Текст книги "Час Ангела (СИ)"

Автор книги: Елена Тимофеева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 21 страниц)

Кира всех поила чаем с печеньем, поглядывала через полукруглое окно на зеленеющие молодой листвой деревья Пале-Рояля и придумывала, как ей сбежать от тётки и пройтись по Одессе без сопровождающих. Маршрут был известен: через городской садик в сторону Реформатской церкви. Но последние визитёры настолько ошеломили её, что прогулка не понадобилась.

Стукнула входная дверь, которую не стали закрывать, чтобы не бегать постоянно на звонки, и вошла потрясающая пара. Кира в этот момент наливала в очередную чашку кипяток да так и замерла, открыв рот и глядя на вошедших. В комнату впорхнула... Олечка, а за нею бочком втиснулся Полди!

–Полина Ивановна, дорогая, – сияла улыбкой и ямочками на щеках Олечка, – какая удача, что я сегодня не пою! Могу поболтать с вами запросто, по-дружески...

–Рад, душевно рад, – гудел Полди, поднося к губам надушенную ручку Полины, – а мы-то с Лялечкой смотрим – пролётка останавливается, а там вы. Сунули Серёжу няньке и поспешили на зов петербургской прелестницы.

–Садитесь, господа! Кира, – оглянулась она на племянницу, – где же чай? Познакомьтесь, господа, это моя племянница Кира Сергеевна Стоцкая.

Витольд прищёлкнул каблуками, склонив кудрявую голову:

–Полди-Комаровский Витольд Болеславович, – и улыбнулся чуть снисходительно, – а это...

–Олечка, – прошептала Кира, делая шаг навстречу подруге, – Олечка!

Но та смотрела с лёгким недоумением:

–Мы знакомы? Как мило вы меня назвали – Олечка. Так меня только родители называют. А все прочие – Лялечкой.

–Конечно, знакомы. Ты так много рассказывала о своих родителях, о том, как они живут в Виннице...

–Где живут? – удивилась Лялечка, – в Виннице? – она недоумённо посмотрела на мужа, – но мы никогда не были в Виннице, мы всегда жили здесь, в Одессе. Вы, вероятно, ошиблись.

–Да нет же, – Кира стиснула руки, – вовсе не ошиблась!

–Я слышала, что люди, живущие в разных местах и незнакомые друг с другом, могут быть похожи, как близнецы, – Олечка окинула Киру взглядом, – вот вы, например, очень похожи на одну девушку из хора...

–Конечно, я же в хоре служила, – обрадовалась Кира.

–...ужасная особа, – поморщившись, продолжила Олечка, – постоянно крутилась возле Витольда, прохода ему не давала. То на лестнице будто случайно встречала, то костюмерам ни с того ни с сего помогать шла да так и норовила в его гримуборную заскочить. Помнишь её, Витек?

Тот энергично закивал:

–Как не помнить! Уж и не знал, куда от неё бежать! И имя у неё странное такое было: Епифания, кажется. Потом на неё инспектор хора рапорт подал – она же вечно опаздывала на спевки, даже на спектакль могла опоздать. Вот её и уволили к всеобщей радости. Но ты, Лялечка, по-моему, ошибаешься. Мадемуазель Стоцкая нисколько не напоминает ту странную особу.

Олечка устроилась за столом с чашкой чая, рядом присел Витольд.

–Полина Ивановна, вы позволите вашей племяннице рассказать о моём двойнике? Это так занимательно!

–Не думаю, что это хорошая затея, Ольга Яковлевна. Видите ли, Кира недавно болела, и в её словах часто бывают странности. То, что она говорит, – эти фантазии стали последствием болезни, во время которой она как бы видела удивительные сны. В этих снах её душа или сознание витали где-то в таких недоступных нам сферах, что теперь она время от времени рассказывает невозможные вещи. Но доктор нас утешил – сказал, что со временем всё пройдёт.

–Ах, как жаль! – огорчилась Лялечка. – Но может, Кира Сергеевна хоть чуть-чуть, хоть самую малость поведает?

–Конечно, это не составит труда, только тётя считает всё это сном больного человека, – отозвалась Кира. Ей не нравилось, что обсуждают её болезнь, и не верилось, что перед нею вместо Олечки сидит какая-то Лялечка. Упрямо вскинув голову, она продолжила: – если считать то, что я пережила, не сном, история покажется вам совершенно невозможной.

