Текст книги "Клоха (СИ)"

Автор книги: Елена Зайцева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 21 страниц)

Руки – сухие коротенькие крюки, ноги – такие же. Немногим лучше туловище. Всё ссыхается, худеет, уменьшается, и только голова... Да, только голова. Она растёт. А ЧТО, ЕСЛИ ДЕЛО В НЕЙ?

Бердников не помнит, как унесли манку, как вернулись Дымко и Мокрицын. Он задремал, и ему снились какие-то нелепицы – манный торт в виде шара, такой большой, что для него никак не могли подобрать коробку; обмазанные желчью белоснежные тарелки, по которым сама собой ходила кисточка; зелёный рассвет, – или это был закат, Николай Алексеевич не успел разобрать. Его разбудили.

– Бердников, Эн А, – пропела Геля, – к вам пришли.

– Кто?.. – Голос у Николая Алексеевича периодически пропадал, вот и сейчас его не было, одно бухтение, какое-то «хто», а не «кто» получилось.

– «Хто» да «хто», – усмехнулся дед Дымко. – Ты, Лексеич, не капризничай. Кому надо, тот и пришёл. Детки вон пришли – смотри-ка... – Дымко махнул головой в сторону двери.

– Ну да. Дети, – немного удивлённо подтвердила Геля. До сих пор к Бердникову приходила только Людмила, и то всего два раза, что-то там по документам на квартиру улаживала.

Николай Алексеевич закрыл глаза и сглотнул. Вернее, попытался. Во рту пересохло, он попросил воды...

Неужели Фаскина не оставила его в покое? Отправить детей сюда! Просто трудно поверить...

Он, как Геля ни протестовала, попробовал пить лежа да ещё и не открывая глаз. Облился. «Ох... подушку жалко, – обеспокоенно заквохтала Геля, – подушки долго сохнут, я же говорила, давайте придержу!..». Дети в дверях стояли так тихо, как будто их там и не было.

Николай Алексеевич лежал в мокром пятне, по-прежнему не открывая глаз. Вид у него был совершенно обессилевший.

– Позвать врача? – Геля спрашивала больше у Дымко с Мокрицыным.

– Зови, дочка, – сказал Мокрицын.

Геля кинулась за врачом.

– А детки как же?..

Оттого, что дед Дымко называл их детками, Николай Алексеевич представил совсем уж карапузов.

– Пусть уходят... – проскрипел он.

– Но мы только... – наконец, подала голос «детка».

– Пусть уходят.

– Злыдень ты, Лексеич! Не придут к тебе больше.

Бердников молчал.

– До свидания! – всё тот же звонкий девичий голос. – Но мы ведь вообще-то... только спросить.

– А вы у меня, у меня спрашивайте! – не унимался Дымко. Его успокоил дежурный врач. Он же и «деток» выгнал. Измерил Бердникову давление (нормальное), попросил поднять руки (хорошо). Спросил Гелю, почему она до сих пор не перевернула мокрую подушку. «Может быть, вы думаете, это комфортно – когда голова лежит на мокром?».

– Да, я сейчас... – принялась за дело Геля. Но комфортнее Николаю Алексеевичу не стало. «Когда голова лежит на мокром...» – пугающим эхом отдалось у него в ушах.

10.

Ксюша и Антон уныло спускались по лестнице. Особенно радоваться было нечему. Зря они приехали на первом рейсовом автобусе, зря Ксюша насочиняла бабушке про субботник, а Антон оставил своего любимца на попечение отчима. Поговорить с Бердниковым не удалось.

Антон бы вообще в этом всём не участвовал, но положение было критическим: почти неделю Даниил не выходил из дома. Он был посажен под домашний арест своей мамой-Узлюкой, – наконец-то она хоть как-то оправдывала своё странное прозвище. Антону оно никогда не казалось справедливым – Данилова мама была улыбчивой, общительной. Может быть, правда, слишком общительной. Любила пожаловаться. Ну и что? У каждого свои недостатки... Но домашний арест – это, конечно, перебор. Антон как-то даже не думал, что такие вещи могут быть чем-то реальным, считал, что это просто сочетание слов, вроде «льёт как из ведра», а никакого ведра и нет...

