Текст книги "Клоха (СИ)"

Автор книги: Елена Зайцева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 21 страниц)

Теперь Ксюше было понятно, почему ей так не хотелось ничего смотреть. Как чувствовала! Да это не просто «скучно», это... кошмар какой-то!

Ксюша добралась до маленькой одинокой картонки в углу. Кажется – уф! – последней.

Мало того, что она одна и в углу, так ещё и повёрнута к стене! Прямо как наказана. Ксюша перевернула...

Она смотрела и смотрела – и не могла понять. Бушующая зелень, покосившийся фонарь, заросшая скамейка, а около скамейки... голова. Громадная жёлтая голова. И всё это было ярким, живым, – торопливо, как бы на бегу намалёванным, но живым тем более. Было совершенно ясно, что эта голова не из чьей-то головы, не чья-то фантазия.

– Кто это?

Гарифовна не отреагировала. Она тоже перебирала, пересматривала что-то, только в другом углу.

Ксюша, не отрываясь от головы (как будто боялась, что она укатится!), дотянулась до табуретки, подвинула и села.

Так...

Глазки чем-то на крабовые похожи – как будто на стебельках.

Рот – круглое нечто...

Господи, а огромная-то она какая, голова эта! Если вот скамейка, а вот...

Так кто же это существо? Совершенно невозможное...

Но Ксюше оно нравилось. Понравилось сразу – и нравилось всё больше. Даже этот желтушный цвет. Даже эти бугры (наверно, это нос, наверно, это ухо...). Нравилось всё – кроме одного. Кроме запаха. Это был запах... арбуза.

И почему Ксюша решила, что пахнет не в комнате? В комнате, конечно, тоже не было никаких арбузов, и всё-таки это было бы разумнее – разумнее предположить, что тут, а не там. Разумнее, чем... чем нюхать картину!

Ксюша понюхала. Соседка глянула на неё изумлённо, но ничего не сказала, не спросила...

И это хорошо. Ксюша всё равно не смогла бы объяснить то, что она поняла. То, что она учуяла.

Пахла даже не картина. Не рамка, не холст. Арбузом пахла голова. Пахло существо...

И этот арбузный запах был каким-то... грустным. Очень грустным. Бесповоротно, безвозвратно. Собственно, поэтому он и не нравился, не мог нравиться. Он настораживал. Или даже пугал...

Гарифовна кашлянула.

– Какая большая голова... – отозвалась Ксюша. – Вы её придумали? – (Разумеется, нет! Ксюша точно знала, что нет.)

– Это не моя работа, – прохладно сказала художница. Даже голос не повысила, негромко сказала.

– А чья?

– Моего учителя. – (Совсем уже тихо.)

Ксюша замолчала. Она вспомнила свою странную песенку – про голову, которая «такова»...

– Хочешь чаю? – снова предложила Гарифовна. Теперь она повысила голос, и интонация получилась точь-в-точь как в первый раз. «Как заведённая...». Нет, Гарифовна ей не нравилась. Как ни странно! Голова – да, а Гарифовна – нет. Ксюше подумалось почему-то, что её такая странная соседка – на самом-то деле никакая не странная. Она – как её картины. Гладкая и скучная. А то, что она так странно, очень странно выглядит – это она так... прихорашивается. Некрасивые наряжаются в красивое, а нестранные – в странное. Не все, конечно. Некоторые...

– А где ваш учитель сейчас?

– А?

Гарифовне явно не хотелось поддерживать этот разговор. А Ксюше явно не хотелось чаю! Хотелось что-нибудь узнать. Она, конечно, понимала, что сейчас это будет уже настырность, но... иногда лучше быть настырным, чем что-то упустить!

– Где ваш учитель сейчас?

Гарифовна вздохнула.

Ксюша ждала.

Гарифовна молчала.

А Ксюша всё равно ждала!

И Ксюша победила.

– Он в Уткинском живёт.

– А как его зовут?

Соседка молчит. Ксюша повторяет.

– Как его зовут?

– Бердников, – наконец, выдаёт она.

– Вы почему-то не хотите об этом говорить, да?

Гарифовна хмурится.

– Ему за восемьдесят уже...

– Ну и что?.. Это же хорошо! Ну, я имею в виду, хорошо жить долго...

