Текст книги "Клоха (СИ)"

Автор книги: Елена Зайцева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 21 страниц)

– Что? Кем?

Клоха не стала объяснять, хотя ей нравился этот лутхианский фразеологизм – «стать слоном». Эквивалент невозможного с оттенком иронии...

– Лутхи не глупые, – помнится, всё, что она надумала ответить.

Не то чтобы ей очень уж хотелось защищать лутхов (действительно глупые, чего уж там), но то, что отец твердил об этом когда надо и не надо, было тоже в некотором смысле слепотой. Нельзя же видеть только эту – пусть и ближайшую! – сторону. Они не только глупые, они... разные. Бывают разными. Даже самые глупые из них. Нельзя, просто неразумно не замечать их положительных качеств. Например, открытости. Лутхианские семьи не изолированы. Лутхи общаются. Любой лутх может разговаривать, смеяться или печалиться с любым другим лутхом, – и им это нравится! Зачастую они специально для этого и собираются – поговорить, повеселиться, поделиться радостью или грустью. Глядя на эти их сборища, Клоха пришла к странному, на первый взгляд, выводу: что они получают не столько информацию и не столько даже какую-то определённую эмоцию, сколько какое-то... неопределённое, неопределяемое тепло?

– Нет, Кло, – качал головой отец, – такое возможно лишь в пределах семьи. К тому же тепло, тёплые чувства – всё это не про лутхов, девочка. Ты не хуже меня это знаешь: сейчас они смеются, а через минуту... через минуту поубивают друг друга.

Клоха знала. Знала – но не понимала. В каждом лутхе как будто сидело двое: один – весёлый, разговорчивый, раздающий тепло и благодарно его принимающий, а другой... другой и понятия не имеет о каком-то там тепле, бесконтрольно крушит и бессмысленно убивает... Это трудно было принять. Но Клоха пыталась. Отец – нет. На все её «почему» он лишь качал головой. В некоторых вещах он был бесповоротно уверен. В некоторых – если не во всех... И это тоже казалось Клохе слепотой. Отец всё время обучался, но почему-то совсем не изменялся. Его движение напоминало Клохе движение лежи – постоянное, но никуда не переносящее. По сути, он стоял на месте. Как лежала на месте мама. С тем только отличием, что мама – явно...

Мама была ещё одним предметом Клохиных переживаний. Вот именно – предметом... Сколько Клоха себя помнила, мама лежала в этой лежевой тине. Она не шевелилась и как будто спала – она была образцом. По её образу лежа собиралась в нового груна. И это происходило очень и очень медленно. Так медленно, что Клоха и не знала маму другой. Сначала видела, как собирается Лара, потом как собирается Лесс... Теперь собирался Локус. Напротив мамы темнел приплюснутый лежевый бархан. Пока приплюснутый – он рос и становился всё круглее. Но, конечно, всё ещё не напоминал голову. Не напоминал и когда ещё будет напоминать...

Мама не бывала ни в Познании, ни в Путешествии. В те редкие моменты, когда она открывала глаза, она вращала ими – строго и одновременно как-то... бессмысленно.

– Проверяет, – шёпотом пояснял отец.

– Кого? Нас?

– Вас, меня... Свою семью.

Неужели мамы у всех грунов – такие? И даже не сами мамы (да что вообще можно было сказать о том, какая она?), а то, как они живут. Как смотрят...

Клоха никогда не встречала других грунов – кроме отца, мамы, Лары и Лесса. Кроме своей семьи. Однажды она хотела – даже не встретить, а только посмотреть. В Познании. Одним глазком... Удивительно, но отец сказал нет. Разумеется, Клоха «започемукала» («Нипочему, Кло. Нипочему»), и, разумеется, она всё равно попробовала! Сектор Самопознания был перекрыт!

– Но папа?..

– Кло... Твоё упрямство удивляет.

Клоха рассердилась. Расстроилась. Разобиделась. Познание и так было не полным. Нечто без верха. Без информации о надмирах оно напоминало Клохе какой-то обкусанный столбик. И как же не хватает этой «вершинки», этих верхних «этажей»! Кто эти «надмирные совершенства», какие они?.. А тут ещё и к Самопознанию не проберёшься!

– Твоё упрямство удивляет. «Верх» перекрыл не я, и ты прекрасно это знаешь.

– А Самопознание – ты.

– А Самопознание – я. И уже давно, и до сих пор оно ни разу тебе не понадобилось. Ни тебе, ни Ларе, ни Лессу...

