Текст книги "Клоха (СИ)"

Автор книги: Елена Зайцева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 21 страниц)

– Дуля, место! – скомандовал Дамир. Скомандовал просто так, чтобы показать, что хозяин здесь. Дуля команд не понимала и продолжала стоять с глупым видом около барака...

Время от времени ей приходило на ум прогуливаться вместе с Дамиром, но по большей части она гуляла сама по себе. Иногда она куда-то пропадала, её не было видно дня по три, по четыре, потом возвращалась. Неуёмной радости по этому поводу Дамир не выражал, но кидал ей что-нибудь вкусненькое (если вкусненькое было – отец, когда появлялся, набивал холодильник до отказа). Она съедала – и отправлялась под крыльцо...

А один из «шиков» Дамир выпросил у Лёни.

На двадцать третье февраля Лёне подарили сувенир – звезду. Звезда была образована шляпками гвоздей, вбитых в лакированную дощечку, а к этой «гвоздевой» звёздочке прилагалась другая, звезда-магнит – вроде крышечки. Лёня, конечно, потащил на улицу это своё сокровище. А вот «крышечку» он – не взял (она как-то не очень примагничивалась, сваливалась). А тут – Дамир... Глаза у Дамира загорелись, он наверняка бы отнял этот «звёздный шик» сразу, но Лёня проговорился про магнит. Минут через пять (вряд ли Лёне понадобилось больше, чтобы сбегать домой) не было у Лёни ни звезды, ни магнита. А ведь это был подарок отца. Подарок своего отца. С тех пор, как родился Яшка, и у Лёни появился другой отец. Не свой, а Яшкин... Всё это было странно, запутанно, но всё-таки терпимо. Лучше, чем сейчас. Сейчас они жили вообще без отца, и поэтому маме приходилось подрабатывать. По вечерам она мыла и стирала в бане, а время от времени ей звонили и днём, – когда надо «инвентарь принять» или расписаться в бумагах. Баня была в двух шагах. Скорее всего, оттуда ей и позвонили. Лёня не удивлялся, что она так долго не возвращалась, такое уже было. Тогда она убежала «на минутку», а вернулась минут через двадцать, с большим матерчатым мешком, из которого торчали грязные полотенца – «Машинка сломалась». Лёня попробовал поднять мешок – неподъёмный. Всё-таки мама была сильной. Только голос у неё был «несильный» – какой-то... хнычущий. И всегда в нос. Лёня стеснялся этого её голоса. И с ужасом представлял, как (в следующем уже году, конечно) он пойдёт в школу, а мама там что-нибудь скажет. Вот этим своим «бу-бу-бу». Будет полно незнакомых людей. И все, конечно, на неё – на неё и на Лёню – посмотрят!..

...Лёня добрёл до школы, обошёл вокруг неё и остановился. Надо было решать, идти ли дальше.

Ветер пренеприятнейшим образом дул прямо в лицо (похоже, он стихал, но до полного штиля было далеко).

Искать здесь было нечего, в этом Лёня не сомневался, но возвращаться не хотелось. После того «дамировского» случая мама предупреждала по-хорошему, мама предупреждала по-плохому, мама когда надо и не надо гнусавила: «Сына! Только попробуй!», а вот сына взял да и «попробовал», снова оставил Яшку! Да ещё и – из-за чего, спрашивается? Из-за кисы?

За школу, подкуривая, направлялись четверо старшеклассников. Ничего хорошего встреча с ними не сулила, и Лёня двинулся дальше. Он надумал пойти посмотреть, как там таунхаусы, достроили их или нет. Говорили, что возле них будет детский городок... Лёня сто лет не был в этой стороне – гулял он теперь чаще всего с Яшкой, а с Яшкой разве что по двору да вокруг дома...

Но старшеклассники уже заметили Лёню. Один из них поднял какую-то палку и швырнул вдогонку Лёне с такими «ласковыми» словами: «А этот чё тут ошивается? Эй! Чё надо?» – хотя ясно было, что ничего Лёне не надо, что он уходит, уходит, уходит и возвращаться не собирается.

