Текст книги "Клоха (СИ)"

Автор книги: Елена Зайцева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 21 страниц)

– Нет, не слышала!

– ...Из разговора взрослых. С этого, моя милая, и надо начинать!

– Почему?.. Что начинать?..

Это Ксюша сказала совсем уже плаксиво.

Бабушка тоже совсем рассердилась.

– С того, что все твои знания – вот в эти уши влетели. Вот в эти! – и она даже легонько дёрнула Ксюшу за ухо. – А не прилетели откуда-то... откуда-то там!

И Ксюша всё-таки расплакалась. Вот тогда-то баба Ава и заключила, что Ксения инфантильна.

Потом, правда, бабушка сожалела, что не до конца выслушала свою «индиго-внучку», пыталась вернуться к этим её вспышкам – и в тот же день, и на следующий, и позже, и не раз, но Ксюша... Ксюшу как подменили. Она не желала ничего говорить, не желала ничего слушать. Почему? Неизвестно. Обиделась, наверно. Сильно обиделась...

Так решила баба Ава. В действительности же... Обида была, но дело было не в ней. Ксюша просто не сумела бы так долго, так упорно обижаться! Дело было как раз в том, во что бабушка не поверила. В очередном видении, в ещё одной вспышке...

Это была первая из её вспышек «не о прошлом». И она, эта вспышка, эта картинка была сложнее, непонятнее. Уже потом Ксюша привыкла: прошлое – ясно, будущее – туман. Прошлое – внятные знаки, будущее – невнятные намёки. Невнятные, а зачастую и вовсе бессмысленные, во всяком случае таковыми, до поры до времени, кажущиеся. Таким, например, показалось ей «дерябинское» видение. Собственно Дерябину-то она и не видела. Что видела? Туман. Вернее, даже... тучу. Или дым? Там, у расписания, её вдруг охватил этот туман-дым – густой и серый. Густой как стена, серый как асфальт. И ничего, кроме этого тумана – кроме него и того малюсенького участочка ватмана, к которому, как к кнопке, потянулся палец. Казалось, что только «кнопка» и выпустит из тумана. Но она не нажималась, и Ксюша начала её царапать... Потом вдруг: Алла Михайловна, крики, «Де-ря-би-на», так и всплыло – в голове, на языке: дерябнется...

А тогда, во время неудачного объяснения с бабушкой, случилось вот что.

Рыдая, Ксюша вдохнула – и вдруг поняла, что не может выдохнуть! В этой паузе, перерыве (а перерывчик был ничтожно маленький, баба Ава его и не заметила) у Ксюши в голове зажглась такая картинка: вот бабушка, а вот она сама, и между ними – стекло. Бабушка ничего сквозь него не слышит. Вроде бы и старается услышать, вопросительно смотрит – что? что? – а Ксюша бьётся, колотится в это стекло, пытается достучаться, что-то говорит, говорит, кричит уже. И, наконец, разбивает. И тогда стекло, дождём осколков, льётся прямо на бабушку...

Не надо биться, не надо кричать, не надо говорить – вот что тогда поняла Ксюша...

И она замолчала – с бабушкой. Но молчать всегда и со всеми, теперь, когда однажды уже решилась рассказать... Так можно лопнуть, так можно сойти с ума. Говорить же с кем-нибудь о том, что уже однажды не восприняли (и так не восприняли!)... В общем, нельзя говорить – и нельзя молчать. Что решила Ксюша? Ксюша решила врать. Чтобы не лопнуть – и чтобы не проговориться. Так она и стала «индиго» – тем, кто непрерывно предвидит, и насквозь видит, и голоса слышит, и пасьянс постоянно раскладывает, – в общем, делает всё то, что Вячина определила для себя как «полную чушь». Чушь была не полной, это был «микс». Гремучая смесь вранья и не-вранья. Полу-правда. Ксюша бессовестно сочиняла – то, чего никогда не видела, не слышала, не умела, – и старательно пересказывала – то, что действительно «вспыхивало», высвечивалось у неё в голове, снилось, мерещилось, случалось. Её слушали, не слушали, ей верили, не верили, – в основном не слушали и не верили, конечно. Однако привыкали. Привыкали и привыкли: Ткачучка – ясновидящая, яснослышащая, ясно-что-то-там-ещё 6-го "А". И не в каждом, знаете ли, классе такая имеется!