Ещё бы! Лара сидела в симпатичных областях. В удобных. Геометрическая колористика – все эти цветные треугольники, мигающие пирамидки, бесконечные прямые, рассыпающиеся на радужные точки, лиловые смыслорельефы... Интересно, что у неё не возникало ни малейшего желания посмотреть на рельефы настоящие. Вернее, она была уверена, что уже видела, конечно видела их, когда нехотя, бог знает сколько времени назад скользила взглядом по Лутху. Ну овраг, ну холм... А стоило ей напомнить, что это вовсе и не холм был, а пень, остаток растения, – и Лара забавно хмурилась. Сердилась на Лутх, на его «разрозненную и разнородную материю»!

Что касается Лесса, то он до Самопознания не добирался именно потому – как ни странно! – что копил знания. Копил – и успешно. В целом очень даже неплохо. Разумеется, пока это были детские накопления, – где-то он хватал лишнее, где-то путался, а порой забирался в такие головокружительные дебри или в такие элементарно-прикладные области, что потом всей семьёй разбирали, а будет ли это способствовать совершенству, знания ли это вообще. Такое было, например, когда Лесс усвоил формулу стенки Познания. Папа счёл эту информацию второстепенной, не совершенствующей, но Лесс капризничал и твердил, что она есть на каждом, буквально на каждом уровне – и значит «очень главная! да!». В общем, Лессу, похоже, и в голову не приходило, что из такой простой и близкой области, как Самопознание, есть что извлечь, что и она может быть ценна или интересна...

А сама Клоха? Да ведь и ей это в голову не приходило! Долго не приходило. Чего можно не знать в себе или о себе? Теперь – пришло...

Всё своё упрямое любопытство она перенесла на Лутх и лутхов. Этого папа тоже не поощрял (тут не упрямое любопытство нужно, а спокойное внимание, здравый интерес – всё, что способствует накоплению знаний), но... не так радикально не поощрял. Снисходительно. А вот, может быть, порадикальнее надо было! Сейчас, валяясь в неузнанном мире, будучи «приклеенной» к ничевошному серо-липкому пространству, многие вещи Клоха увидела по-другому. Ей вдруг показалось, что это так просто, так БЫЛО просто – слушать отца, любить Грою. Хотя бы затем, чтобы не оказаться здесь. Здесь, в... неизвестно где!

...Клоха впала в какую-то дремоту. Она вдоволь пораскаивалась, побоялась, вдоволь напробовалась подняться, и теперь чувствовала что-то вроде сонливой усталости. Но она не позволяла себе окончательно отключиться. Эта пустота пугала её не только собственно собой, но и чем-то ещё. Как будто за пустотой что-то было... Время от времени Клоха разлепляла сонные глаза и всматривалась. Нет, всё серо... Опять серо... И опять...

Вдруг что-то как будто толкнуло, ткнуло Клоху – всю сразу, со всех сторон!

В толще бесконечного серого цвета словно засигналил маячок. Не было никаких сомнений, что этот маячок был просьбой о помощи, – так беспокойно, так тревожно он мигал. И почти сразу сигнал был принят – кем-то сверху, кем-то, кто очень высоко.

В мгновение ока исчезла серая пустота перед глазами. Клоха что-то видела, хотя и не понимала, что. Краски, линии... Несколько прямоугольников света... «Окна!» – догадалась она и услышала шаги (так шагали лутхи, уж этот звук она знала) и что-то вроде голоса, что-то вроде вопроса. О том, кто здесь. "Я", – попыталась ответить она. Снова шаги... Маячок оказался прямо перед ней, и он приобрёл силуэт, отдалённо, очень отдалённо похожий на лутхианский...

Потом произошло что-то совсем уже невообразимое. Клоха буквально почувствовала, как прокидывается дорожка: сверху – к беспокойному маячку, к силуэту. И ещё бы ей этого не почувствовать, ведь дорожка – скорее туннель – шёл прямо через неё! Она, Клоха, существо из «мира миров», стала просто частью туннеля, куском трубы, ведущей куда-то вверх... в сторону и вверх...

Клоха увидела Грою. Да. Труба шла через Грою. Через Грою – и выше. К надмирам?..

Маячок влетел (его втянуло) в этот туннель – и тут же приобрёл вполне ясные черты...

Да, это было существо, очень похожее на лутха. Очень похожее. И всё-таки нет, не лутх. Голова – ещё меньше, руки-ноги – ещё больше. Глаза... Глаза были странные. Всё время меняющиеся – видимо, это эмоции заставляли их так меняться, – сужаться, раскрываться, – а главное, они периодически зачем-то закрывались кусочками кожи, как будто эти кусочки должны были что-то убрать, смахнуть, снова и снова... Похоже, это был он, и он был молод (его движения были полны энергии) и, похоже, он был доволен, что оказался в этом чудесном тоннеле (его движения были полны радостной энергии). Было очевидно, что он разумен – при всей странности его лица, это лицо не было бессмысленной мордой. Только вот с чем же связано это мелкоголовье? Такие крупные ноги – конечно, следствие необходимости шагать, руки – необходимости работать, манипулировать материей. У лутхов они почти такие же...