– Да. Хорошо, – совсем уж мрачно соглашается соседка. – В Уткинском санатории...

– Санатории?

Опять молчание. Только какое-то шебуршание из зала (скорее всего, Муся признаки жизни подаёт).

– Я, наверно, пойду, – встаёт Ксюша. – Мне правда пора...

– Это существо он называл «грун», – вдруг говорит Гарифовна.

– Грун? – буквально подпрыгивает Ксюша. – А что он ещё говорил? А где он его видел? А...

– Больше я ничего не знаю, – произносит Гарифовна таким тоном, что ясно: если и знает, то точно не скажет. – Вот уж не пойму... – добавляет она, немного помолчав.

– Чего не поймёте?

– Чем оно тебя так заинтересовало.

– Я и сама не пойму, – говорит Ксюша (говорит чистую правду). – Может, потом... Потом поймётся! – И она направляется к выходу.

Проходя Мусю, конечно чешет её за ухом. Мусина голова кажется ей маленькой, неправильно маленькой!

– Муся, ты... мелкая!

– А я больших собак никогда не любила, – с какой-то даже гордостью объясняет соседка.

– Не любили?.. Ну и зря!

Прежде чем чуть ли не кубарем скатиться к себе на этаж, Ксюша выглянула в окно. Под подъездом стояла Лёнина мама с Яшкой в коляске. К ним во весь опор мчался Лёня (он был уже у гаражей). «Я же говорила: никто и не терялся!».

Ксюша толкнула дверь – на всякий случай, вдруг бабушка уже вернулась с этой «опохальной рапродажи» (с распродажи тканей, – а реклама обещала и «опахала»)...

Нет, закрыто.

Ксюша отперла дверь и, кинув сумку прямо на обувь (сколько раз баба Ава говорила, что обувь от этого портится!), подскочила к клетке с Крысей.

Крыся встала на задние лапки и заинтересованно задвигала усиками.

– Ага-а! Кто-то хочет есть! – Ксюша зачерпнула из миски на журнальном столе маленьких белых сухариков. – На... Только щёки не набивай, ты же не хомяк... Не спеши, говорю. Когда торопишься, съедаешь больше, чем надо. Раздуваешься как шарик. Вот раздуешься как шар и... И будешь как та голова! Вот это голова так голова!..

Но Крыся не разделяла Ксюшиных восторгов, она отвернулась – и грызла, грызла, грызла...

Ксюша уселась в кресло и, зачерпнув ещё сухарей, тоже стала грызть...

Было совсем тихо, только и слышалось – хрум, хрум, хрум...

Ксюша встала и походила по залу. Снова села... Но не сиделось!

Нет, надо всё-таки пойти к Вике. Конечно, поздновато, прошёл не часик, а куда больше. Но, в конце концов, не наругают же её за опоздание. А день рождения – как раз то, что нужно. Ей страшно хотелось кому-нибудь рассказать – про картину, про голову. Откуда же ей было знать, что придётся, в основном, слушать!

Записка бабе Аве выглядела так: «Бабушка, я на торжестве, приду не скоро!». Почему-то Ксюше вспомнилось, пришло на ум это слово – «торжество». Наверно, слишком роскошное. Для мероприятия, которое и представить-то толком не можешь... Но вспомнилось, понравилось, так и написала. И уж очень хотелось прийти не скоро. Чтобы слушали и слушали, говорила и говорила. Она бы даже перед Викой теряться не стала. И, может быть, Вика оставила бы этот снисходительный тон!.. Но это всё так, заодно. Главное – «грун».

– Грун-грун-грун, ты игрун, говорун и... грызун! – эту и прочие бессмыслицы напевала Ксюша, переодеваясь.

Она нарядилась. Зелёные колготки поменяла на малиновые, чёрный сарафан – на жёлтый. Будь бабушка дома, эта гамма вряд ли бы изменилась. Бабушке нравилось, когда вот так, «яркенько». А Ксюше казалось, что так она значительней. Значительней – потому что заметней...