Итак, ясновидящая 6-го "А" неслась на всех парах и уже подбегала к дому, когда...

Около второго подъезда что-то происходило. Там стояли: баба Вера Карманова, баба Тася с первого этажа, баба Катя – и в чём-то провинившийся (издалека было видно, что его отчитывают) Лёня Лыскин.

– Это же надо! – зазихала баба Вера Карманова. – Как же ты так-то?

Лыскин только сильнее вжал голову в плечи.

Ксюша остановилась и, что называется, открыла рот. Жаль, ах как жаль, что её дар (её дары!) такие... своевольные! Видения приходят-уходят когда захотят, знаки указывают вовсе не на то, что ей интересно, и не тогда, когда хотелось бы!

– А ты иди, иди, – погнали её бабушки.

– А?.. – прикинулась Ксюша то ли глухой, то ли глупой, то ли и то и другое вместе.

– Да не "а"! – пошла в наступление баба Вера. – Иди, тебе говорят. Не видишь, у нас тут... ЧеПэ! У нас тут... детей воруют!

– Да? А кто?

– Откуда ж мы знаем, кто. Этот вот, – кивнула она на Лыскина, – Яшку своего за домом оставил, приходит – а Яшки нет!

– Он же маааленький... – проблеяла баба Тася. Ей лет восемьдесят, не меньше, но чуть какой шум на улице – и она уже там. И как это у неё получалось? Вроде выбиралась по стеночке, шаг за шагом, шаг за шагом...

– Кто маленький? Этот? – ткнула баба Вера Лыскину прямо в живот.

– Младенчик который...

– А этот большущий вон какой! – укорила баба Вера. – Тебе сколько лет? Десять?

– Семь...

– Семь лет! А за братишкой не усмотрел, прямо с коляской упёрли! Господи... А не ищешь почему?

– Я искал...

– Он искал, искал, – закивала баба Катя. Видно было, что несчастного Лыскина допрашивают уже не в первый раз.

– А маме ты – говорил? – не удержалась и Ксюша.

– А мамы нету, – ответила баба Вера за не успевшего раскрыть рот Лыскина. – Там не мама, там ракета. Носится, носится. Когда надо, никогда её нет. Вот куда её в такую погоду понесло?.. А тебе, дураку, – наклонилась она к Лыскину, – надо ещё пойти поискать. Прямо вот... всю Вихляевку обойти! А то – искал! Всю ведь – не обошёл?

Лыскин покрутил головой.

– Вот. Не обошёл, так и не нашёл! Иди. Мало ли – может, кто пошутил. Увезли да бросили.

– Могли увезти, да,– опять закивала баба Катя. Чем-то она была похожа на неваляшку.

Лыскин побрёл, не поднимая головы.

– Пусть идёт, – разрешила баба Вера. – Лишь бы искал, а не просто так разгуливал... А ты-то куда собралась? – (Ксюша направилась было за Лыскиным). – А ну-ка иди домой. Иди-иди, ветрища вон какая... А этому нечего мешать, у него своё дело.

– Как мешать? Чем? – удивилась Ксюша.

– А тем. Играться ещё начнёте... Не лезь к нему. Нахулиганил – пусть расхлёбывает.

– Я не мешать – я помогать буду!

– Она может, да, – согласилась баба Катя. – Она как-то там... видит.

Ксюше снова стало страшно жаль, что как раз сейчас – сейчас, когда так надо – она ничего такого не видит, не слышит, сказать-предсказать не может, – даже в каком-нибудь «намёково-туманном» варианте. Но признаваться в этом... Нет, признаваться она не собиралась. Она решила... Да, именно. Соврать.