Палка приземлилась где-то в стороне, довольно далеко от Лёни (всё-таки вряд ли старшеклассник хотел в него попасть).

Лёня зачем-то подошёл и поднял палку. Из неё (с самого краю) торчал металлический штырь.

Сначала Лёня «пахал» – вёз палку этим штырём вниз, – потом превратил её в трость, потом шёл и просто раскачивал, как маятник. И вдруг (если, конечно, можно сказать «вдруг» про то, что неизбежно рано или поздно произошло бы), уже у самых таунхаусов, маятник качнулся прямо в Лёню. Штырь – Ленё в ногу. Лёня взвыл, отшвырнув свой никудышный маятник, и уселся прямо на землю. От боли он поскуливал и покачивался вперёд-назад, обхватив руками то место, куда вонзилась железка. Из-под пальцев выступила кровь. И сразу же заструилась...

Лёня полез в карман – платка, конечно, не было.

Кровавое пятно выползало из-под пальцев, ширилось прямо на глазах. Видимо, он попал в какой-то сосуд.

– Мамочки... – прошептал Лёня (как девчонка!).

Улица была пустой. На Вихляевке и вообще людно не бывало, а этот ветер как метлой по ней прошёлся, ни одного прохожего. Лёня представил, как вытечет вся его кровь, как он станет белым-пребелым – и упадёт замертво... Стало страшно. Страшно и обидно. Выступили слёзы. А что, что надо сделать, чтобы не вытекла?

По телеку рассказывали – кровотечение можно остановить, если наложить жгут. «Ага... А где у меня жгут? Верёвка хотя бы...».

В домике без двери, на самом входе, трепало книжки. «Вот там, наверно, полно всего...».

Он смотрел на дом, а дом... дом, ему казалось, смотрел на него!

Что-то странное Лёня почувствовал – но хорошее, обещающее, ободряющее. Как будто теперь он не один на этой пустынной улице. И всё теперь сложится хорошо. И не важно даже, каким образом. Хорошо – и всё. Обязательно!

Он поднялся и похромал к домику. Больно было, а страшно – уже нет. Полная уверенность в том, что он делает всё правильно, идёт туда, куда надо...

Немного покопался на веранде – чего там только не было, но ни жгута, ни верёвки. Тряпки – да, были, но очень уж грязные, до них и дотрагиваться не хотелось, – все в какой-то землистой пыли...

Толкнул дверь – что-то вроде кухни. Дальше – комната.

Заметил, что оставляет кровавый след. «Раненый боец», сказал бы папа...

Поднял глаза – и увидел голову. Гигантскую голову без тела... Или нет, с телом. С тельцем. Просто Лёня не сразу его заметил...

Страшно почему-то всё равно не стало. Стало странно. Ещё страннее, чем было. Только поэтому Лёня и встал как вкопанный. «Глаза. Уши. А может, не уши...» – разглядывал он.

Голова издавала еле слышные звуки – сопела она, что ли... Рот её становился то шире, то уже. Чёрные глазки на тонких стебельках едва заметно дрожали. В первую секунду они показались Лёне неприятными, потом непонятными, а потом... Что случилось потом, Лёня уяснить был не в силах. Такого быть никак не могло: он как будто оказался в этих глазах, провалился. Провалился – а в то же время и взлетел. Вихляевка оказалась внизу. По бокам – какая-то извивающаяся, всё время меняющаяся чернота. А сверху – необычайной чистоты небо. Чистоты – и светлоты... Да и танцующая чернота по сторонам светилась. Светилась чернотой. У Лёни просто дыхание перехватило – от удивления, от... от всего. Он летел вперёд и вверх, а дома-коттеджи-домики продолжали подрагивать где-то под ногами. Вихляевка, небо, чернота – и полная свобода... А вот и Вихляевка сместилась куда-то в сторону. Только небо, чернота и свобода!