Три года назад, мне пришлось уйти из дома, а попросту сбежать, здесь в Одессе мне встретилась Олечка Матвеева, дочь священника из Винницы. Если бы не её помощь, не знаю даже, что со мною было бы. Хотя ей самой было очень несладко: человек, которого она любила, – тут Кира в упор посмотрела на Полди, да так, что тот поёжился, – так вот этот человек – местный Ловелас по имени Витольд Полди-Комаровский бросил её и ребёнка...

–Да что же это такое! – возмутился Витольд, – что за оскорбительные глупости?! Лялечка, как ты можешь такое слушать?!

–Ах, Полди, прекрати! Это же не о тебе идёт речь, – она задумчиво посмотрела на Киру, – но он прав: ваша история совершенно невозможна. Мой отец – коммерсант, всю жизнь жил здесь. И с Полди мы встретились ещё в музыкальном училище. Теперь поём вместе: и он, и я – премьеры в нашем театре. У нас очень счастливая жизнь, чудный сын...

–Сын Серёжа, который родился в 1909 году, – закончила за неё Кира.

–Ну да, Серёже четыре года, он славный ребёнок и очень похож на отца. Мне жаль, милая Кира Сергеевна, но ваша тётя права: вы были сильно больны, а ваша душа Божьим чудом, видимо, смогла что-то провидеть, но больной мозг сочинил при этом свою историю. Не расстраивайтесь, это пройдёт, – мягко закончила она.

–Благодарю вас, Ольга Яковлевна, что вы с пониманием отнеслись к бредням моей племянницы. Давайте лучше допьём чай да о деле поговорим, – завершила разговор Полина.

Кире было плохо, очень плохо. Спать она не могла, потому что в голове засел чудовищный вопрос – неужели Олечка-Лялечка и Полина правы? Что если странная болезнь, поразившая воспитанниц пансиона, что-то спровоцировала в работе мозга? И только ли дело в работе больного мозга? Не всё можно объяснить с материалистической точки зрения, как учили её когда-то преподаватели философии в библиотечном техникуме. Уж Кира-то это знает, и тут же она прикусила язык. Какой техникум, какой материализм, какая философия?! С ума можно сойти! И всё-таки: а что если, пока тело находилось в состоянии глубокого сна, похожего на кому (кома – откуда она знает это слово?), душа витала в неведомых пространствах? А потом болезненное состояние всё-всё перемешало. Может быть такое? Может, чёрт побери! Получается, тётка права: ей всё привиделось. И плевать на материализм!

Она подошла к маленькому полукруглому окну, захотелось свежего воздуха. Окно открылось с трудом, Кира присела на подоконник, вдыхая запах цветущей акации. Неужели всё неправда? Всё создано болезненным воображением? Единственный, восхитительный, невероятный Штефан, ненаглядная девочка Шурочка – они придуманы её поражённым болезнью мозгом? У неё вырвался тяжёлый стон-всхлип, Кира зажмурилась крепко-крепко, чтобы не расплакаться.

К шелесту молодых листьев добавился шорох мелкого дождика. Девочка лет шести, подпрыгивая то на одной, то на другой ножке, поравнялась с Кириным окном, задрала голову, рассматривая её:

–Грустишь-тоскуешь? – с ехидной усмешкой спросила она.

–На дворе ночь, а ты скачешь по улице, – нахмурилась Кира, – и дождь идёт...

–Дождь – это ерунда, – отмахнулась удивительная девочка.

–Почему ты одна? Нельзя маленьким детям ночью гулять. Хочешь, я спущусь и провожу тебя домой?

–Вот всегда ты так, Стоцкая, – обиделась девочка, а Кира рот открыла от удивления, – то шляпку не ту наденешь, то погулять не даёшь. По ночам-то только и гулять! Эх ты!

Девочка пошарила в кармашке фартука, достала что-то и с силой швырнула Кире. Та машинально схватила летящий предмет и ахнула: ярко-жёлтый теннисный мячик. Она глянула вниз, но девчонки там не было. А мячик был – тяжёленький, волосато-шерстяной, цвета варёного желтка. Словно скорпиона, Кира положила его на подоконник, и он довольно закачался, стремясь скатиться на пол.

