Текст книги "Клоха (СИ)"

Автор книги: Елена Зайцева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 21 страниц)

Иногда (когда зверь был мал, стар или болен – или же случалась волшебная молния) везло и лутхам. Однако вели они себя так, словно им везло, везёт и будет везти всегда. И так буквально во всём. Даже строили они наудачу, не прибегая к расчётам. Жилища получались бесформенными, шумяще-дрожащими на ветру. Какие-то из этих жилищ (из тех, конечно, что всё-таки выстаивали, дрожали, но не падали) заселялись до отказа, другие практически пустовали. В итоге Лутх был перенаселён и пустынен одновременно.

За лапы и жилища лутхи постоянно бились. Время от времени это были даже не драки, а настоящие битвы, со множеством жертв, своеобразной тактикой, предводителями, побеждёнными и победителями и даже чем-то вроде идей («этот квартал наш, потому что...»). Но убивали и без идей, без причин... Лутх был миром физической возможности. Руки, ноги и голову можно было запросто отнять, и это постоянно где-нибудь да происходило. Не было секунды, чтобы планетная твердь не обагрялась очередной порцией крови. Кроме того, лутхи умирали и сами – от старости, голода, болезней... И вот на это – смотреть? Туда – путешествовать?

Довольно скоро от лутхианской троицы остался только один. Двух других он заколол (широкая железная палка оказалась полезнее топора и чего-то вроде шпаги), а сам был ранен – из плеча сочилась кровь, по животу расползалась бордовая клякса. Хищник смотрел на него в упор, приоткрыв рот и высунув язык. Это было похоже на злорадную улыбку. Но Лутх по-прежнему не видел – ни этой пасти, ни этих глаз... Он плюнул в рану на плече и, сжав зубы, хорошенько растёр.

– Папа, – заинтересовался Лесс, – а разве для их типа биомассы это не вредно? Ведь повреждение покрывается...

– Обсеменяется бактериями.

– Да, бактериями.

– Конкретно для него это уже не имеет никакого значения, – успел сказать отец, прежде чем лутх... Но нет! Лутх не был съеден. Гром и молния (та самая волшебная молния, лазурная вспышка) – и животное повержено. Лежит и дымится, всё так же высунув язык, только это уже не улыбка, нет. Смертельный оскал, вот что это...

Лутх – наконец-то! – видит всего зверя. Целиком. Изумлённо вокруг него ковыляет, разглядывает. Нюхает дымок из его обугленной шеи...

Видимо, на дымок подтягиваются другие лутхи. Только что избежавший позорной гибели счастливчик победно ставит ногу на дохлого хищника. Даже про раны он как будто забывает.

– Папа... – тихо говорит Лара. – Папа, а они все такие?

– Хищники?

– Лутхи...

– Какие, девочка?

– Грубые. Глупые. Ему помогли, а он... Он что, правда считает, что это он победил?

– Считает.

– Но он же видел молнию!

– Да. Но лутхи склонны считать, что молния предваряет победу, а не обуславливает её...

– Глупо. Как глупо... Почему им вообще помогают? Я бы, мне кажется, не стала...

– А надмиры, как видишь, стали...

Лесс скатился с лежи, как с горки.

– Пап, а как надмиры это делают? Ведь между ними и Лутхом – мы!

– Ты же видишь, что мы для надмиров не препятствие. Беспрепятственный слой... Что мы вообще о них знаем, когда....

– Когда надмиры для нас – закрыты! – заученно выдал Лесс.

Лара наблюдала, как толпа раздирает животное. «Сразивший» его лутх в этом не участвовал. Он прилёг неподалёку, потеряв всякий интерес к окружающему.

– Наверно, он умирает,– огорчилась Лара.– Почему ж ему больше не помогают? Ни надмиры, ни сами лутхи?

– Лутхи заняты, они едят, – без тени иронии сказал отец.

Лесс всё-таки развеселился:

– Едят... А они смешные! Я бы хотел такого. Одного. Я бы с ним играл...

Лесс осёкся, глянув на отца. Однажды Лесс уже просил лутха. Он – и Клоха. Клоха, разумеется, первая начала. Тогда отец сказал, что это баловство, – баловство и даже хуже: это не способствует совершенству. А Клоха сказала, что «ну и пусть!». А отец сказал, что если так рассуждать, далеко можно зайти. И хорошим это – не кончится...

Лутхи всё ели и ели.

– Противно... – поморщилась Лара.