Лёня решил кувыркнуться – и кувыркнулся. Ещё и ещё! Наверно, никогда ему не было лучше, чем сейчас. Легче, радостней. И только проколотая нога, особенно когда она – в кувырке – оказывалась наверху, как-то... пульсировала. И это мешало. Не сильно мешало, немного, но... как заноза, от этого «немного» хотелось немедленно избавиться – и, казалось, что это вовсе нетрудно. Лёня опять кувыркнулся, опять пульсация... И он с силой дёрнул ногой, стряхивая этот «пульс». Небо сияющим синим потоком окатило Лёню. Он зажмурился – от неожиданности, от яркости, – а когда открыл глаза, был снова в доме. И напротив – голова. Всё та же огромная беспомощная голова в сумрачном заброшенном доме...

– Ни фига себе...

Нога не болела. Лёня приподнял окровавленную штанину. Кровь на ноге – была, но такое впечатление, что это штанина испачкала ногу, а не наоборот. Никакой раны, никакого прокола, – даже и царапины нет. Ничего.

– Ни фига... – повторил Лёня. Он снова уставился в глаза чудо-голове, но – без результатов. Без полётов, без чудес, без небес... И почему? Ведь сомнений не было: это она, голова, так делала. Впускала в какой-то другой – светящийся, летящий, лёгкий – мир. Да ещё и вылечила! Вот это да. Чудеса, находка... Богатство! Шик – сказал бы Дамир...

И тут Лёню осенило.

Ведь этот шик (всем шикам шик, действительно необыкновенный, действительно чудесный) можно – и нужно, и легко и просто – обменять на Яшку. У придурка Дамира. Если это он – а это он! кто же ещё? – опять увёл Яшку...

Конечно, этого не хочется. Лёне и звезду-то до сих пор было жалко. Не должна, ну не должна она была оказаться у Дамира! Но что делать – оказалась. А теперь и это окажется... Но если Лёня вернёт Яшку – вернёт сам, сам и без «приключений» – пусть уж оказывается. Одно другого стоило. Стоило и даже... даже больше. Лёне вдруг подумалось, что это как-то неправильно, что менять Яшку на какую-то голову, пусть и самую расчудесную, – всё равно, что сказать: да, они одинаковые. Одинаково дорогие. А, разумеется, это не так. Яшка – брат. И Лёня его любит. А кто это??...

С другой стороны, Яшку-брата надо возвращать. Как-нибудь, пусть даже и так... Оставалось подумать, как осуществить этот обмен. О «технической стороне вопроса», как сказал бы папа. Ведь яснее ясного, что голова непереносима. Тяжеленная. Значит...

Кстати, а насколько она тяжёлая?

Попробовал оценить на глазок – нет, не поймёшь. Заметил только, что она как-то... бледнеет? Когда Яшка бледнел, взрослые говорили, ему холодно.

– Замёрзла, что ли...

Лёня хотел сдвинуть её или хотя бы покачнуть – но словно наткнулся на невидимую стенку.

– ??...

Попробовал ещё... То же самое. Ещё, ещё, ещё. Стенка. Буквально сантиметрах в двадцати, по всем, получается, от головы направлениям...

– Это что, защита какая-то? – спросил он вслух. Но не у головы. Он как-то сразу решил, что говорить она не умеет. Ну не говорит то, что так выглядит. Не говорит, а возможно и не слышит...

Защита или не защита, а расстраиваться Лёня не стал. С этим Дамир уже сам разбираться будет. Надо только привести его сюда. А Яшку – увезти оттуда...

Лёня настолько был уверен, что всё получится, что будь у него телефон, позвонил бы маме прямо сейчас. Она же наверняка там с ума сходит – ищет, крыльями машет, хнычущим своим голосом кому-нибудь (Карманихе, кому же ещё!) жалуется. А то и в полицию звонит, как тогда собиралась... Надо идти. Бежать надо!

Однако мама никого не искала и никуда звонить не собиралась. Когда Лёня домчался (трудно себе представить, что не прошло и пятнадцати минут с тех пор, как он хромал и боялся замертво упасть), мама стояла под домом. С коляской. С Яшкой?.. Лёня заглянул в коляску. Да, с Яшкой...