Предупреждение! Это предупреждение. Но о чём? Что хотят ей сказать? Угроза приближается к Кире? Но от кого? Неужели от любимой тётушки Полины?

А Полина тоже не спала. Покоя не давала сегодняшняя история с супругами Полди-Комаровскими. Несмотря на то что она отлично понимала происхождение болезненного состояния племянницы, ей всё же было не по себе от Кириных выдумок. И теперь Полина серьёзно задумалась, нужно ли держать её при себе. Мало ли что ещё выдумает! Сочинила же она, что война с Германией будет. Чушь какая! И всё же, Полина это заметила, пусть и малюсенькая часть правды, но она есть в Кириных словах. Это пугало и настораживало. Неплохо бы выдать её поскорее замуж за какого-нибудь пожилого чиновника. Непременно чтобы у него было состояние, пусть и небольшое. И пусть они уедут куда-нибудь подальше. На Камчатку, например. Но вот незадача: Кира наотрез отказывалась обсуждать эту тему, талдычила очевидную глупость о своём мифическом обожаемом муже. Ну хорошо, если не замужество, тогда что? Гувернанткой идти? Или в сельскую школу крестьянским детям азбуку преподавать? Кто её там, такую пигалицу, слушать будет! Всё же самое правильное – это выдать её замуж, и поскорее. Полина вздохнула. Ничего путного в голову не приходило, и не спалось. А выспаться бы надо. От бессонницы морщинки появляются да и цвет лица портится, к тому же завтра они едут в Киев. И скорее бы уже в Петербург, к привычным хлопотам и делам.

В Киеве Полина Ивановна не стала нанимать гостиницу. Чего ради деньги тратить, если уже сегодня же ночным курьерским они отправятся в Петербург. Они оставили багаж в камере хранения на вокзале и на извозчике поехали в нотариальную контору по каким-то загадочным Полининым делам. Кире эта деловая возня показалась настолько скучной, что она отпросилась у тётки, придумав предлог, что хочет помолиться в Лавре. Полина строго-настрого велела ей из Лавры не выходить и ждать её у могилы Петра Аркадьевича Столыпина – место приметное, там они не разминутся.

Остаться без пригляда тётушки – было Кириным горячим желанием, у неё имелись свои планы на то, как провести ближайшие два часа. Едва пролётка с Полиной скрылась за углом, Кира наняла извозчика и велела ему ехать к Кирилловской церкви. Она рассудила так: если, действительно, её мозг играет с нею в такие странные игры, нужно отделить правду от фантазий, созданных её больной головой. Тем не менее оставались вопросы, на которые она хотела получить ответ, но не могла, как ни старалась. Например, откуда она знала об Олечке Матвеевой и Полди? У Полины, конечно, на всё было своё объяснение. Закатив глаза и изображая чудо терпения, она, в очередной раз, напомнила, что Кира могла случайно где-нибудь услыхать их имена, к тому же супруги Полди-Комаровские приезжали с концертами в Каменецк. Кира выслушала тётку молча, без возражений, но про себя решила, что она должна со всем этим делать. Нужно, по возможности, навести справки по каждому эпизоду своей «приснившейся»жизни. Всего-то несколько дней провела она в обществе Полины, и та уже сумела не просто заронить сомнения в её душе – она почти уверила Киру в своей правоте. Сознавать это было очень больно. Кирин мозг уже готов был смириться с нежеланной реальностью, но тоскующее сердце всё ещё сопротивлялось, не желая поддаваться.

И вот очередная "проверка" – Кирилловская церковь. Вон она белеет на холме, маячит своими пятью главками. Кира уже знала, что там встретит людей, одетых в серую больничную одежду, и ей не хотелось видеть бессмысленные лица несчастных. Она опустила вуальку шляпки низко на лицо, попросила извозчика ждать её у церковной ограды и вошла внутрь, где по чисто выметенному двору слонялись мужчины и женщины в казённом платье.