Выглядели они и так своеобразно – голова меньше туловища, жёлтые кости во рту (зубы, как у животных) – а уж когда они этими жёлтыми костями впивались в шкуру...

– Противно, – повторила Лара. Подумать только: Клоха часами на них смотрела, да ещё и Познание из-за них раз пятнадцать выбирала!.. – Папа, знаешь... я вдруг подумала... а что, если кому-нибудь из нас выбрать Познание – выбрать и узнать, где она?

– Познание – не свод координат, девочка... – нахмурился отец.

Отец передвигался медленно, тяжело – словно бы не левитировал, а полз по какой-то недружественной плоскости. Слишком тяжело было потерять Клоху. Тяжело – и неожиданно. Да, всё-таки неожиданно. Ведь кроме простой и ясной надежды на то, что её Путешествие будет самым обычным, рядовым и хорошо (т.е. обычно!) завершится, у отца была и другая, подспудная надежда. Он надеялся, что побывав на Лутхе, Клоха наконец-то разочаруется, странное её затянувшееся увлечение – наконец-то! – закончится. Это Путешествие должно было стать логическим завершением, хорошей, правильной точкой. В том, в чём не убедила семья, мог убедить сам Лутх – низший, грубый, примитивный, а главное совершенно чужой. И в полной мере эту чуждость можно было почувствовать только изнутри. Находясь там, а не здесь. Отсюда, из Грои, всё было как-то мягче, сглаженней. Зрительней – вроде картинок в Познании...

Дважды отец был на Лутхе – изучая преломление и классифицируя миры, – и оба раза это был шок. Теперь он уже и не сказал бы, зачем выбирал именно Путешествия. Ведь изучать и классифицировать в Познании удобней и быстрей. Просто был молод, единственный ответ. Теперь вот путешествовать не только не хотелось, а и не вышло бы – вместе с молодостью отец утратил и эту способность. Но он не сожалел об утрате, ведь она была ещё одним выражением любви к Грое. Разумеется, Грою любили и юные, но, наверно, не так сильно, не так окончательно, не так привязанно... Тем более – Клоха. Вот кому не помешал бы настоящий лутхианский шок. Тогда бы всё встало на места. На своё правильное, нормальное место возвратилась бы Клоха, заблудившаяся, потерявшаяся в каких-то нелепых представлениях о дурном, чужом мире... А вместо этого? Вместо этого она действительно потерялась!

– ...Познание – не свод координат, девочка. Ты неправильно подумала.

– Я тоже подумал, – сказал Лесс – Но я – другое, я – правильно! – Он ещё раз съехал с лежевой горки и воспарил. – Я знаю, что делать. Знаю и... и не знаю, почему мы этого до сих пор не делаем. Надо отправиться за Клохой.

– И куда? – Тон у Лары был скептический, но на самом деле ей хотелось, очень хотелось, чтобы Лесс – чтобы хоть кто-нибудь! – подумал правильно, нашёл выход.

– Ведь где-то же она появилась, – резонно заметил Лесс. – И если выбрать Путешествие – как она, – то можно оказаться там же, где она.

– Можно, – задумчиво произнёс отец. – Можно, да. – (Всё-таки какой Лессориус молодец. Молодец, но...) – Но Лесс, а минусы?

– Минусы: можно и не оказаться. И... и вообще потеряться... – Лесс нахмурился. Это что же, его идея не заработает?

– Даже если кто-нибудь из нас, Лесс, прямо сейчас окажется рядом с Клохой, нет никаких гарантий, что оттуда можно будет вернуться...

– Не кто-нибудь, а я, – тихо сказала Лара.

– Я тоже могу! – выкрикнул Лесс. Отец промолчал, и Лара тоже.

– Папа... Гарантий никаких, но её шансы увеличатся. Нас будет двое, а это уже Содействие, – Лара помолчала, а потом предельно серьёзно добавила: – Мне кажется, это необходимо.

– Может быть... – Отец готов был согласиться. Содействие существенно расширяло возможности. Существенно, хоть иногда и парадоксально... Как-то Лесс с Ларой в стихийном телекинетическом Содействии прогнули стенку Познания. Прогнули – а потом резко отпустили. Выправляясь, она смешно звякнула и долго ещё гудела... Глупости конечно, но одному такого не провернуть!.. – Может быть, – повторил отец, – но тебе надо хорошо подумать, девочка. Мне давно уже следовало поговорить с тобой, Лара...