За подарком заходить не стала. Перехотела. Разве не глупо хватать впопыхах что-нибудь ненужное? Зачем? Когда есть нужное. Это, конечно, в духе «Лучший мой подарочек – это я!», ну а чем, собственно, плох этот дух? Ксюша подарит свою новость. Даже, пожалуй, тайну. Жаль, конечно, что свою уверенность ей не подарить – уверенность в том, что это существо существует, а не просто нарисовано, нарисовать-то всё что угодно можно!.. Существует или, во всяком случае, существовало. В тот момент, когда его рисовали... Так всё-таки существует или существоваЛО? Вот так, в прошедшем времени?..

Ксюша остановилась как вкопанная. А ведь действительно – картина могла быть нарисована бог знает в каком году! Гарифовна же сказала: учителю за восемьдесят...

Ответа не было. Ну что ж... Ведь живут люди и без ответов. Да что без ответов, без вопросов даже! Та же Фузеева, например. Такой человек. Дальше своей косой чёлки не видящий. Интересно, будет ли она сегодня у Вики. Хорошо бы нет. В последнее время она как-то... не с Викой. В это последнее время Вика с кем? Одна... Как странно! У Ксюши тоже близких подруг, своего круга, не было, но их не было никогда, и странным ей это не казалось. Она как-то не представляла, что может быть по-другому. Общалась со всеми и всегда – общение виделось ей чем-то вроде сеточки, всегдашней сеточки, накинутой на всех, – тянешь одну ниточку, или другую, задеваешь одну ячейку, другую, третью... Но такие, как Вика, не будут возиться с ниточками и сеточками. В её «породе» действительно было что-то вечное, каменное. Постоянное. Ей нужны подруги, нужен этот самый свой круг. «А сейчас ей одиноко...» – подумала Ксюша. И сама себе, этим своим мыслям удивилась. С такой точки зрения она ещё ни разу на Вику не смотрела...

У Вики она была дважды. Но не в доме, а только во дворе.

Первый раз – в прошлом году, когда Вика болела, а надо было цветок в школу принести. За цветком отправили Ксюшу.

Второй – когда домашних животных на школьный сайт фотографировали. Вика, правда, не хотела своих собак там наблюдать («да они не домашние»), но потом сдалась. Сайтом занималась Елена Геннадьевна, – не злить же её (и так злющую!) из-за каких-то там собак... Подписи к фотографиям (забавные подписи, уж так Елена Геннадьевна задумала) делала Ксюша – её часто просили о чём-то подобном, уж кто-кто, а она легко придумывала. С Геннадьевной (со злющей Геннадьевной!) они ходили по домам и дворам – и щёлкали новеньким «Никоном», гордостью Геннадьевны. Ксюша могла и не ходить, – чтобы подписать, это вовсе не обязательно. Но ей нравилось. Было интересно. Ей и Елена Геннадьевна – по своему, конечно, – нравилась...

Злющей она, в общем-то, и не была. Была строгой. И Ксюша – как раз во время этого их «фотографического» похода – даже поняла, почему. Просто Елена Геннадьевна была нерешительной, очень. Неуверенной, боязливой. А строго отчитывая кого-нибудь, уже нельзя быть неуверенным и боязливым. Ты, можно сказать, автоматически решительный. Вот Геннадьевна и отчитывала, одёргивала, воспитывала кого-нибудь непрерывно... Ксюше было немножко жаль биологичку. Или даже не немножко. И она решила дать ей отдохнуть. Не тем, конечно, что станет идеальной и не даст повода её отчитать (повод не нужен!), а тем, что будет казаться пугливее, – пугливее чем есть, а главное, чем Геннадьевна. Ксюша старалась: она заикалась и блеяла, здороваясь с очередными хозяевами, опасливо глядела на каждый куст, визжала на каждый собачий рык...

– Ты, Ксения, и собак боишься?

– Ага.

– А вот я никогда не боялась. Ты только посмотри на себя, какая ты дикая!

Но Ксюша смотрела на Геннадьевну. И видела, хорошо видела, как ей нравится, хочется это говорить. Пока она это говорит, сама она – НЕ дикая. НЕ боязливая, НЕ неуверенная, НЕ нерешительная... И даже строгой быть не приходится!

Викины собаки были великолепны. Они даже ухоженными выглядели – блестящая шерсть, чистые глазки – хотя Вика и твердила, что они цепные, грязные, никто ими не занимается.

– Значит, – сказала биологичка, – кормите хорошо. Раз такой хороший шерстяной покров...