– Да что она там видит... – махнула рукой баба Вера.

Ксюша зажмурилась и выдержала паузу, чувствуя, что на неё смотрят.

– Вообще-то... вижу, – сказала она, распахнув глаза.

– Что? – хором выдохнули бабушки.

– Что всё в порядке.

– В порядке? Этак и я вижу, – усмехнулась баба Вера. – Потерялся – найдётся, вот и весь порядок. Даст бог...

– А никто и не терялся, – зачем-то сказала Ксюша, хоть сильно завираться ей и не хотелось, повод-то нешуточный...

– Может, и видит, – осторожно согласилась баба Катя. Ей не хотелось противоречить Кармановой, но и Ксюше она верила. Она вообще верила во всё непонятное – так, на всякий случай...

– Да что она там видит... – повторила баба Вера Карманова. – Вот, помню, в прошлом году... – И баба Вера стала вспоминать, как она ходила к стоматологу, а регистраторша сразу, как её увидела, сказала (баба Вера выразилась так: диагносцировала!), что дело не в зубе, а в лицевом нерве. – Вот та – видит, это да! А я ей говорю...

Бабушки, что называется, ушли в стоматологию, а Ксюша ушла от бабушек.

Она догнала Лыскина за домом, и он рассказал ей, что произошло.

Мама собралась везти Яшку к врачу («В коляске ветра нет, а невропатолог – только по понедельникам»). Но, едва они вышли из подъезда, как маме позвонили. Мама сказала, что сейчас вернётся, и Лёня остался ждать её под домом. Со спящим в коляске Яшкой.

Сначала Лёня ждал спокойно, потом беспокойно, потом совсем заскучал и надумал поймать чёрного котёнка (тот сидел под самым домом, видимо спасался от ветра).

Котёнок ловиться не желал. Стоило к нему приблизиться (а приближался Лёня медленно, буквально крался), как он отбегал. Несколько раз Лёня оказывался совсем рядом, почти хватал его – но опять нет, не поймал. А ведь мама, уходя, ясно сказала, что коляску оставлять нельзя! Ни на минуту. Всегда так говорит. И если выйдет из подъезда, а возле Яшки никого... Лёня вернулся за коляской и стал продвигаться вместе с ней. С одной стороны, конечно, неудобно ловить кого-то, везя с собой ещё и этот «луноход», но с другой – Лёня катил его медленно-медленно, катил – а заодно и прятался за ним. Котёнок «лунохода» не боялся, смотрел как завороженный (похоже, его заинтересовали блестящие «висюльки» по бокам). Правда, стоило Лёне выскочить, предпринимая очередную попытку поимки – и все труды напрасны, и всё по новой... Так они – короткими «передвижками» – и оказались за домом.

Но тут (не потому ли, что ветра за домом не было?) котёнок совсем развеселился, распрыгался, – и гоняться за ним со спящим Яшкой стало просто невозможно. Лёня решил: ещё один рывок (который, увы, потребует оставить коляску), и котейка будет либо пойман, либо оставлен в покое.

Котейка рванул обратно во двор.

Лёня, соответственно, за ним.

Но, оказалось, не во двор, а за двор, за гаражи, за курятник...

Лёня всё-таки его перехитрил – обогнал и погнал снова во двор.

Но уже во дворе, под домом, котёнок перехитрил Лёню: забился между решётками подвала. Пришлось его оттуда буквально выковыривать! Котёнок начал истошно вопить.

Из магазина возвращалась баба Катя.

– Ты что это делаешь? Кошку обижаешь? – спросила она, хотя не любила во что-либо вмешиваться в отсутствие бабы Веры Кармановой. Совсем ничего не сказать было просто невозможно – её путь пролегал мимо, а котёнок, поначалу ещё как-то перемежавший своё «мяу» с угрожающим урчанием, перешёл на чистое «мяу». На «мяяяяяяяуу!!!», точнее.

Тут-то Лёня и вспомнил – про то, что он тут делает.