Перекрестившись, Кира вошла в древние стены церкви. Служба уже кончилась, народа внутри почти не было. Первое, что бросилось в глаза, – был иконостас с мраморными колонками и образ Божьей матери, которая широко раскрытыми встревоженными глазами в упор смотрела на неё. Губы Киры сами начали шептать слова молитвы, она не сводила глаз с лица Богородицы, и через минуту на неё вновь нахлынуло состояние отрешенности от всего окружающего. Живые тревожные глаза Богородицы не отрывались от её глаз, она пыталась ей что-то сказать, о чём-то предупредить и от чего-то предостеречь. Но Кира никак не могла уловить, что же именно та хочет от неё.

Мимо прошелестел рясой священник, и вздрогнув Кира пришла в себя: отец Афанасий. Она смотрела на него и в который уже раз мучительно задавала себе вопрос: откуда она его знает. Но знает же!

–Отец Афанасий, благословите! – метнулась она к нему и откинула вуальку.

Тот привычным движением перекрестил её, всматриваясь в лицо, потом перевёл взгляд светлых глаз на лик Богородицы и осенил себя крестным знамением.

–Пожалуйста, уделите мне несколько минут, отец Афанасий, – попросила Кира, тот кивнул и отступил к стене.

–Слушаю тебя, дочь моя, – пробасил священник.

–Не удивляйтесь, пожалуйста. У меня личный вопрос, – смущённо начала Кира, – мне очень нужно, просто необходимо увидеть вашего сына Андрея...

Священник вздрогнул, отступил от неё на шаг, круглое лицо его стало неприязненно-суровым:

–Не понимаю тебя, – пробормотал он.

–Конечно, вам трудно понять, – согласилась Кира, – но, видите ли, я давно знаю вашего сына и...

Он оборвал её жестом руки, тускло сверкнул крест на его рясе:

–Пойдём, – и двинулся к выходу из церкви. Он шел быстрым размашистым шагом сквозь блуждающих по двору серых людей, которые расступались перед ним и глядели вслед. Кира еле успевала за ним. Он провёл её за церковь, где среди молодых липок, оказалось небольшое кладбище. Здесь отец Афанасий пошёл медленней.

–Куда вы меня ведёте? – спросила Кира у спины священника, тот дёрнул плечом, не ответил, лишь прошёл ещё несколько шагов между могилами. Внезапно обернулся:

–Не знаю, зачем было нужно причинять такую боль человеку... Бог простит тебя, – отрывисто произнёс он, – вот тот, кого ты хотела видеть, – он перекрестился, резко развернулся и оставил её одну.

Кира перевела взгляд с удаляющегося священника на могилу, возле которой стояла. На ажурном чугунном кресте значилось: "Монастырский Андрюша. 2 февраля 1886 – 28 февраля 1896. Господи, да будет воля Твоя". Она так и села рядом на простую деревянную лавочку и тупо уставилась на надпись, читая и перечитывая её. Вот, значит, как. Семнадцать лет назад не стало десятилетнего мальчика Андрюши. Но для чего её мозг сплёл занимательную историю их знакомства? Ей стало зябко, хотя июньское киевское солнце жарило во всю. Она медленно поднялась с лавочки и поплелась к ожидавшему её извозчику.

Глава 2

Петербург встретил их роскошной погодой: солнце ослепительно сияло в чистых окнах, во дворах цвела сирень всех оттенков, а фонтаны, разбрызгивая хрустальную пыль, строили над собой разноцветную радугу. Почтительный дворник, сняв новенький картуз, поклонился Полине Ивановне и, подхватив её вещи, побежал к правому крылу дома Лидваля. И вновь то же тягостное состояние узнавания, ставшее уже привычным. Она не только помнила этот тёмно-серый дом с многочисленными зверушками и цветами на стенах и знала, на какой этаж надо подняться на подъёмной машине, а попросту, на лифте, – она даже запах квартиры на третьем этаже узнала едва переступила её порог.

Дорога до Петербурга далась ей нелегко. В голову лезли мрачные мысли, особенно угнетённо она почувствовала себя после встречи с отцом Афанасием. Волны ужаса прокатывались время от времени по телу, перехватывало дыхание, и начинался мучительный озноб. Кира куталась в тёплую шаль Полины Ивановны, пила горячий чай, но согреться никак не могла. Она стала бояться своих воспоминаний. В какой-то момент Кира поняла, что больше ничего не хочет узнавать ни о Штефане, ни о Шурочке. Ей представилось, что она встречается с Эльзой Станиславовной, спрашивает о Штефане, как спросила об Андрее у его отца, и та ведёт к могиле сына. А Шурочка?! При мысли о ней у Киры начинали от дрожи стучать зубы.