– И со мной, – сказал Лесс.

– И с тобой, – согласился отец. – Мне давно следовало поговорить с вами... Поймите – как бы это ни было трудно понять! – Клохе не нравилась Гроя.

– Но Гроя – наш дом, наш мир... Что же ей так... не нравилось?

– Всё. Так бывает, Ларина. Гроя виделась ей тупиком, миром без движения.

– Как странно... Разве это может быть тупиком? – Лара обвела растерянным взглядом всё, что под этот взгляд попадало: отца, Лесса, непрерывно движущуюся лежу по сторонам (ведь вот же оно, движение!), лутхианскую панораму под желтенькими верёвочками своих изящных ножек, сияющую синеву над головой...

– А ты, Ларина... Я знаю, ты любишь Грою. Так стоит ли тебе её покидать?

– Но я и Клоху люблю. Надо попробовать...

– Я тоже люблю Клоху! Я тоже хочу попробовать! – Иногда Лесс был просто несносен. – Да я... я с папой изучал, что такое гравитация! Папа, ну почему Лара? Она же всегда морщится, когда на Лутх смотрит!

– И что же такое гравитация? – зачем-то спросила Лара.

– Это такое притяжение. Всё притягивается. Всё, что мы там видим... – Лесс с видом знатока уставился вниз. – Вот, пожалуйста. Эти лутхи думают, что просто едят, а они ещё и притягиваются! И эти, и там...

Пока Лесс учитывал «тех» и «этих», Лара смотрела на Лесса. Он был таким забавным. Старался казаться знающим, старался казаться старше... Пожалуй, только теперь она по-настоящему почувствовала, как серьёзно всё, что произошло, всё, что произойдёт. Произойдёт вот-вот, прямо сейчас... Пожалуй, не надо с этим тянуть. Разве это обязательно – долго-предолго прощаться?

Лара прикрыла глаза (их затянула тонюсенькая золотая поволока, и отец в очередной раз подумал, как же сёстры похожи, – совершенно тот же оттенок...) и громко, внятно произнесла:

– ВЫБОР: ПУТЕШЕСТВИЕ.

На мгновение стало необычайно тихо. Даже непрекращающийся шум, шелест вездесущей лежи как будто пропал. Но – только на мгновение. Когда он возобновился, Лары уже не было.

– Как туман, – сказал Лесс.

– Кто? Что?.. – не понял отец.

– Лара – как туман. Мне Клоха рассказывала. На Лутхе бывает туман. Сначала есть, а потом нет, исчезает.

– Лара не исчезла, Лессориус, это видимость. Она переместилась. Ты путаешь видимость и суть... – Отец говорил через силу. На какой-то миг ему показалось, что у него нет сил даже переживать, бояться за Лару.

– А Клоха считает, что иногда видимость и есть суть... Папа, почему надо говорить, что выбираешь Путешествие, а не Лутх? Всё равно ведь будешь на Лутхе.

– Лутх – мир планетного типа, – машинально проговорил отец. – Обозначив предметом выбора Лутх, можно попасть в любую его точку, включая находящиеся внутри...

– Внутри планеты?!.. Папа, я её вижу!

– Клоху?!

– Нет, папа! Лару. Вот она...

– Значит, всё-таки Лутх...

Лара летела на довольно хорошем расстоянии от планетной тверди, зачем-то повторяя все изгибы тонкой жёлтой линии... Похоже, её просто забавляло лететь над чем-то...

– Пап, а это дорога?

– Да, Лессориус.

Вид у Лары был ошалевший, но не недовольный, не брезгливый, не испуганный, хотя и было заметно, что полёт требует усилий и что ей это непривычно.

Она спускалась всё ниже, но была ещё достаточно высоко, когда долетела до толстого рыжего лутха, стоящего посреди дороги. Что-то там произошло с его башмаком. Лутх снял его и тряс, тряс, тряс, смешно трясясь при этом сам.

Лара остановилась прямо над рыжим, слегка поднабрав высоты, и замерла. Повертелась, покачалась, опустилась ниже. Лутх продолжал свои «башмачные манипуляции».

Лара опустилась на уровень его лица и зависла прямо у него перед глазами. Реакции не последовало. Он её не видел!

Лара стала кружить вокруг его головы, то ускоряясь, то сбавляя скорость, пытаясь задеть его чуб, ворот... Щёку, шею, руку!

