Текст книги "Клоха (СИ)"

Автор книги: Елена Зайцева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 21 страниц)

В бурой гуще что-то светлело; если поближе – играло всеми цветами радуги. Не то ли это замечательное дерево, о котором говорила Клоха? С громадными листьями разных цветов и размеров...

Лара приблизилась ещё, и ухватилась за странную мысль – забраться, завернуться в какой-нибудь из листьев. Некоторые листья были такими большими, что это должно было получиться. Возможно, даже полотнища на той старухе были из такого же вот листа... Или нет. Полотнища были мрачными, а листья – такие светлые, яркие.

Завернуться оказалось на удивление легко, – листья не просто хорошо гнулись, а как будто понимали, чего от них хотят. Лара, не отрывая листа от ветки, только разок крутанулась – и оказалась в ярко-зелёном мягком «коконе».

Цветное дерево были много тоньше бурого, и ветка под «коконом» сильно прогнулась, а потом и вовсе улеглась на планетную твердь. Вместе с Ларой...

Лара лежала (по тому, насколько ей стало удобнее, она решила, что теперь всё-таки лежит) и любовалась «световой решёткой»: лист был мелкопористым, и каждая его пора светилась крошечным окошечком...

Лара почувствовала себя спокойней. Разумеется, отец и Лесс продолжали её видеть, разумеется, на Лутхе не спрячешься, и всё равно этот «кокон» как будто защищал, закрывал, загораживал... Но от чего? Почему так хотелось отгородиться?

Некоторое время Лара бездумно смотрела на «окошечки». Она хотела окончательно успокоиться. Хотя, к своему удивлению, она уже вполне определённо могла бы сказать, что это интересно – беспокоиться. Вдруг вспоминать, резко взлетать... И всё-таки она как-то побаивалась полностью переходить на этот «беспокойный» режим. Уж больно это было непривычно...

Так хотелось огородиться (наконец-то позволила себе подумать Лара) потому, что отец наверняка сердит, а Лесс наверняка недоумевает. Ведь она не только не нашла сестру, но и увлеклась Лутхом. Как бы это ни было невозможно! Она сама от себя этого не ожидала. Сколько раз она «фикала», глядя на Клоху, глядящую на Лутх! А вот теперь... Теперь приходилось признать: на Лутхе ей – нравилось. Очень нравилось. И она не хотела – пожалуй не хотела – возвращаться домой, на Грою. И ещё... ещё ей казалось... нет, она была уверена, что теперь понимает, хорошо понимает Клоху. Гроя действительно «тупик», действительно «мир без движения». Да любой лутхианский листик интересней, чем вся гроянская лежа!..

Лара услышала голоса. Сюда шли лутхи!

Лара рванулась, пытаясь воспарить, но, по всей видимости (или как раз по отсутствию видимости, по своей в-листе-замотанности), только ткнулась в верхние ветки – и рухнула обратно.

Лутхи завизжали. Испугались?.. Да нет, не похоже. Пожалуй, это было что-то сродни восторгу...

Ну конечно! Конечно, они её видят. Ещё бы, не увидеть такой огромный зелёный кокон!.. Надо попробовать развернуться, освободиться от листа. Есть, есть надежда на то, что как груна они её – всё-таки – не воспримут!

Но стоило Ларе шевельнуться, как визг повторился, и уже совсем рядом. В этот раз Лара явственно услышала, что визг двойной. Получалось, что лутхов двое...

Лара замерла. Лутхи тоже затихли. Но вскоре снова завозились, а в следующую секунду Лара почувствовала, что её пытаются развернуть... Её охватил ужас. Непередаваемый ужас, хотя она и знала, прекрасно знала, много раз сама повторяла про дикий лутхианский «закон физической возможности». Да этой «возможностью» она самолично Клоху пугала! Предлагала ей представить, только представить, что же глупые лутхи физически могут сделать – «расколоть твою глупую голову, вот что!».

Подумать только: секунды назад она разглядывала какие-то там световые окошечки, решая, хочется ли ей возвращаться... «ВЫБОР: ГРОЯ», – прошептала она, но так правильно и чётко, что и глупые физически возможные лутхи должны были услышать. Да им и надо было бы услышать. Услышать – и поскорее убрать свои руки...

Не убрали.

И Лара вернулась на Грою не одна...

Уже во время перемещения она почувствовала, что что-то идёт не так, что-то она, по-видимому, натворила. Происходили какие-то вещи, которых точно не должно было происходить: мелькали лутхианские лица, руки, ноги, сыпались искры, появлялись, натягивались и провисали какие-то линии, – от лиц, рук и ног – к Ларе, и всё это визжало и скрежетало так... Так, как не было при перемещении туда, молниеносном и беззвучном...