Всю дорогу Полина читала модный роман, делая вид, что не обращает внимания на Кирины мучения. Но та время от времени ловила на себе задумчивый Полинин взгляд, от которого на душе делалось ещё тяжелее. Поезд мерно отстукивал вёрсты, приближая их к столице, а Кира гипнотизировала себя, забивая голову разными песенками, лишь бы не возвращаться в мыслях к мужу и дочери.

-Ну-ка, ну-ка, покажите мне скорее эту замечательную девочку, – Софья Григорьевна отодвинула на расстояние вытянутой руки Киру и вертела её в разные стороны, – ну что ж, бледноватенькая, конечно, но это сейчас в моде. Худышка-то какая! А волосы жаль... Но ничего – отрастут. Полинушка, девочке нужен другой гардероб. Кто ж теперь такое носит? Не волнуйся, Кирочка, этим мы займёмся и немедленно.

Кира и не думала волноваться из-за такой ерунды, она "крутила" в голове очередной романс, забивая мысли о ребёнке и муже, и оглядывала гостиную. Взгляд её остановился на огромной картине над диваном: Полина в вечернем платье за роялем смотрит в ноты, а Софья Григорьевна ожидает вступления к арии. Ноты раскрыты, но никаких страшных надписей на странице нет. Спасибо и на этом!

Как и следовало ожидать, ей определили комнату с видом на крепость. Она прошлась, разглядывая темно-синие обои с золотым рисунком "дамаск", тяжелые золотистые шторы и лёгкий тюль, определила на крохотное дамское бюро маменькин сундучок. Теперь она нисколько не боялась, что кто-то его откроет -никто, кроме неё, не сможет это сделать. Присела в венское кресло, задумчиво глядя на летящего в облачной синеве ангела на шпиле собора. Что дальше? Тётя Полина намекнула сегодня, что хотела бы достойно определить Киру. Куда – она не сказала. А чего бы хотелось самой Кире? Тут и спрашивать нечего: найти Шурочку и Штефана. Но как это сделать, если у неё сердце замирало и дыхание прерывалось от ужаса при мысли о том, что она может узнать. И всё же надо решиться и поставить все точки над "i".

Пока Кира раздумывала о своём будущем, Полина, присев на бархатную банкеточку в своей комнате, делилась с подругой впечатлениями о поездке.

–Не могу объяснить тебе, Сонечка, как действуют на нервы эти её истории. Представь, она чуть не поссорила меня с семейством Полди-Комаровских, рассказывая им, как гнусно поступил Витольд со своей женой...

–Но ты же говорила, что доктор обещал...

–Да, доктор обещал, что всё пройдёт. Но до того времени может случиться ещё масса казусов. Представляешь, что она наговорит нашим знакомым? Мы потом ни в один приличный дом приглашены не будем. Может разразиться жуткий скандал! И, скажу тебе честно, Сонечка, – Полина понизила голос, – иногда я её просто-напросто боюсь. Эти её безумные глаза – совершенно дикий взгляд!

–Да? А я и не заметила, – Софья Григорьевна посмотрела на подругу, – может, тебе показалось?

–Ничего не показалось. Скоро сама увидишь. Я уже жалею, что привезла её, надо было оставить в Каменецке. Там бы Веруня нашла ей подходящую партию...

–Представляю, что нашла бы твоя Веруня в Каменецке! – фыркнула Софья Григорьевна, махнув рукой, – ничего, Полинушка, ты просто устала с дороги. Мы присмотримся к девочке, кое с кем посоветуемся и решим, что делать дальше.

–Наверное, ты права. Но ты ещё не знаешь, какой у неё характер! Внешне она – вылитая Тонечка: маленькая да беленькая. Но та была тихая да кроткая. А эта – эта характером в папеньку своего, "гордого шляхтича", пошла: упрямая да с гонором. И опять же, эти её дикие глаза! Чует моё сердце: быть беде!