– Почему, – недовольно спросил отец, – она не возвращается? У неё не получилось. НЕ получилось. Ей надо обратно.

– Играет, – просто ответил Лесс.

– Играет?!

Всё, что касалось Лутха, было таким неправильным, таким чужим, таким... вредным! Да. Может быть, и вредным. Может быть, Лара и была права, когда так считала. Вот вспомни она об этом сейчас – она была бы уже дома. А не играла!..

Похоже, рыжий принял её касания за атаки какого-то неуловимого насекомого: сначала он крутил своей маленькой головой, пытаясь это насекомое обнаружить, потом, не обнаружив, всё-таки попробовал прихлопнуть (от чего Лара виртуознейшим образом уворачивалась, – она совсем развеселилась), потом вдруг начал смазывать слюной те места, которых она коснулась... Бр. Ну это было слишком. Лара отвернулась и поднялась повыше.

Она смотрела вдаль – не на что-нибудь конкретно, а на саму эту даль. Отец сразу это понял – по тому, как Лара оцепенела. На Грое дали не было. Настоящей дали. Отцу, когда он впервые её увидел, она показалась враждебной. Как будто что-то от него отпрянуло. Отступило – и только выжидает момента... Да и потом он не привык, просто старался не смотреть, смотрел только на ближайшие предметы, – это тоже было трудно и всё-таки не так ужасало... Теперь же, наблюдая за Ларой, отец готов был признать, что это ощущение, это восприятие дальнего может быть разным. Лара оцепенела, но она не ужасалась. Заинтересовалась? Или даже... даже, может быть, залюбовалась?..

Тем временем лутх как следует обмазался слюной, закончил с башмаком, обулся и, переваливаясь с ноги на ногу (таков был их способ передвижения – переставлять одну за другой свои большие прочные ноги), куда-то направился.

Лара встрепенулась. Немного покрутившись на месте, словно решая, как же ей быть, она полетела за лутхом. Вернее, над ним. Не отрываясь глядя прямо в его рыжую макушку. Отец недоумевал. Да что она такое там увидела?

А Лара смотрела на волосы. Впервые она пожалела, что у грунов этих образований просто не было!

Красновато-рыжие, подпрыгивающие на каждом шагу завитки норовили раскрутиться. Подрагивали от ветра. Блестели. Тысячи тончайших нитей складывались в группы – и тут же распадались. И снова складывались. Группы и отдельные ниточки отражали свет по-разному... Маленькая голова толстого неопрятного лутха просто лучилась! И почему Лара не замечала этого раньше? Видела же она лутхов и раньше. Пусть с Грои – но видела...

На горизонте показались две старухи. Одна седая и сгорбленная, обмотанная какими-то полотнищами, другая очень полная, в длинном цветастом одеянии, которое (во всяком случае когда они подошли поближе, Ларе так показалось) буквально на ней трещало. Они брели прямо навстречу рыжему увальню, и Ларе это почему-то сразу не понравилось. Лара даже прекратила рассматривать лучистую лутхианскую голову, приподнялась и полетела повыше... Но старуха – та, что в полотнищах – её... заметила?

Старуха несомненно её видела! Этого просто быть не могло. Однако было!.. Сомнений не оставалось. Видит. Так и есть!

Сначала старуха смотрела на неё без интереса – как на какую-нибудь птицу – а потом просто таки вперилась в неё своими прищуренными глазками, да ещё и забормотала что-то (Лара разобрала только настойчиво повторяющееся «луру, луру!»).

«Цветастая» её спутницами тоже как будто пыталась что-нибудь рассмотреть, – крутила маленькой головой, вытягивая полную шею, – но, в итоге, только пожимала плечами да что-то переспрашивала.

Лара заметалась.

Заволновался и лутх. Он стал прислушиваться к старушечьему бормотанию и озираться. И вдруг... засмеялся. Ларе даже показалось, что это был пренебрежительный смех, наплевательская какая-то эмоция. Как если бы ему сказали что то самое насекомое, от которого он отбивался и таки отбился – вот оно, летает, на что-то там опять надеется, ха-ха-ха...

Лара взметнулась так высоко, что тропинка превратилась в жёлтую, едва различимую ниточку, а фигурки на ней и вовсе пропали из виду. Взметнулась и понеслась куда глаза глядят. А глядели они в сторону какого-то тёмного вала...