Он кинулся за дом. Коляски не было...

– А вы не видели коляску?! – крикнул он заходившей в подъезд бабе Кате.

Потом подошла баба Вера Карманова, потом – баба Тася...

Всё это Ксюша выслушала не проронив ни звука. Неужели Яшку украли?!

Яшке было семь месяцев. Он был толстый – «толстый и красивый», как сказала бы бабушка...

– И что ты теперь будешь делать? А ты позвони своей маме! А куда она ушла?

– Туда, – махнул рукой Лёня. – У меня мобилы нету...

– «Мобилы»... – передразнила Ксюша. Ей это слово не нравилось, оно «могилу» напоминало. – А где твоя мобила?

– Дома...

– Молодец... Всё у тебя как-то...! – Ксюша не договорила. И её, и Лыскина внимание приковала выходящая из магазина новая соседка, – и, надо сказать, она этого внимания заслуживала!

Она не выходила, она выбиралась. Руки её были заняты объёмными цветными пакетами. Не очень тяжёлыми, судя по тому, как она их несла, – но очень объёмными. И по три в каждой руке!

– Что это она тащит? – спросила, вглядываясь, Ксюша.

– Памперсы...

Сказать, что соседка и без этих памперсов была колоритной, – ничего не сказать. Третья неделя, как она сюда (в вихляевскую пятиэтажку, в Ксюшин подъезд) переехала, а её и рассмотреть-то как следует не успели. Не поняли, кто она, что она. И это при том, что вихляевские бабушки день и ночь, как говорится, бдят! Баба Ава рассказывала, что едва успела приехать, буквально на следующий день, о себе услышала: учёная, видно, шибко...

Новая соседка тоже была шибко, но вот шибко что?..

Ксюше она напоминала трубочиста из книжки: коротышка, лохматушка, да ещё и этот грязный фартук болтается (почему-то она и на улицу в нём выходила, но ни разу ещё Ксюша не видела, чтобы он был завязан, болтается и всё). Шибко странная. А однажды, в подъезде, Ксюше показалось, что морщины на тёмном, землистом лице соседки – какие-то цветные... Да, шибко странная. А тут ещё эти памперсы... Ну нет у неё младенцев! Одна она приехала. Да и какие младенцы – ей лет полсотни наверно! Может, больше...

Соседка ковыляла мимо Ксюши и Лыскина, и Ксюша глянула ей в глаза...

Глаза у «трубочистки» были чёрные. Как две ягоды. И как-то сразу стало ясно, что это нужные ягоды. Что соседка что-то знает.

Один из пакетов она таки выронила.

Ксюшино «ягодное наваждение» слетело, но она решила, что всё поняла.

– Вам помочь? – на всякий случай спросила Ксюша. Обычно соседка не отвечала – во всяком случае на Ксюшины приветствия...

Так и есть, не ответила. Сама подняла пакет и поковыляла дальше.

– У Яшки такие же памперсы... – Похоже, Лыскин собирался зареветь.

– Давай так, – предложила Ксюша самым деловым тоном, на какой только была способна (она решила, что это даст Лыскину понять: дело делается, унывать рано). – Ты ещё раз как следуешь ищешь – хотя бы до аптеки... ну и в ту сторону, за школу, – а я с этой поговорю, – кивнула она вслед соседке.

– Зачем с этой? – не понял Лыскин.

– Надо. Спрошу кое-что...

– А потом?

– А потом мы найдём твоего Яшку.

– Да? – «дакнул» Лыскин совсем как сама Ксюша.

– Да, – пообещала Ксюша. А что ей ещё оставалось?

4.

Лёня отправился в сторону школы. В «аптечной» стороне жил Дамир, а если это он забрал Яшку, всё равно отдаст только маме – как в прошлый раз. А Лёне разве что по башке даст – как в прошлый же раз. Лёню он просто ненавидел...