– Эта чудо-троица – ох неплохо кормится! – прокомментировала Ксюша.

Вика только хмыкнула. Значило это что-то вроде «Да какая мне разница...».

«Суперфотограф» с «мегаподписчиком» уже уходили, когда Вика вспомнила:

– Вы к Завойко зайдите. К Антону.

– А что у него?

– У него собака-идиот. Вы что, не знаете?

Тогда Ксюша увидела «собаку-идиота» впервые.

Елену Геннадьевну Жулик смешил, а у Ксюши осталось от него какое-то странное впечатление. Он был совершенно неуправляемым, был совершенно не на своём месте, но где это самое его место, сказать было нельзя. Ну никаким образом не представлялось такое место...

– Вам надо на улице его держать, – настоятельно рекомендовала биологичка. Она перестала улыбаться, когда Жулик выбил фотоаппарат у неё из рук (тот, слава богу, приземлился на кучу одежды, которую Жулик только что свалил со спинки стула).

– На улице не получится.

– Почему?

– Ну, если по порядку, то... – И Антон рассказал, что обычно вытворяет Джульбарс на улице...

Надо сказать, во время этого рассказа Жулик тоже не терялся и довольно скоро набрал «трюков» на рассказ о том, что он вытворяет дома. В том числе сильно поцарапал Ксюшу. Когти у него были не столько острые, сколько твёрдые, – твёрдые и широченные. Это были не царапины, это были канавы какие-то!

– Да... Как лопатой... – рассматривала Геннадьевна Ксюшину руку, когда кровь остановили перекисью. – Болит?

– Ещё как... – «занюнилась» Ксюша. Ей ведь надо было оставаться боякой. А все бояки – плаксы!

Кроме того и действительно болело. И перекись жгла нешуточно. Ксюша даже обиделась на этого идиота... Вот уж воистину собака-идиот! У него и взгляд-то какой-то... В общем, Ксюша не забыла бы этот взгляд. Жулик как будто немного косил, а когда ему удавалась очередная «шкода», он, казалось, косил ещё сильнее. Искоса любовался на то, что натворил. Он и голову держал как-то боком, как боковые лошадки в тройке, – в общем, не перепутаешь...

И надо же так случиться, что теперь, подходя к Викиному дому, Ксюша наткнулась именно на него. Именно Джульбарс выскочил в открывшуюся калитку. И прямиком – боком, вернее, боком! – понёсся на Ксюшу. Вслед ему, буквально разрываясь, лаяли Викины собаки.

– Нельзя, фу! – заорала Ксюша.

– Джульбарс! – возопил появившийся сразу же за ним Антон.

Жулик промчался мимо, – он только стукнул Ксюшу своим чёрным овчаристым боком, чуть не сбив её с ног.

Спустя мгновение на дереве, сразу за Ксюшей, сидела рыжая кошка, а под деревом заливался лаем Джульбарс. Антон, едва удерживая его за холку, предлагал ему то «заткнуться», то «успокоиться».

– Ткачук? Я думала, ты не придёшь...

Ксюша обернулась. «Думала, что она не придёт», разумеется, Вика. Рядом стоял Шабалин, семиклассник кажется. Какой-то озадаченный... Да все они были какие-то хмурые. Не «деньрожденьческие»...

Да? А я пришла... – Ксюша почувствовала, как на глазах глупеет. Столбенеет. Не знает, что сказать, зато уж не преминёт чего-нибудь ляпнуть!

6.

...Отец продолжал вглядываться.

– Папа, это бесполезно. Все мы видим, что её там нет, – мрачно проговорила Лара. Но двигалась она всё так же легко и светилась всё так же золотисто. Так, как могла только она. Нет – она и её старшая сёстра, Клоха.

Отец, грузно осев на оплывший кусок лежи, всё смотрел и смотрел вниз, на Лутх, ближайший подмир, где только что должна была появиться Клоха. Должна была – но не появилась...

Подмир жил своей обычной жизнью. Туда-сюда сновали лутхи, сталкивались, что-то делили, вступали в пререкания, а нередко и драки, не замечая неяркого лутхианского солнца, как-то неубедительно отражавшегося в тусклых кривых лутхианских окнах.