Лара то прикрывала, то отрывала глаза, – мелькание, искры, линии всё не прекращались, перемещение было каким-то бесконечным...

– Это мне?! – наконец услышала она голос Лесса. Сквозь какие-то другие, совсем уж невразумительные звуки.

Лара открыла глаза и увидела, что это – никому. Что более идиотский вопрос трудно, нет, просто невозможно придумать. Что она прихватила с собой – сама того не зная – двух лутхов!

Голоногие и взъерошенные, они вцепились в лежу, как в мягкую стенку, едва удерживая ноги на самом её краешке, как на каком-нибудь плинтусе, вцепились – и пытались дышать. Конвульсивно открывая свои зубастые рты, хрипя и корчась...

– Где папа?

– Там... – показал Лесс.

Лара обернулась. По застывшим отрешённым глазам отца было ясно: он в Познании.

– Папа был взбешён, что Клоха пропала, а ты не возвращаешься... Смотри, – Лесс помахал перед Лариными глазами чем-то ярким.

– Что нам делать, Лесс? Они умирают! – крикнула Лара, машинально отбрасывая яркую Лессову «игрушку» куда-то в гущу лежи.

– Вообще-то этот значок папа оставил. Ну ладно... Да, умирают, – согласился Лесс.

Один из лутхов уткнулся лицом в лежу – и вдруг перестал корчиться, только его плечи заходили ходуном, и были слышны торопливые шумные вдохи-выдохи...

Другой, уже синея, начал сползать вниз по лежевой стенке, голова его почти полностью провалилась в лежу, и он... задышал тоже!

Зрелище это, конечно, было более чем странное. Два лутха, вцепившиеся в лежу, уткнувшиеся в лежу (так, что их головы уже и не были видны – как будто их нет!), судорожно, жадно вдыхающие-выдыхающие... Лежа текла, ползла, огибая их – и в то же время затягивая. Чем она должна им казаться? Вертикальным болотом?

– Это мне? – повторил Лесс, кивнув на лутхов. – Для меня?

Лара помолчала. Помолчала, чтобы не заорать. В конце концов, виновата – она. Ошиблась – она. А Лесс – всего лишь мал. И только поэтому задаёт такие вопросы. Не вопросы, а издевательство какое-то! Но он-то этого – не понимает...

– Лесс, скажи мне... ПОЧЕМУ тебе?

– Я давно просил... – обиженно напомнил Лесс.

– Лесс... Я что-то сделала неправильно. Я чуть не убила этих. Я...

– Ещё ты Клоху не нашла. И летала как сумасшедшая по Лутху.

– Ты нарочно, да?! – взвилась Лара. И тут же осела... – Куда мне их девать?..

– Если ты не хочешь, чтобы папа видел, просто верни их обратно, пока он в Познании.

Всё-таки Лесс был несносен! Просто верни! Как будто Путешествие – прогулка до ближайшего выступа лежи, а не перемещение в другой мир. Как будто уже сейчас не произошло какой-то нелепости (кошмарной нелепости!) и кто-то (Лара снова с ужасом глянула на «безголовых») не пострадал...

– Лесс, ты... ты просто маленький, – едва сдержалась Лара.

– Ну да. Это я уже слышал. Я мал, я мал, я очень мал. Я... молекула!

– Перестань!.. Смотри, как они дышат... Но ведь лежа не похожа на их воздух...

– Лежа универсальна, она на всё похожа.

Один из лутхов, немного отдышавшись, начал нетерпеливо топтаться, ощупывать лежу. Наконец, он вытащил (медленно выудил) голову и принялся быстро оглядываться – видимо, насколько хватило «воздуха», довольно скоро он снова уткнулся в спасительное «болото».

– Он нас не видит?

– Это же лутх, – хмыкнул Лесс.

– Вот именно! Оказывается, они...

Лара не успела договорить. Беспокойный лутх опять зашевелился. Но на этот раз он буквально вырвал свою маленькую любопытную голову из бескрайней лежевой «подушки», и, видимо, сделал это слишком резко. Он поскользнулся, замахал руками, хватаясь за лежу, однако так и не смог как следует ухватиться и вывалился в межлежевое пространство...

– Не смешно... – прошептала Лара (Лесса всё это явно забавляло).

Видимо, лутха так пугало отсутствие планетной тверди, что он, даже задыхаясь, пытался удержаться, никуда не упасть, бил руками и ногами по пространству как по рябой воде какого-нибудь лутхианского озера.

– Не смешно, – повторила Лара.

В конце концов, лутха повело куда-то совсем в сторону, и он, задев маму, «боднул» Локуса, а потом и вовсе свалился прямо на него!