Во вторник Даня не появился в школе, на звонки он не отвечал. Хорошего это не предвещало. Всё-таки зря они ходили в тот заброшенный дом...

У Вики они совсем немного посидели (дольше никак не получалось, Джульбарс заинтересовался подвязками на шторах), встретили на выходе Ткачучку и пошли в ту дурацкую развалюху. Никого-ничего там не обнаружили (опять, по словам Вики, не обнаружили), и Даня совсем расстроился. Он ведь все уши прожужжал про какого-то большеголового инопланетянина, а Ткачук кивала и кивала, мол, да-да-да, и она тоже видела, даже знает, как он называется (грун). Потом, правда, оказалось, что она только на картинке видела, и всё сразу стало ясно. Ткачук – известная болтушка, с-ног-на-голову-перевертушка... Но с ней-то ясно. А вот с Даней...

– Я одного, Тоха, не пойму. Почему я это – не сфотал!

– И почему?.. – пыхтя, спросил Антон. Он пытался не дать улечься Джульбарсу – у того была ещё одна милейшая привычка: улечься прямо на дороге, чтобы почиститься.

– Ты не слушаешь. Я же говорю: не знаю почему! Не знаю!

Антон действительно почти не слушал. Джульбарс – овчарка, а не болоночка, и поднимать его... К тому же, надоели эти «фантастические» разговоры. Вячиной они тоже, похоже, не нравились. Она первая и предложила по домам разойтись.

– Под... поддерживаю... – Антону только и оставалось что «под... поддерживать». Теперь уже Джульбарс занялся Антоном – тащил его за штанину. Как будто говорил: хватит, хватит обсуждать всякую ерунду, домой, домой!

Хотя, положа руку на сердце, кое-что и Антон находил странным, настораживающим. Похоже, Даня и Ткачучка говорили о чём-то одном, о чём-то общем. Что бы (и где бы – пусть даже и на картинке) им не увиделось, это были очень схожие видения, схожие головы. И ещё одно. Вернее, один. Лёнька Лыскин, крутящийся, по странному совпадению, около того же дома. Выглядел Лыскин каким-то потерянным. Или... потерявшим? Антон с Джульбарсом внутрь не заходил, остался (благо ветер почти стих) на улице и таким образом получил возможность понаблюдать за Лыскиным дальше. Это оказалось довольно любопытно. Лыскин, поняв, куда ребята направились, как-то несообразно происходящему округлил глаза. И даже как будто замер, ожидая, что будет...

– Собака на тебя реагирует... – вполголоса сказал Антон. Слишком настойчиво прогонять его было бы уже слишком, – да и откуда прогонять? С улицы? Тем более, что собака хоть и реагировала, но на что – понять было трудно. Жулик просто поскуливал – как-то сразу во все стороны. Но чаще всего – в сторону именно этого заброшенного дома. И это уже третья настораживающая странность...

Искатели вернулись быстро (так быстро, что Антону, помнится, подумалось: кто же так ищет? заглянули и вышли). То, что они возвращаются ни с чем, было ясно и без слов, только Ткачучка не унывала.

– Я знаете что подумала... Ты, – бесцеремонно ткнула она пальцем в Даню, – видел груна, когда тебе нужна была помощь, да?

– Да.

– А теперь не нужна – и не видишь!

– Да. И что?

– Да нет, ничего... Или что-то. Не знаю...

– Думаешь, дело в помощи?.. А-а, sos, помогите! – закричал Даниил.

Лыскин (а он стоял в некотором удалении и вряд ли мог слышать, о чём они говорят) испуганно захлопал глазами.

– Людей пугаешь, – шикнула Вика.

– А, может, людям пора испугаться? Может, отсюда выкатилась гигантская голова и катается теперь по всей Вихляевке!

– Может, – пожала плечами Вика. – Но ты говорил, что не выкатится, что она большая слишком. – Вике больше нравилось, когда Даня был спокойным. Его улыбка. А когда он нервничал, его лицо становилось каким-то несимметричным. Может, из-за этих кривых зубов, а может, и не из-за них...