– Где вы...? – начал Лёня, не отдышавшись.

– Это где вы! – оборвала его мама. – Господи, да у тебя кровь... Ты упал? Весь кроссовок... Господи, и штанина... Что там у тебя?

– У меня? Нога, – беспечно сообщил Лёня. Ему понравилось, что мама всполошилась. Во-первых, может, хоть ругаться не будет (ну, или будет, но не так долго), во вторых – волнуется, значит, за него. За него, а не только за Яшку!

Мама потребовала показать ногу. Она вглядывалась, просила повернуться и так и эдак, – всё не могла понять, откуда кровь. Но убедившись, что всё в порядке, всё целое, она моментально вернулась к прежнему своему настрою. И (вот зря Лёня понадеялся!) ругалась долго. Голос у неё совсем сел.

Оказывается, когда Лёня рванул за котёнком, мама возвратилась и, не дожидаясь «бессовестного» (а Лёня был конечно бессовестный, раз бросил коляску), повезла Яшку в поликлинику.

– И вы уже всё?..

– Дети до года – без очереди.

– А тогда мы долго там были!

Ну почему он об этом не подумал! Как просто – мама просто свозила Яшку без него, Лёни. Всегда говорила, что без Лёни никак, а тут – пожалуйста... Да ещё и так быстро! Даже обидно как-то получается – когда Лёня помогал, они подолгу в этой поликлинике просиживали...

– Не говори ерунды! Тогда мы на анализы сидели. Не мели чушь. Виноват, а... – и мама продолжила садить голос (хотя дальше уже и некуда было)...

Это она ещё не знала, какую «ерунду» он мог бы сказать. Какой «чуши» намолоть, попробуй он рассказать о голове. О своих полётах... Да он бы и рассказал, наверно. Собирался уже, пока мама была «всполошённой». Но теперь настроение у неё такое гнусное (гнусавое!), такое... нечудесное. Не-для-чудесное. Не для чудес и полётов. Может быть, как-нибудь потом...

Но как теперь быть с этой головой? Или никак? Пусть себе лежит... Как папа говорит, не своё – не трогай...

А можно оставить «на потом». Дамир ведь не успокоится. Сегодня это не он, не его «фокусы», а что будет завтра?..

И Лёня решил свою находку спрятать. Если уж к ней не подойти, можно попробовать что-нибудь накинуть на неё. Штору какую-нибудь, скатерть... Он, кстати, видел что-то вроде покрывала прямо в домике, под печкой.

Не то чтобы покрывало этот шар совсем замаскировало. Нет конечно. Только отчасти. Но лучше отчасти, чем никак. Мало ли, кто туда, в этот домик, ещё забредёт. А вдруг да не станет трогать грязное покрывало?

Лёню нисколько не смущало, что эта чудесная находка, странная голова интересует его лишь с практической точки зрения. Что он не думает о том – ни на единый миг не задумался – кто бы это мог быть, как, зачем или почему он здесь оказался, нужна ли ему какая-то помощь, нужно ли вообще что-нибудь... Он был уверен: чудеса надо использовать. Так или иначе они проходят, остаётся лишь то, что ты смог от них получить. Вот как с ногой: вылечилась – спасибо. И за полёт, сияние, небеса – спасибо, спасибо, спасибо. Но... всё было таким прекрасным, что вряд ли повторится. Все прекрасности и замечательности уходят и не возвращаются. Хорошо бы с них хоть что-то получить... Как тогда, в Краснорецке, в парке, когда туда передвижной цирк приезжал. И они туда ездили, втроём: мама, папа, Лёня. Был сияющий солнечный день. Всё – только вкусное, весёлое, цветное. Золотой шатёр, мороженое, вата, сухарики. Целый, наверно, табун пони в каких-то переливающихся попонах... А что осталось? Танк. Папа спросил: нужен? Не очень-то он, этот танк, был – тогда Лёне так казалось! – нужен. Там, на солнце, среди гелиевых шариков, в суматохе такого чудесного дня, танк был какой-то... тусклый. Грязно-зелёный. Унылый. И почему папа остановился именно на нём? Лёня кивнул «угу» – автоматически... А теперь – и где тот день, и где то солнце? А танк – на подоконнике. Он ещё и мигающим оказался. Малиновыми огоньками по корпусу и фиолетовыми – по дулу...