К ужину был гость. Как догадалась Кира, по всем приметам гость желанный и приятный Полине. Он принёс роскошные розовые пионы и перевязанную розовым бантом коробку шоколадных конфет. Его элегантный летний костюм от заграничного портного подчёркивал атлетическую фигуру, молодцеватые тёмные усы украшали лицо без модной бледности.

Когда он вошёл в гостиную, там были Софья Григорьевна и Кира, которая, глядя в окно, любовалась лучами солнца, проглядывающими сквозь грозовые тучи.

–Как же всё-таки красивы белые ночи! Сколько раз уж видела эту красоту, а привыкнуть никак не могу, – обернулась она к Софье Григорьевне.

–Когда ж ты успела налюбоваться ими? – удивилась та, – ты ведь только сегодня приехала в Петербург?

Кира не успела ответить. Отстранив горничную, в гостиную стремительно вошёл Григорий Александрович Иванов. Он мило улыбнулся Софье Григорьевне:

–Как всегда очаровательны, – весело проговорил он, с почтением целуя ей руку, – ну что наша путешественница?

–Вернулась, вернулась, ваша ненаглядная. Да ещё, смотрите, кого привезла, – она повернулась к совершенно растерявшейся Кире, – познакомьтесь, дорогой Григорий Александрович. Кира Сергеевна – племянница Полинушки.

Григорий Александрович сдержанно поклонился:

–Иванов Григорий Александрович, старинный приятель вашей тётушки, – и прищёлкнул каблуками. Кира ответила на приветствие слабым кивком, она чувствовала, как её лицо заливает краска негодования. Опять этот человек! Она уже открыла было рот, чтобы высказать ему в лицо всё, что думает о нём, как в гостиную вошла Полина Ивановна, сияющая и восхитительно помолодевшая из-за приятного ей мужчины. Лебёдушкой она поплыла навстречу господину Иванову, протягивая ему обе руки для поцелуя:

–Вот я и вернулась, – проворковала она. – Сонечка уже успела поведать о результатах поездки?

–Если вы имеете в виду вашу подопечную, то да, успела, – он свободно расположился на диванчике рядом с Полиной, – весьма похвально, что вы берёте на себя этакую ношу. И что ж вы, позвольте спросить, теперь станете с ней делать?

–Ума не приложу,– озабоченно вздохнула Полина, – вот с вами посоветуюсь, и что-нибудь вместе придумаем.

Они вели разговор так, словно в комнате никого, кроме них, не было. Это неприятно подействовало даже на Софью Григорьевну, а уж о Кире и говорить нечего – та прямо-таки кипела от возмущения.

–А вы не забыли, господа, что, как вы выразились, "подопечная" здесь, рядом с вами? – не смогла удержаться Кира, – и что она уже взрослый человек, который сам может решить, чем ей заняться и что ей делать?

Григорий Александрович и Полина в изумлении обернулись и несколько секунд молча разглядывали Киру, как если б случилось что-то совершенно невозможное, например, заговорила на китайском языке огромная фарфоровая собака на рояле.

–Господа, – покашляла Софья Григорьевна, – пойдёмте ужинать, – и поднялась с кресла.

За ужином болтали о всякой всячине, не обращая внимания на сидящую молча Киру. Потом пили кофе в гостиной, и Софья Григорьевна немного, по-домашнему, импровизировала на рояле. Григорий Александрович галантно предложил дамам прокатиться на Крестовский остров, где стало модным любоваться закатом. Но Софья Григорьевна тактично отказалась, а Киру забыли пригласить, чему она была только рада. Полина с Григорием Александровичем укатили на Крестовский. Кира пошла к себе. Её вдруг потянуло покопаться в маменькином сундучке.