Лёня жил с мамой, Лёня, как и Яшка, был «сыной» («сына, иди сюда», «сына, давай помогай»), а Дамир был ошибкой. Конечно, мама не говорила ему «ошибка, иди сюда», но в том-то и дело, что она, в общем-то, ничего ему не говорила. Дамир жил отдельно. Считалось, что он живёт отцом, но отца просто не бывало дома. Днями, неделями...

Этой осенью Дамир не вышел на занятия. Двенадцатое октября, а он ни разу там не появлялся!

В прошлом году он сломал однокласснице руку, и его в срочном порядке перевели в другую школу. Но другая школа была не на Вихляевке и даже не на Девятке. Дальше, в Уткинском. Туда – только на машине (автобусы начинали ходить в 9.15, на целый час позже, чем начинались занятия). Отец обещал возить, но не возил. Дамир сидел дома, в чёрном двухэтажном бараке. Когда надоедало, гулял, закидывал камнями кошек и собак...

Как-то, слоняясь по рынку, он наткнулся на коляску с Яшкой. Коляска стояла возле обувного павильончика. Дамир её увёз. Мама чуть в полицию не обратилась, но торговавшие на улице женщины хорошо запомнили «нерусского такого мальчика»...

Лёня бежал, а мама просто очень быстро шла и сильно отстала.

Пустая коляска стояла около барака. Лёня чудом отыскал Дамирову дверь (однажды он приходил сюда с мамой), постучался. Дамир открыл – и сразу треснул Лёню по голове. Да так, что у того искры из глаз посыпались.

– Яшшку... – прошипел Лёня. Хотел потребовать Яшку обратно, но только и получилось это шипение... Он одного боялся – чтобы «искры» не стали слезами. Не хватало ещё рыдать перед Дамиром. Хотя... Дамир бы этого и не увидел. Он хлопнул дверью и больше не открывал, пока не пришла мама. Маме он, собственно, тоже не открывал. Она стучалась, дёргала ручку так, что чуть её не оторвала, колотила в дверь (ладонями почему-то), угрожала, плакала, но Дамир открыл только после того, как она затихла. И она, и Лёня, – они притаились. Сидели на корточках и не издавали ни звука. Наконец, дверь потихоньку открылась и показалась Дамирова голова... Мама схватила Дамира – за голову, за шею, за плечи, за шкирку, – «Ах ты!..». Она трясла его как коврик, а он как будто и не сопротивлялся, – пока не увидел Лёню с Яшкой на руках.

– Положь, урод... – прорычал он так, что мама перестала его трясти (правда, не отпустила, так и держала за шкирку).

Лёня замер – просто застыл с Яшкой на руках. Яшка захныкал.

Дамир вырвался, подскочил к Лёне, выхватил у него Яшку, покрутился на месте, как будто не зная, куда его девать, – и вдруг... отдал маме.

– Это он ревнует, – сказала мама, когда они возвращались.

– Яшка-то тут при чём!

– Ну как... – повела плечом мама. – Все при чём. – Плечи у неё были широкие, а голова маленькая. До рождения Яшки она это «скрадывала» – делала пышные причёски, а теперь всё время было некогда, причёсок не было, только тонюсенький хвостик и чёлка на глазах. Когда она наклонялась к Яшке, чёлку рукой придерживала, но иногда Яшке удавалось её поймать. Чёлка была засаленной... – А кто это у нас опять плакать собрался? Кто это у нас такой маленький, такой миленький?

Такой миленький пытался выбраться из коляски. У него не получалось, он упирался головой в «купол», часто-часто мигал светло-голубыми глазками и забавно морщился...