Мама всё ругалась.

– Мам, я гулять, ладно?

Это, конечно, был рискованный приём – отпрашиваться у ругающейся мамы. Но иногда срабатывало. Мама как будто... переключалась. На то, нужен ли ей Лёня именно сейчас или будет нужен через час, тогда и гулять – на час, а если... и так далее.

– «Гулять»! А коляску я сама потащу?

– Когда коляску затащим, можно?

– И в каких, интересно, штанах? Когда эти непонятно в чём.

– Я трико переодену.

– Не нагулялся... Ветер.

– Ветер кончается. – И жалобно-прежалобно: – Ну можно??

– МОЖНО.

Ура, получилось. А ведь мог и подзатыльник заработать. Не заработал. «Смелым везёт», как говорил папа. Ну, и ещё он добавлял: «...а в широком смысле – деятельным». Вот и Лёня решил быть деятельным, не дожидаться, когда голову кто-то другой обнаружит. Самому пригодится. Кто его знает, а может, она и ещё что-нибудь умеет? В прошлое перекидывать (тогда – в цирк), желания исполнять (тогда – в цирк!)...

– Мама, ну идём уже. Яшка щас из коляски высунется, а тут – ветер!

5.

Ксюша сидела у новой соседки, прямо на полу – так ей удобнее было гладить соседкину странную чёрную собачку. Собачка как-то безвольно распласталась на пузе, лапы у неё разъехались, хвост ещё ни разу не двинулся, а главное – она была в памперсе...

– А что сказали в лечебнице? Что у неё с лапами? – громко спросила Ксюша (соседка была глуховата, вот и весь секрет её «необщительности»).

– В лечебнице?.. Я думаю, это от старости! – Соседка тоже говорила громко.

– Лапы не ходят, потому что старые? – удивилась Ксюша.

– Муся, сколько тебе лет?.. Хоть бы тявкнула. Пятнадцать!

– А она вообще лает когда-нибудь?

– Раньше лаяла, теперь нет. И не выгуляешь её, вот, приходится подгузники одевать! – И соседка вздохнула. – Хочешь чаю? Хочешь посмотреть мои работы? – оживилась она.

Ксюша кивнула. Не скажешь же «не хочу», даже если и не думала ничего смотреть. Думала она совсем о другом, о других. О Лёне, о Яшке. С ними всё будет хорошо, с ними всё уже хорошо, теперь-то ей это действительно увиделось – что-то вроде силуэтов, Лёниного и Яшкиного, и эти силуэты были хорошими, тёплыми. И всё-таки всё это было каким-то... зыбким. Как будто касалось только этой Яшкиной пропажи, а не вообще... Вообще же всё было непросто. За силуэтами дрожали, поблёскивали какие-то паутинки, обрывки паутинок, они сливались, образовывая сплошной серый фон, этот фон темнел, светлел, опять темнел... Какая это была картинка? Красивая? Тревожная? Она была разная. А, может быть, и не разная вовсе, а только красивая, и это не паутинки, а тоненькие серебряные ниточки, и фон не серый, а серебристый, просто Ксюше – в её не очень хорошем настроении – всё видится мрачнее, хуже, чем есть...

Такого раньше Ксюша не замечала – чтобы картинки (то, как она их видит, понимает) зависели от настроения. А может, у неё просто не было ещё такого двойственного, «мутного» настроения? С одной стороны, ей казалось, что она рассиживается тут зря (и с чего ей вдруг привиделось, что соседка что-то там знает?), с другой – что-то мешало уйти. С одной – сожалела, что не на дне рождения, с другой (и только теперь ей это стало ясно!) – какое странное всё-таки приглашение. Они ведь с Викой не общались...