Вика предложила «по домам», Антон «под... поддержал», а Даня, усмехнувшись, сказал:

– Точно. Пойду Мамкина пугать.

– Ты что, маме это хочешь рассказать? – обалдела Ткачучка.

– Конечно. А если это ваш грун опасен? – Шабалин впал в ту фазу плохого настроения, когда позволяется всех во всём обвинять, всем раздражаться, всем недовольничать. Ксюша это поняла и мирно ответила:

– Вряд ли.

– ...Допустим, он опасен, – продолжал Даниил, – а у Мамкина послезавтра отпуск кончается. Пойдёт по темноте на работу – и... – Шабалин клацнул зубами так, что зубы стало жалко...

Вот в таком настрое он и вернулся домой, где и был «арестован».

...Во вторник, сразу после школы, Антон отправился к Дане.

Антон постучался в калитку. Залился лаем Хиля (Хейердал; это Даниил так его назвал). Никто не выходил.

Антон постучался сильнее. Хиля просто из себя выходил. Наконец, хлопнула дверь. Но калитку открыл не Даня, а его мама.

– А где Даня? Здравствуйте...

– Спит, – улыбнулась она. – Ночью не спал, а сейчас спит. Ты только представь себе, Антоша... – и мама, с обычной своей полуулыбкой, стала жаловаться. С Даней что-то не то, он что-то там где-то видел, он настаивает, вредничает, огрызается. Очень нервный, сам не свой. Аппетита нет. Аллергии нет – куда-то пропали все до единого её проявления! Уж не принял ли он какой препарат? В тайне от неё? Столько вредного выпускается, столько непроверенного!

Антону казалось, что мама будет говорить ещё долго, но на этом она перестала – и улыбаться, и жаловаться. Голос и выражение лица у неё стали на удивление твёрдыми. И она сообщила, что отправляет Даниила к отцу.

– Как? Но ведь...

– Вот так. Будет жить у отца, в Краснорецке. Там поликлиники хорошие. Отец, в конце концов, врач.

– Он окулист, Даня говорил...

– Вот именно. Окулист. Может быть, он в состоянии сделать так, чтобы Дане что попало не виделось.

И она открыла калитку, выпуская – выпроваживая – Антона.

– Вера Ивановна! Я это... дозвониться до него не могу! – крикнул Антон уже из-за калитки. Ему ответил только Хиля...

А через пару дней Ткачучка сказала, что собирается ехать в Уткинское, «спросить про груна». Антон решил, что поедет с ней.

– Может, и Вика?.. – обрадовалась Ткачучка.

Но Вика отнеслась к этому предложению равнодушно. Она как будто и вовсе позабыла обо всей этой истории.

– Вы прямо как дети, – хмыкнула она.

– Я всё на диктофон запишу, – пояснил Антон. – Просто не хочу, чтобы Даньку к отцу отправляли.

– А я... – начала Ткачучка, но Вика её оборвала:

– В Уткинском нет санатория, – сказала она.

– Нет? – удивился Антон.

– Совсем-совсем? – «удивилась» и Ткачучка. Она уже знала, совсем или не совсем, у бабы Авы спросила.

– Есть интернат для стариков и инвалидов, – просветила их Вика. – Дядька Митька там девятого мая ветеранов поздравлял...

– Кто-кто?

– Так, никто. Мамин брат... – Вика чуть не добавила – «Братец клоун», так мама его иногда называла. Хорошо, что не добавила, всё-таки Митя этого не заслуживает... Ещё мама «авантюристом» его называет и «слишком импульсивным». И это тоже несправедливо. Он, конечно, не идеальный, но хороший. И единственный из всех родственников, позвонивший ей, а не маме, чтобы извиниться, что всё так получилось – не получилось – с днём рождения...

В общем, Вика никуда не поехала, да и Ткачучка с Антоном, получается, напрасно скатались.

– Вот тебе и Бердников, – заключил Антон.

Ткачучка вздохнула.