Мама очнулась. На секунду она остановила глаза на лутхе, утопившем своё маленькое лицо в том, что должно было стать Локусом, а потом... потом она безумно и очень быстро ими завращала. Почти как всегда, когда она их открывала, только ещё безумнее и ещё быстрее...

Мама не проронила ни звука.

Молчал, открыв рот, Лесс.

Молчала Лара.

Лутхи, каждый по-своему, каждый на своём месте, копошились, выглядывая из лежи и снова погружая в неё свои нелепые маленькие головы. Пару раз они даже окликали друг друга (какие тонкие пищащие голоски!), но так и не выглянули синхронно. По тому, что ни один, ни другой так ни разу не остановили взгляд на Ларе, Лессе, маме или отце, можно было с уверенностью сказать: грунов они не видят...

Всё это продолжалось до тех пор, пока не стало ясно, что мама впала в какое-то новое стабильное состояние. Может быть, это был стабильный ужас, может, стабильное негодование, отчаяние или безумие...

Лара осторожно подплыла к тому, что было – могло быть – Локусом. Лутх дышал им так же запросто, как дышал бы обычным куском лежи.

– Локус... Он умер?

– Наверно. Вон он какой... размазанный.

– Лесс, я так не могу!..

Какая-то маленькая ошибочка стоила жизни её брату? Почему нельзя исправить то, что было просто случайностью, чего запросто могло не быть!

Лара не хотела ничего решать, ни о чём сожалеть. Просто хотела, чтобы всё было как раньше.

– Чего не можешь? – переспросил Лесс.

– Ничего. Ничего не могу...

– Я знаю. Их надо спрятать, – сказал вдруг Лесс.

– Кого? куда?..

– Да этих. Мы сделаем всё как было. И... и маме станет лучше, когда она увидит, что всё как раньше.

Лесс как будто читал Ларины мысли!

– Не так-то это просто... – засомневалась она.

– Просто. Смотри.

Лесс одним точным пассом (а телекинезом он владел отлично) выбил из под «беспокойного» лутха остатки бедного Локуса, повернулся к лутху Љ2 и сильно вжал участок лежевой стенки, за который тот держался. Оба лутха потеряли и опору, и возможность дышать. Оба задыхались, барахтаясь в межлежевом пространстве.

– Так нельзя! – закричала Лара.

– Почему?

– Ты их убиваешь!

– Да я вообще их не трогаю.

– Убиваешь!

– И не трогал.

– Но ты... ты... – Лара прикрыла глаза. Ей не хотелось на это смотреть. И не хотелось осознавать, что она может это прекратить. Так же легко, как Лесс это начал (почти так же – дистанционные воздействия давались ей чуть хуже)...

Лутхи хрипели.

Лара приоткрыла один глаз. Из зубастого рта лутха Љ2 шла грязно-белая пена, и это всё, что она успела увидеть, – снова закрыла...

Вскоре хрипение прекратилось. Был слышен только мерный шелест лежи да то, как возится Лесс.

– Лесс, что ты делаешь?

– Я сейчас. Не открывай глаза.

– Почему? – насторожилась Лара. Как бы он чего-нибудь не испортил, подумала она – и тут же сама себе ужаснулась. Что ещё можно испортить? Убив двух иномирцев?.. Нет, не надо так их называть. Иномирцы – слишком серьёзно. Это просто лутхи. Они бы, может быть, и сами друг друга поубивали. И очень скоро. Для них это нормально. Ничего сверхъестественного не произошло. Сверх-для-них-естественного...

– Всё, смотри.

Смотреть было как бы и не на что. Обычная вечная лежа. Мама, глаза закрыты. Напротив неё собирается Локус (чернеет лежевый холм). Чуть дальше невозмутимо, медленно, познавательно плавает отец. Никаких лутхов...

– Ты их спрятал?

– Ага. В леже.

– А Локус? Он живой?

– Он как живой, – голос у Лесса был довольный. Он был рад, что всё получилось. – Я его немножко поправил, и мама перестала расстраиваться. Всё хорошо. А папа вообще на него не смотрит! Редко смотрит...

– Ну да... – как-то неуверенно согласилась Лара.

– И вот ещё!.. – Лесс скользнул к Ларе и покрутился у неё перед глазами, что-то демонстрируя.

– Что? – не поняла она.

– Не видно? – Лесс поднялся чуть выше. Вокруг его малюсенького туловища в несколько оборотов были намотаны две цепочки, сиреневая и розовая. Такие тонкие и изящные, что Лара невольно залюбовалась.

– Где... Ты взял у них?

Лесс кивнул.

– Но как... как они их делают? – не могла оторвать взгляда Лара.