Лёне казалось, что Дамир утащил Яшку не только из ревности (из ревности, конечно, тоже, это-то Лёня хорошо понимал, он и сам ревновал – немножко...). Но ещё... ещё ведь Яшка – это богатство. Он ведь действительно милый, действительно забавный, действительно интересный!.. Конечно, он обыкновенный ребёнок, но... что такое «обыкновенный»? Играть с ним можно в самые необыкновенные игры. Лёня, например, играл в пчелу – долго жужжал, вернее зуззал, говорил «зззззз...», а потом легонько щипал Яшку за ручку или ножку, и Яшка начинал заливисто смеяться и дрыгать – и ручками и ножками. Говорил Яшка на самом что ни на есть необыкновенном языке, какими-то «гуа» и «гау», фырками, еньками и лёпками. Ел необыкновенно (ложку не признавал, только руками). Спал необыкновенно (часто сидя засыпал, а когда его укладывали, опять садился). Ходил необыкновенно – на четырёх!.. Лёня был уверен, что «обыкновенный ребёнок» – просто слова. Мама почему-то особенно настойчиво их повторяла, когда на спящего в коляске Лёньку пытались посмотреть...

В общем, Дамир, конечно, не Лёня, он «зуззать» не будет, но не слепой же он и не глухой, чтобы не видеть и не слышать, что Яшка – НЕ обыкновенный. Интересный. Ценный. А Дамир любил всё интересное, необыкновенное, ценное. У него была какая-то тяга, слабость ко всему необычному, ко всякого рода «богатству». Необычно красивому, необычно забавному, – про такое он говорил: шик!

В основном, правда, его «шики» мелкие какие-то были. Не по размеру мелкие, а просто... мусорные. Один из них он, например, в канаве обнаружил: сиденье от машины, обитое изумрудно-зелёным «крокодиловым» кожзамом. Дамир притащил кресло под барак, ободрал «крокодила», как следует вымыл и спрятал в тумбочку. Правда, зря старался, тот скоро испортился – оказывается, сначала надо было его как следует высушить.

Другой «шик» он нашёл прямо под чьим-то забором – камень в виде стрелы. Тяжеленный, надо сказать, булыжник. Дамир так и не смог затащить его на свой второй этаж, оставил под крыльцом.

Были у Дамира совершенно прозрачные наушники с никуда не подходящей вилкой, красно-фиолетовый кристалл неизвестно чего, модель Кремля с отломанными шпилями всех двадцати башен – и даже просто кора. Кусок древесной коры, а на коре – ярко-красный мох. И запах у этого моха – какой-то «железный», особенно если немного потереть...

Но было у него и «немусорное», живое богатство – почти своя собака. Почти – потому что неизвестно толком чья. Может быть, и ничья. Приблудилась. А Дамир не стал закидывать её камнями, наоборот – прикормил. У собаки не было носа. Вернее, не было той его части, которую иногда называют «пуговкой». Чёрной кожаной площадочки. Куда она делась? Откусили? Смотреть было неприятно. Неприятно и жаль, хотя в остальном – собака как собака. Никаких признаков беспокойства. Нюхала этой своей «откушенностью», как другие собаки своей «пуговкой»... Поселилась собака под крыльцом, Дамир звал её Дуля. Дамиров усатый сосед начал было называть её «Дуня».

– Сам ты Дуня. Глухарь... – сплюнул Дамир.

– Понял, понял, – сразу же согласился сосед, хотя ничего он не понял. Кроме того, что с Дамиром связываться не надо. Вообще-то он это понял в очередной сто первый раз. Первый-то был семь лет назад, сразу как Дамир здесь поселился. Дамиру было четыре года. Начал карапуз с того, что пнул соседскую дверь. Сосед был дома – и открыл. Дамир пнул и соседа. Молча. Но дядя Володя, тем не менее, всё «понял, понял». С тех пор как видел Дамира, так понимал. Да и все Дамировы соседи понимали. Правда, у Дамира их было немного. На втором этаже четыре из восьми квартир пустовали. На первом – жили во всех, но первый этаж со вторым не общался, соседями они друг друга не считали, неизвестно было (по крайней мере, Дамиру), что же они не поделили, но невзлюбили друг друга – самым серьёзным образом. Кто-то «первоэтажный» даже пытался прогнать Дулю. Дамир этого не видел, а только слышал, в окно – «пшла, пшла отсюдова». Чей голос – не узнал. Подбежал к окну – никого не видно, только Дуля стоит в недоумении...