Да и что это было бы за общение, когда Ксюша перед Викой буквально столбенеет! И это та самая Ксюша, которую кто только не одёргивал, чтобы она «не вертелась», «стояла нормально»... Вот с Викой она стояла нормально, – нет, идеально. Замерев, глазами хлопая. Вика – она ведь совсем другая. Совсем. Как будто другой породы. Осанка, голос, – да дело и не в осанке или голосе, а в том, как это всё соединялось, что получалось. Получалась – Вика. Красивая и умная. Такая, какой хотела бы быть сама Ксюша...

Не то чтобы Ксюша считала себя глупой или совсем уж некрасивой. Но в себе она не чувствовала, не видела этого удачного соединения, соответствия. Наоборот, несоответствие видела. Просто массу несоответствий. Вот, скажем, этот маленький рост – и к чему он? Видя так много, то, что другие не видят, разве не правильней быть высокой, выше других? Или сами глаза: почему они такие светлые, «пёстрые», в эту бестолковую крапинку? Не чёрные, например. Или не синие. Не индиго!..

Даже то, что Вику «Ветчиной» иногда называли, не с мясом у Ксюши ассоциировалось, а с чем-то вроде «вечно», «вече»... А вот «Ткачучка» – просто смешно. Даже ведь не «Ткачиха» – что было бы лучше. Ткачиха-паучиха. Зловеще даже! Нет, Ксюша вовсе не хотела быть злой, это же не настоящая, а так, сказочная зловещесть. Вроде костюма...

Ксюше, к слову сказать, и с костюмами не везло. Кем была Ксюша на Новый год? Ксюша была Мухоморчиком! А Вика – Снежной Королевой. Больше никто никем не был, Королева – и Мухоморчик... Ксюша бы, понятно, тоже предпочла никем не быть, но она не хотела обидеть бабушку. Бабочку, как она иногда её называла, чаще всего почему-то когда волновалась или расстраивалась. Бабочка этот костюм сшила (источником вдохновения послужила ярко-красная шляпа), бабочка долго с ним возилась (не потому что плохая швея, а потому что, как она часто сама повторяла, «перфекционистка!»). Сшила и взяла с Ксюши обещание: сфотографироваться у ёлки. «Ну вот, Мухоморчик под ёлочкой!». Бабочка была довольна...

... – Хочешь посмотреть мои работы? – повторила Галина Гарифовна (так звали соседку).

– Мугу...

Соседка была художницей. Вот почему она ходила в фартуке (почему в бархатном сарафане прямо на джинсы – всё равно непонятно), вот почему её лицо показалось Ксюше цветным...

В Ксюшиной квартире эта северная комната была родительской спальней, а здесь – что-то вроде мастерской. У окна мольберт. На столе и подоконнике – краски, кисти. Вдоль стен – рядки натюрмортов.

– Красиво вы рисуете, – вежливо сказала Ксюша.

– Что?..

– Красиво рисуете!

– Я не рисую, а пишу, – поправила Гарифовна.

– Понятно...

– Но я же вижу, что тебе не нравится.

– Нет, почему...

– Вот и я спрашиваю: почему?

– Ну...

Картины Гарифовны были очень похожи на фотографии. И даже на чёрно-белые фотографии, хотя они, конечно, и не были чёрно-белыми. Просто неяркими. Монотонными. Пожалуй, даже темноватыми... Да. Тёмными. И, пожалуй... скучными. Предметы на них (почему-то вазы по большей части) выстроились как будто специально для этих «фото». Людей и животных не было...

– А ты ещё посмотри, ещё...

Гарифовна не желала сдаваться. Ксюша продолжила разглядывать картины, молча переходя от одной партии к другой.

Какие бесконечные однотипные графины...

Ветки в вазе, ваза без ничего, опять ваза...

И что-то ещё не так – кроме того что монотонно, кроме того что темно... Наверно, мелко. Да. Не графины, а графинчики, не вазы, а вазочки... Какие-то... младшие братики нормальных предметов!