужно вам. У вас есть то, что нужно мне. Как видите, всё очень просто. Давайте меняться!

Кира достала из кармана головоломку и молча положила её на стол.

–Забирайте. Где Шурочка?

При виде золотого футляра глаза Григория Александровича жадно загорелись, воровато оглянувшись, он цапнул коробочку и тут же попытался её открыть.Но упрямое устройство не желало ему подчиняться. Он зло глянул на Киру и отбросил футляр. С тяжёлым стуком головоломка шлёпнулась о стол и по инерции проехала по скатерти.

–Вы же знаете условие: она не откроется, если я не отдам её добровольно.

–Так отдайте добровольно, – его глаза яростно блеснули.

–Только после того, как вы вернёте ребёнка, – твёрдо заявила Кира.

–Не пойдёт! – отрезал Иванов, – не пойдёт! Но вы сейчас сами всё сделаете, дорогуша. Вам же не хочется, чтобы ваша милая малышка окоченела среди крыс. Мамочка не даст превратиться своей крошке в ледяную статую. Сколько там сейчас на улице? Градусов двадцать есть? А бедняжка даже валеночки не надела!

–Гадина! – она сделала шаг в его сторону.

–Ах-ах, как страшно! Всё, хватит! Открывайте футляр! – приказал он.

Кира затравленно оглянулась – никого. Никого нет, кто мог бы ей помочь. Она взяла в руки футляр, медленно открыла его и извлекла головоломку. От хрустальных страничек исходило радужное сияние. Одним движением она выстроила квадрат, и он засиял волшебным дивным светом. Только последняя страничка всё ещё как-то неловко крепилась к одной из его сторон. Она подняла голову, посмотрела на алчно склонённого к столу Иванова. Сердце Киры забилось часто и тяжело, во рту пересохло. Сейчас она, возможно, невозвратно изменит уже найденное настоящее, нарушит течение времени в этой жизни, разрушит судьбы тех, кто её окружает, и, в первую очередь, свою собственную. Она решилась.

Под истошный вопль Иванова: "Не сметь!" Кира отстегнула последнюю непрозрачную страничку, быстро её перевернула и прищёлкнула к стороне квадрата. Тут же рамка квадрата изменилась, она как бы втянула в себя новую страницу и та сразу стала прозрачной.

–Ах ты дрянь! -прошипел Иванов, он ринулся к Кире.

С шумом распахнулась дверь, и в гостиную влетел Вацлав с неизвестно откуда взявшимся пистолетом в руках, за ним маячил Сергей. Из-за них испуганно выглядывали все обитатели дома: Эльза Станиславовна, Лиза, Иван Фёдорович и даже Софья Григорьевна с Мартой. Их взгляды тут же приковал к себе чудесный переливающийся свет, идущий от хрустального оконца в руках Киры. Только господину Иванову не было дела до этой волшебной красоты. Не обращая внимания на присутствующих, он двинулся на Киру. Та увернулась и отскочила к противоположной стене.

К счастью, прозаический характер Вацлава не позволил ему отвлечься на волшебный свет. Слишком сильны ещё были воспоминания о дикой боли в раздавленных пальцах, и потому он видел перед собою лишь мерзавца, который изувечил ему руку.

–Стоять! – заорал Вацлав, когда Григорий Александрович двинулся на Киру. Ему показалось, что в руках господина Иванова возникло нечто, напоминающее револьвер, и сейчас последует выстрел. Мозг Вацлава ещё анализировал предлагаемые драматическим моментом обстоятельства, а палец на курке уже дёрнулся. Оглушительно прогрохотал выстрел. Дамы взвизгнули. Григорий Александрович завалился на стол, уткнувшись лицом в забытое Лизой шитьё.

Сергей подскочил к Иванову, выхватил у него из судорожно сжатых пальцев револьвер. Потом под всхлипы и ахи женщин уложил его на пол. Иван Фёдорович, оттолкнув вцепившуюся в него Лизу, склонился над раненым. Но помощь уже не понадобилась. Пален выпрямился и, свирепо глядя на Вацлава, рявкнул:

–Вы убили его!

–Если бы я не выстрелил, выстрелил бы он, – отозвался Вацлав, – этот человек – преступник.

–Что ты наделал?! – вырвалось у Киры с надрывом. – Ты всё испортил!

–И ты меня обвиняешь?! – возмутился тот, – да он бы убил тебя – и всё.

–Он же не сказал, где Шурочка. Ты понимаешь, дурная голова? Надо было ранить его, а ты...

–Ну извини, – обиженно шмыгнул носом Вацлав, – в следующий раз всё будет по-другому.

–Смотрите! – крикнул Сергей, показывая на стену. Свет от хрустального оконца в руках Киры превратился в нестерпимо яркий луч, он упал на стену и словно бы раздвинул её. Закатные лучи сияли золотом в окнах огромного шестиэтажного дома с двумя башнями, осенний ветер гнал буро-жёлтые листья клёна по тротуару, неистовым канареечным светом мигал на площади светофор. На фасаде дома с башнями, занимая два этажа, был укреплён гигантский плакат, с которого приветственно и вальяжно махал рукой генеральный секретарь ЦК КПСС Леонид Ильич Брежнев. Надпись на плакате гласила: "Да здравствует 58 годовщина Великой Октябрьской социалистической революции!"