Она удобно устроилась возле бюро, выудила из резного нутра сундучка тяжёлую коробку, повертела её. Ни замков, ни швов, ни петелек, ни кнопочек – ничего не было на поверхности. Как же так получилось, что коробка открылась? Её приятно было держать в руках: гладкая обтекаемая форма, тяжесть литого металла, удобный для ладони размер – замечательная штука! Открыть бы... От её рук стенки коробки слегка нагрелись. Лёгкий щелчок – и она открылась. "Записная книжка" выпала на стол и рассыпалась на листочки-пластиночки. Не прикасаясь к ним, Кира стала их разглядывать. Да, в тот страшный миг в школьной библиотеке, когда гремели пистолетные выстрелы, когда жалко и тоненько закричала Шурочка, тогда ей не показалось: там, на страничках шла своя жизнь. В сложном переплетении узора не было покоя, там всё время что-то шевелилось и менялось. И чем пристальнее Кира всматривалась в хитрые разноцветные линии, пунктиры и точки, тем активнее становилось это шевеление.

Узор, который образовывался на страничках, менялся очень своеобразно: все линии, чёрточки, точки оставались на своих местах, но то в одном, то в другом месте линии вдруг утолщались, потом вновь становились тоненькими. Точки делались то жирными, то еле заметными, пунктир сливался в единую линию, а потом опять распадался на крохотные черточки. Кира разглядывала завораживающее движение на страничках, не прикасаясь к ним, ей во что бы то ни стало захотелось уловить систему в рисунке, связывающим все страницы. Но это никак не давалось. Она предположила, что должна быть некая последовательность – допустим, такая же, как в книге: первая страница, вторая, третья и так далее. Бывает, на страницах нет нумерации, тогда можно попробовать восстановить последовательность изложения через текст. Ничего не вышло. Текста не было. Никакого намёка на текст – лишь хаотичное движение. И всё же, она уверена, в рисунках была своя система, надо только понять её.

От мельтешни на страничках у Киры зарябило в глазах. Больше не задумываясь о правильной последовательности страниц, она как попало сложила книжечку и закрыла коробку. Взглянула на часики: время пролетело мгновенно, оказывается, она почти два часа любовалась страничками книжки – даже не заметила, как стемнело. Стемнело?! Всего-то десять вечера. Куда это запропали белые ночи? Вернулась с прогулки тётя или нет? Она ничего не слышала – так увлечена была своим делом. Уже лёжа в кровати, Кира смотрела в окно на погасшее небо, слушала отдалённый перезвон курантов с колокольни Петропавловского собора. А в душе крепла уверенность в необходимости поездки в Эстляндию. Она должна узнать всё. И будь что будет!

Утром вставать совсем не хотелось. От солнечного дня и светлого вечера не осталось и следа. Хмурое небо, с которого потоком лил дождь, распугало недавно ещё по-летнему одетых людей. Теперь по улице катили пролётки с поднятым блестящим от дождя верхом, а по тротуарам ползли чёрные шляпки зонтов. Умывшись, Кира вышла в столовую. Там уже за самоваром, словно васнецовская Алёнушка над прудом, сидела печальная Полина. Её вид сразил Киру. Ещё вчера густые волнистые волосы её превратились в редкие неопределённого цвета волосёнки, которые тётушка заплела в две неопрятные косицы. А такого старушечьего утреннего платья, наверное, даже в пьесах Островского днём с огнём не найти. Полина Ивановна плаксиво морщила лицо и шмыгала покрасневшим носом.

–Ты уже встала, Кирочка? – задала она ненужный вопрос и засуетилась, – садись скорее, пока самовар не остыл. Попей чайку с сайкой.

–Доброе утро, Полина! – отозвалась Кира, удивлённо разглядывая тётушку, – что с вашими волосами?

–Не понимаю, о чём ты? – пожала плечами Полина, – всё как обычно. И я просила тебя не говорить мне "вы". Мы же родные друг другу. Кроме меня, у тебя никого нет – чего церемониться? И набрось шаль – что-то прохладно сегодня. Хотя, чему удивляться: октябрь всё-таки.

–Но... – ещё больше удивилась Кира, но тут шумно вошла в комнату Софья Григорьевна.

–Всё ещё киснешь? – презрительно бросила она Полине. – Представь, Кира, со вчерашнего дня эта особа ходит с красным носом и плаксивым лицом. Как узнала, что мы с Григорием Александровичем решили обвенчаться, так и киснет. Заметь, не радуется за меня, свою благодетельницу, а сидит тут и куксится, как перекисшая квашня.

Полная негодования, она уселась за стол.