– Да уж. Даже смотреть на нас не стал... Странный он, да?

– Просто ему не до нас. Болеет. Да и вообще – думаешь, он сильно счастлив, что здесь оказался?

– Мы-то в этом не виноваты...

Антон помолчал. Мимо них проходил (они пропустили его, прижавшись к стене) низенький сгорбленный старичок с совершенно белыми, седыми волосами.

– Если бы у меня были хоть какие-нибудь способности, я бы понял заранее, что делать тут нечего, – наконец, сказал Антон.

– Как будто я бы этого не хотела!.. Но если не получается?

– Плохо... Пошли быстрее, на тот же автобус успеем. Если повезёт...

– Ты ещё скажи, мне надо предвидеть, повезёт или нет, – фыркнула Ксюша. Всё-таки обидно: видеть то, сё, пятое, десятое, но только не то, что тебе нужно!

Они вышли из интерната, и сразу стало легче. Светло, как-то по особенному свободно.

– Жёлуди... – заметил Антон. Поднял парочку – и тут же бросил.

Ксюша вопросительно на него посмотрела.

– Хотел Жулику взять. Но из таких мест и брать ничего не надо... Надеюсь, я никогда сюда не попаду.

– Да ты не доживёшь до старости! Ой...

– И сколько я проживу?

– Ты не бойся, – засуетилась Ксюша. – Не до старости, но ещё долго. Очень, очень долго...

– Очень-очень долго – это и есть до старости. Дурачина ты, Ткачук. Знаешь, чего тебе не хватает? Дисциплины. Внутренней.

– Это как?

– Если по порядку, то... – и Антон рассказал, как это. Что способностями надо управлять, вести их – как машину. А не наоборот, за машиной бежать...

Ксюша слушала-слушала и чуть не спросила: что ж ты своему Жулику про дисциплину не расскажешь? Но нет, не спросила. При чём тут Жулик?

На автобус они успели. Ехали молча.

11.

Денёк выдался солнечным. Митя сидел у себя на балконе, на неработающем уже лет сто холодильнике, рядом со стопкой книг (пожалуй, трудно найти более разношёрстную библиотечку: «Мой первый миллион», «Ребёнок Розмари», «Цитируем классиков»...). Спиной он прислонился к тёплой стене, а ногами упёрся в перила. Четвёртый этаж. Его замечали практически все прохожие. Одна девочка даже пальцем показала, и мама её одёрнула:

– Дядя взрослый. Где хочет, там и сидит!

– Вот именно, – негромко подтвердил Митя. Но, кажется, девочка услышала и ещё долго оглядывалась.

На самом деле Митя не так уж и хотел сидеть на холодильнике, привлекая всеобщее внимание. Он мог бы и под. Но солнце прогрело стену здесь, а не там, а Мите ох как не надо бы прислоняться к холодному. Опять у него разболелась спина. Только что он отказался от заказа, не поехал поздравлять с днём рождения семилетнего мальчика (хороший заказ: возраст, когда мальчик точно уже не испугается и в то же время не осмелеет настолько, чтобы начать дерзить). Если дела пойдут так и дальше, клоун Митя может и вовсе без работы остаться, и это совсем уже никуда не годится. На что он будет водить в кино, кафе и клубы свою прекрасную Гулёну?

Гулёна – девушка Мити. Её зовут Айгуль. Как сама она любит растолковывать, «Айгуль» значит «лунный цветок». Митя на это её истолкование сразу же рассмеялся и сказал:

– Ты не лунный цветок, ты – солнечная ванна!

Айгуль неуверенно улыбнулась. Она не решила, считать это комплиментом или не считать.

Волосы и глаза у Айгуль были чёрные, кожа смуглая, губы пухлые, а фигурка... В общем, настоящая восточная красавица. Принцесса Айгулёна, придумал Митя. А потом и просто Гулёной стал называть. И действительно – Айгуль не любила сидеть дома. Любила места, где можно развлечься, покушать (бывает же у таких тоненьких девушек такой хороший аппетит!), любила иногда и просто прогуляться – просто, по улице, с Митей под ручку, – но, как назло, по дороге им попадались киоски с цветами, холодильники с мороженым, витрины с бижутерией, а то и, не дай-то бог, с ювелиркой! Митя с ужасом представлял, что же будет, останься он без работы, останься он без денег.