Видимо, вал был далеко, летела Лара долго, и только когда совсем к нему приблизилась, обнаружила, что это никакой не вал, а лес. Огромные тёмно-бурые деревья с раскидистыми лапами веток. Конца-краю нет этим деревьям. И ни лутхов, ни животных – так ей показалось сразу и в этом она убедилась, когда снизилась.

В нерешительности покружившись, Лара, наконец, решила сесть. Она порядком устала и хотела разобраться в том, что чувствовала. Чего она только ни чувствовала!..

7.

Страшнее всего оказалась пустота. Пустота и неизвестность.

Если бы вокруг Клохи бродили жуткие иномирные чудища, горела плазма или махали топорами какие-нибудь сумасшедшие лутхи – было бы, пожалуй, легче. Легче, потому что понятнее: вот опасность, и надо стараться её избежать, не попасть под топор, не оказаться в пасти... Чего и как избегать в пустоте?

Оставалось попробовать просто двигаться.

О том, что пустота – ещё не самое страшное, Клоха узнала, когда попыталась это сделать, попыталась сдвинуться. Она хотела подняться вверх, – непонятно, да уже и неважно над чем. Хотела – и у неё не получилось. Осталась лежать как приклеенная. К чему? К пустоте! Хотя такое, конечно, и трудно себе представить...

Нужно было возвращаться. Выбрать Грою – и вернуться. И не надо уже никаких Путешествий, никаких Лутхов, никаких изучений и приключений, верхом счастья было бы просто оказаться дома!

– ВЫБОР: ГРОЯ, – попробовала она и осеклась. Губы не слушались, звуки были какими-то... неузнаваемыми, не теми. То, что прозвучало, не работало, да и не могло работать. Оно было совершенно другим, не тем, что нужно.

Невозможно сказать, как долго Клоха пролежала вот так – ощущая только свою «приклеенность», получая результатом всех своих усилий только отсутствие результата.

Ничто вокруг было никаким, но так же и серым, вязким. Клоха и себя чувствовала какой-то посеревшей, потерявшей способность не только двигаться и говорить, но и светиться... Нет, это не только не Лутх, это даже не один из ближайших подмиров. Их Клоха видела в Познании, их бы она узнала. Да и что тут узнавать – не было среди них этого «ничевошного» мира. Серого и вязкого. Что же это за место такое? Где Клохе лежать и лежать. Свистя и шипя. Много-много вечностей подряд. ВСЕГДА?..

Вот он, настоящий мир без движения. А не родная Гроя...

Клоха вспоминала разговоры с отцом. Он по-настоящему любил Грою, считал её «миром миров». Говорил, что подмиры – лишь возможность накопить знания и стать совершенней, а всё, что выше... К надмирцам отец испытывал противоречивые чувства. Не мог не уважать их – поскольку они НАД, поскольку они (так должно быть!) совершенней. Но их действия не поддавались никакой расшифровке, никакой логике. Они помогали – но только лутхам и только иногда. Они не шли на контакт – ни в каком случае. Они (в этом отец был абсолютно уверен) не путешествовали, никогда не спускались на Грою.

– Но почему, папочка? Может, мы их просто не видим? Лутхи ведь грунов – не видят!

– Лутхи, Кло, и собственных животных не видят. Интеллектуальная слепота, девочка. На Грое этим не страдают.

На Грое – если слушать папу – вообще ничем не страдают. Никто, никогда. Гроя просто устроена таким образом, что представляет собой прямую дорожку к совершенству.

– Папочка, а что будет после совершенства?

– Совершенство, девочка, настолько ровно и бесконечно, что не бывает ни до, ни после...

– Но когда ты так говоришь, я ничего не понимаю!

Иногда Клохе казалось, что отец и сам не вполне понимает то, о чём говорит, не вполне представляет, что будет дальше. Он копит знания, стремится к этому самому совершенству, но только потому что вариантов просто нет. Здесь, на Грое, просто нечего больше делать! В мире с двумя бесконечными рядами чёрной лежи, движущейся неизвестно куда, меняющейся непонятно зачем... Клоха видела где-то в Познании, как лежу называют «совершенным субстратом», и это немного её пугало. («Не хватало ещё стать этой грязью... От избытка совершенства...»). Однажды Клоха поделилась этими своими опасениями с отцом – и очень его рассмешила.

– Охохо, девочка... Лежа – наш предшественник, как же мы ею станем? Это было бы... было бы обратным движением! Ты... ты как глупый лутх, который переживает, что начнёт передвигаться задом наперёд!

– Переживает, что «станет слоном»...