–Ну чего ты ждёшь? Налей мне чая, наконец! – прикрикнула она на Полину. Та вздрогнула, её лицо ещё больше сморщилось, но она совладала с собой, наполнила чашку и подала певице.

–Что ж ты всё сердишься, Софья Григорьевна? – тоненько проговорила Полина, робко заглядывая в лицо Преображенской. – Ты же знаешь, как я рада твоему счастью. И Григорий Александрович -достойный человек, и состояние у него, и опять же дом в Петербурге. Но ты уж прости меня, привыкла я с тобою быть. И что теперь делать?! Как мне не убиваться, коли ты гонишь меня прочь? Жила я тихо да спокойно, а теперь нам с Кирочкой надобно о своём доме думать: квартиру да заработок искать. А много ли мы с нею шитьём шляпок заработаем?

–Пойми, Полина, – смягчилась Софья Григорьевна, – я бы взяла тебя к себе экономкой. Но ведь ты ничего в этом не смыслишь, а дом и хозяйство у Григория Александровича сама знаешь какие. Да и он не хочет никого из прежних наших приятелей видеть. У него другой круг общения, ты же знаешь...

Кира слушала их беседу и ушам не верила. Всё изменилось, да так, словно она попала в чужой дом.

–Софья Григорьевна, – не выдержала она, – вы правда выходите замуж за Григория Александровича Иванова?

–Ну да, – подтвердила Софья Григорьевна, – он давний мой друг, и мы решили наконец-то обвенчаться. Конечно, мне придётся оставить сцену. Собственно, я уже написала прошение...

–Как?! – вскрикнула Полина, – ты оставила сцену?

–Ах, пожалуйста, без дамских вскриков и ахов! Венчание через месяц, дел невпроворот. Думаю, вы с Кирой сможете кое в чём помочь. Ты же не откажешься помочь мне? – ехидно адресовалась она к Полине. Та только всхлипнула в очередной раз, приложила платок к глазам и кивнула. – Вот и ладно. Кира, проследи, чтобы к обеду было то, что любит Григорий Александрович. В прошлый раз у Аглаши консоме не задался. Так что проследи, пожалуйста. Я сейчас к портнихе, потом в театр.

Оставшись наедине с Кирой, Полина уронила голову на руки и беззвучно зарыдала.

–Тётушка, пожалуйста, не надо, – Кира обняла её, погладила по пегим волосёнкам, – ничего, проживём как-нибудь без неё.

–Ах, ты не понимаешь, Кирочка, – подняла некрасивое заплаканное лицо тётка, – я всю жизнь при ней. И горничная, и компаньонка, и костюмерша, и подруга – всё я. Везде вместе. Замуж не вышла, всё думала, как тут она без меня останется. И пожалуйста, выставила меня, словно ненужную вещь, словно изношенные ботинки. Вон – и всё.

Кира смотрела на тётку и не узнавала её. Вчера это была красивая ухоженная женщина, уверенная в себе, властная. А сегодня – несчастная слезливая старая дева в старушечьем платье. Если вчерашняя Полина не вызывала никакой симпатии, то от жалости к сегодняшней бедолаге заныло сердце. И что там тётушка говорила об осенних холодах?

–Тётушка, а какое сегодня число, – осторожно спросила Кира, – что-то я запуталась?

–Так вон календарь висит, посмотри. Я вечером всегда прошедший день зачёркиваю, – она деликатно высморкалась.

Кира подошла к красивому – настоящее произведение искусства – настенному календарю: 14 октября. Она растерянно уставилась на дату. Но цифры, вписанные в изящную виньетку, просто сразили. 1914 год! Кажется, она сходит с ума. Кира потрясла головой – может, это обман зрения и ей только кажется? Нет, не кажется. Её охватил ужас: она всё дальше и дальше отдаляется от нужного ей 1910 года. Мало того, что, как чёртик из коробочки, выскочил совсем другой год, но и люди изменились, да и события идут совсем по-другому! Почему? Что произошло? И тут её осенило: коробка! Она сложила листочки "книжки" произвольно. Может ли порядок страничек влиять на время? И не только на него? Люди тоже стали другими, у них другая жизнь, другая судьба. Неужели это она, Кира, виновата во всей этой чехарде? От этих мыслей у неё мороз по коже пошёл.