А ведь, вероятнее всего, так и будет. Спина давала о себе знать всё чаще, лекарства помогали всё хуже, а побочные эффекты только усиливались. В прошлое воскресенье он не поехал на день рождения племянницы...

– Викинг, прости, – заставил он себя позвонить на следующий день. – Аллоу, ты меня слышишь?

– Я не викинг. – (Голос обиженный. Наверняка надула губы. Чем-то Вика напоминает Айгуль. Может, не всегда, но временами – точно. А может, все красавицы похожи?..).

– Ну хорошо, не Викинг. Ты же знаешь, я терпеть не могу извиняться.

– А ты не делай так, чтобы извиняться. Ты бы мог приехать сам, без тёти Нади!

– Мог бы. Если бы чувствовал себя получше.

– Что, опять спина?

– Она самая.

– Выпей таблетку.

– Я выпил.

– И?..

– И ничего. Да ещё и голова заболела...

– Ой, только не голова! Хватит про голову, – взмолилась Вика.

– Почему? Пуркуа, как говорят французы.

– Сегодня я про неё уже наслушалась!

И Вика рассказала какую-то странную историю. Про большую голову в нежилом доме.

– Таких не бывает, – сказал Митя. – Ну, ну – и что дальше?

– Да ничего... Не знаю. Шабалин говорит, она его вылечила...

Тогда разговор опять повернул к извинениям, дням рождениям, а теперь... С холодильника слазить не хотелось, но пришлось: телефон был в комнате...

– Викинг, я сейчас приеду.

– Сейчас? Сейчас, наверно, автобусов нет...

– А я на такси.

– Дорого. – Но голос у Вики повеселел.

– Дык... Здоровье дороже!

– Здоровье? – удивилась Вика.

12.

– Мама, я хочу пить!

Дарина хотела пить с самого Краснорецка. Тот сок, что они взяли в дорогу, она выдула ещё на автовокзале и потом всю дорогу капризничала. Мама пыталась купить что-нибудь на одной из остановок, но на первой киоск был закрыт, на второй соков не было, только ядовитого цвета напитки. На третьей, слава богу, они вышли (так спешили, что даже сумочку оставили, благо деньги не в ней, а в чёрной, походной). Есть и киоск, и соки, и мама уже расплачивается, но Дарина хнычет, ничего слушать не хочет, личико красное...

– Опять температура... – говорит мама, на секунду приложив ладонь ко лбу девочки. Мамина рука – такая белая на фоне раскрасневшегося личика...

Мама берёт Дарину на руки и на всякий случай спрашивает у киоскёрши:

– Парк у вас – в той стороне?

Та понимающе кивает. Это не первый ребёнок, которого везут в Вихляевский парк в таком вот совершенно не подходящем для прогулок и отдыха состоянии. Говорят, парк помогает. Как? Кто его знает. Может, дело и не в парке. А в самой, к примеру, Вихляевке. Воздух тут хороший. Или какое-то особое место. Есть ведь на поверхности Земли плохие и хорошие места. В плохих люди болеют, в хороших – излечиваются...

– А вы не спешите, – посоветовала киоскёрша, – он с десяти. И тут близко. Совсем недалеко, в принципе...

Но одно дело «в принципе», а другое – на самом деле. Да ещё и с хнычущей, горячей Даринкой на руках...

Они подошли, когда симпатичный рыжий паренёк отпирал ворота. У его ног стоял саквояж. Паренёк посмотрел на Дарину так, как будто хотел что-то сказать, но она подняла голову (с полдороги она держала её у мамы на плече) и заявила «мама, я туда!», указывая пальчиком на резной теремок с разноцветной вывеской «УГАДАЙ-КА!». Голосок у неё стал пободрее.

– Можно? – спросила мама у паренька, уже отпуская Дарину.