– Папа, почему такое неэффективное отражение? – спросил Лесс. – Мне тоже очень грустно, но когда я туда смотрю, я всё время думаю об этих...

– Об окнах, – помог отец.

– Да, об окнах.

– Отражение – просто побочный эффект. Функционально это... световые порталы, ворота для света.

– Должно быть, – прошептала Лара, – это страшно. Страшно, когда для света нужны какие-то там ворота... Папа, зачем мы её отпустили?

– Разве мы могли её не отпустить? Она выбрала Путешествие.

– Но ведь мы её семья. Мы должны помогать ей, контролировать её!.. Мы потеряли её! Видишь? Потеряли!

Отец не ответил. Да и что было говорить? Клоха, её путь давно его тревожили. Эти её идеи! Она хотела понять подмир. Узнавала их традиции, изучала язык. И наблюдала, наблюдала, наблюдала... Да это, собственно, и не наблюдение было. Она смотрела. Смотрела вниз. Такими же глазами, как и вокруг!

– Папочка, я уже почти говорю по-лутхиански!

– Не уверен, Кло, что это нужно.

– Но почему?

– Невозможно говорить с теми, кто тебя не воспринимает.

– А вдруг воспримет?

– Не уверен, Кло...

– Нет, папочка, ты как раз уверен! Уверен, что это не нужно. Но почему?..

Такие «почему» выдавала только Клоха. Не Лесс – его низшие миры интересовали самым правильным образом, – механически, оптически... Не задала бы этого глупого (ну, или уж во всяком случае наивного) вопроса и Лара. Подмиры ей были неприятны, Лутх же и вовсе противен. Она подозревала, что он ещё и вреден, что вредно даже фокусироваться, наблюдать, не то что путешествовать. А знания прекрасно получаются и в Познании, совершенней можно стать и безо всякого Лутха!

– Никогда не выберу Путешествие! – мотнула сияющей золотой головой Лара.

– А я выберу, – сказал Лесс. – Она ещё найдётся, Путешествия не опасны.

– Ты говоришь так, потому что мал. Ты не понимаешь... – Лара качнулась и нервно поплавала из стороны в сторону.

– Папа, я не мал, правда? Я понимаю, да?

– Ты мал, – сказал отец. И задумчиво добавил: «Все мы малы перед бесконечными мирами...».

Лесс обиженно зарылся лицом в лежу. Он, его голова светилась не золотом, а серебром. Огромный серебристый шар на фоне чёрной, чернеющей лежи... Груны начинали золотиться взрослея. Лесс был так мал, что ещё и не начал.

– Ты не понимаешь, – продолжала Лара. – Что мы скажем маме? Что Клоха пропала, отправившись в неопасное, – она покосилась на Лесса, – Путешествие?.. Зачем туда вообще отправляться, когда и так всё видно? Да и на что там смотреть? Вот... вот что они там делают?

Преодолевая отвращение, Лара сфокусировалась на ближайшей лутхианской троице.

Троица только что обнаружила увесистую лапу крупного лутхианского зверя. Двое лутхов не собирались делиться не только с третьим, но и друг с другом, тут же, по всей видимости, друг другу об этом сообщили и принялись избавляться от третьего. Третий дрался плохо, всё время отвлекался на лапу – бывали случаи, когда лапа убегала. Он то и дело пытался как следует по ней рубануть (чем-то вроде каменного топора), видимо, полагая, что разделённая лапа, две пол-лапы, уж точно никуда не убегут...

Всё это предприятие было безнадёжным, лапу вообще нельзя было разделить, поскольку зверь не собирался ею делиться. Как раз наоборот – он собирался разделить на части, разорвать ничего не подозревающих лутхов. Сидел и плотоядно на них смотрел, генерируя, между делом, своеобразную заслонку. Заслонка размывала границы между ним и окружающим пейзажем, зверь становился невидимым, «исчезал» – весь, кроме лапы, естественно. Таким незатейливым способом лутхианские звери охотились на ничего не подозревающих лутхов постоянно. Хитрых хищников всё равно можно было увидеть – если постараться или хотя бы попробовать. Лутхи не старались и не пробовали – они были практичны, но недальновидны. Алгоритмы их были удручающе просты: нашёл лапу – присвой лапу. Всё, лежащее за лапой, уже не воспринималось.