– Они не делают. Это из алаита. Знаешь алаит? Такие камни. Мягкие. Лутхи их царапают когтями, и стружка сама скручивается и зацепляется вот в это...

– В цепь, – подсказала Лара. Почему-то Лесс запоминал понятийные, категориальные наименования легче, чем всё, что касается предметов.

– Да. В цепь... Это тебе.

– Зачем мне?..

– Ну не мне же. Это для девчонок. Эти лутхи были девчонками.

– Нет, не надо...

– Не хочешь?

– Нет...

– Почему?

– Потому что... Потому что тоже, наверно, лучше спрятать... И вообще... Вообще как-то всё...

Лара и не могла сказать, как. Но зря, как же зря Лесс сказал «были девчонками»! И опять он этого не понимает... Даже «иномирцы» было бы лучше, чем эти «девчонки»!

– ВЫ-БОР: ГРО-Я. – механически проскандировал отец.

– Лара! Папа возвращается...

Лесс, скинув цепочки, быстро загнал их под лежевый кусок.

Папины глаза ожили, и он тяжело посмотрел на Лару.

– Ты здесь... – в его голосе не было радости, не было осуждения, да вообще ничего не было! Голос был скрипучим, каким-то осевшим и далёким, словно бы отец и не вполне ещё вернулся.

– Папа, – подлетел Лесс, – ты что-нибудь узнал?

Отец медленно передвигался, мрачно оглядывая лежевые стенки и межлежевое пространство.

– Где. Мой. Значок. – сказал он. Казалось, его сил не хватает даже на интонацию вопроса.

– Значок? Тут где-то был... – Глазки Лесса забегали. – Не видно... Может, лежа утащила? – Лесс укоризненно глянул на Лару.

– Где. Мой. Значок.

– Лесс... а что папа хотел узнать? – шёпотом спросила Лара.

– Всего побольше. Что нам делать, куда мог подеваться грун... – заперечислял Лесс.

– Клоха?

– Да. Папа немножко посмотрел, как ты летаешь, а потом взбесился, сказал, что всё идёт не так...

– Ну?

– Ну вот. Всё идёт не так, одна дура пропала, другая не возвращается...

– Не кривляйся!

– Я не кривляюсь. Так папа сказал.

– Где... – Отец замолчал, даже не договорив.

– Папа, тебе нехорошо? – Но Ларино участие получилось каким-то жалким. Было видно, что ей и самой нехорошо.– Я...

Лара запнулась. Произошло нечто: заискрила лежа.

Это произошло сразу в двух местах, почти совсем рядом с отцом. Остренькие оранжевые искорки с громкими щёлкающими звуками выскакивали откуда-то из лежевой глубины, шипели и гасли; тут же выскакивали новые...

– Что это? – всё так же, без интонации, спросил отец, медленно разворачиваясь.

Искры усилились.

– Это искры, – пояснил Лесс, оторвал кусок лежи и начал его подкидывать и вращать, очевидно лепя сферу.

Отец с силой копнул лежу (видно было, что телекинез трудно ему даётся, – всё его лицо напряглось так, что стало вдвое рельефней).

– Лара... – медленно проговорил он, глядя на вываливающихся мёртвых лутхов. Это их тела искрили.

– Ой, – вполне правдоподобно удивился Лесс. Его симпатичная, хотя и кривоватая сфера прекратила вращаться, зависла.

– Зачем ты их взяла?

Лара испуганно молчала.

Лутхианские тела не только искрили – они как будто плавились. Были буквально усеяны блестящими чёрными пятнами, которые продолжали ползти, стирая цвет, форму, стирая лутхов, превращая их в чёрные блестящие горки... горки лежи!

– Папа, это случайно. Так случайно получилось!.. Ай! – вздрогнула Лара. Парочка маленьких искорок выскочила из неё. – Папа?..

– Скажи мне, – (голос отца был всё таким же далёким), – они перемещались – живыми?

– Да... Ай! Ай, ай!.. – Лара искрила всё сильней. На щеке появилось тёмное пятно, и оно всё чернело...

– Живыми – и с тобой?

– Конечно! Айй!!..

– Во время совместного перемещения между вами образовалась связь.

– Содействие?

– Нет, Лара. Они же не груны. Какая-нибудь примитивная связь, вроде сцепления. Теперь вы так и будете... сцепленными.

– Но они же мёртвые!

– Их забирает лежа.

– Но зачем?

– Утилизирует...

– А я? А меня? Папа!..

– И тебя забирает. Папа же сказал – сцепленными, – важно пояснил Лесс. Ему нравилось, что он всё понял.

– Я не хочу! Папа!..

Лара искрилась и плавилась, пожалуй, даже быстрей, чем лутхи. Отец не смотрел. Он был не то что бы равнодушен, а... всё так же далёк.