Одеяния на нём – тоже почти как на лутхах. Может быть, поярче. Хотя и у лутхов по-разному бывает. Те, что живут в хорошо освещённых районах, делают себе одежду из более цветных и ярких листьев. Они называют это растение «патуя». Его разноокрашенные листья как угодно гнутся и хорошо режутся. Клоха мечтала о таких, даже собиралась взять парочку, когда будет в Путешествии, хоть отец и говорил, что путешествовать надо налегке, что Гроя и Лутх слишком разные и лучше не перемешивать их материи... Отец часто вот так – выводил какие-то всеобщие плюсы или минусы из каких-то мелочей. Не собиралась Клоха перемешивать материи! Ей просто хотелось парочку листьев – зелёный и розовый... Теперь, глядя на это лутхоподобное существо, захотелось ещё и ярко-жёлтый, такой, как самый внешний его покров. Хотя, скорее всего, этот покров был не из патуи. Из какого-нибудь её аналога. Из худшего аналога – патую не приходилось так тщательно и многообразно скреплять...

Да и само это существо было словно бы худшим подобием лутхов. Какой-то... пародией. Недо-лутх? Пере-лутх? Существо-отражение. Но отражение в кривом отражателе...

Туннель сиял – Гроей, надмирами, самим собой. Существо летало и плавало, плавало и летало – и, наверно, делало бы это сколько угодно долго, ему мешали только... руки. Какая-то мелочь на руках, какие-то точки. Клоха решила, что они ещё и жгучки – по тому, как реагировал на них этот «лутхоподобный», было ясно, что они донимают, мешают. Мешают и даже, пожалуй, представляют опасность. От них необходимо избавиться. Не в этой ли помощи он нуждался?..

В этой.

Вот он, целительный лазурный поток из надмира, буквально смывающий все точки, жгучки и колючки.

И сразу же – туннель пропадает.

Некоторое время Клоха видит «лутхоподобного» (кажется, он... знакомится?), но видит всё хуже и хуже. Серая пустота сгущается, всё больше напоминая прежнюю «штору».

В панике, Клоха пробует сдвинуть «штору» телекинетически, но та шарахает ответной волной так, что сбивает и бедного «окололутха».

Из последних сил Клоха пытается сказать своё имя. Не очень-то ожидая, что у неё получится...

Получилось.

И он услышал.

Он даже повторил, поначалу коверкая, но в итоге-то правильно.

Услышал, повторил и... ушёл!

Оставшись в своей (так уж получалось, что в своей!) пустоте, Клоха снова почувствовала усталость, но уже не прежнюю, дремотную. Она готова была снова и снова собирать последние силы, что-то делать и делать – чтобы что-то изменить.

Но новые попытки объявить возвращение ни к чему не привели. То же – с новыми попытками подняться. Всё, что она могла, – лихорадочно думать, догадываться... Да, догадываться. За что-то зацепиться – и понять.

Итак, она в мире. Всё-таки это некий мир, а не пустота. Серая пустота – просто завеса, за которой отнюдь не пусто.

Чувствует она себя крайне некомфортно. Утрачены или сильно ослаблены многие её (и ведь все они – основные!) способности: она не левитирует, не выбирает, с преогромным трудом говорит, почти не ориентируется... Хотя, если об ориентации... Гроя, родная Гроя, которую она только что видела, но в которую не могла (и сможет ли?) попасть, – она была не только вверху, но и в стороне. Да, в стороне! И это странно. Это очень странно. Получается, что Клоха теперь – вообще не в Основной Системе миров?

О Побочных Системах она почти ничего не знала. Что-то где-то сбоку! Она даже не помнила, где такой раздел в Познании. Так, краем глаза что-то видела. Уточнение какое-то, примечание, может быть... Ей это было не нужно, не интересно, в Побочные Системы всё равно не попасть, это... это как «стать слоном»!

А вот теперь получалось, что Клоха этим самым слоном – стала...

Серая шторка пустоты снова потеплела. И снова мигающий маячок! Снова сигнал о помощи, тут же – кем-то надмирным – принятый. И снова Клоха – участок тоннеля. А маячок – уже внутри, и это, разумеется «окололутх», только другой, поменьше (ребёнок?)...

«Превращаясь» в кусок спасительной трубы, Клоха могла смотреть и на Грою, и на нуждающегося в помощи «окололутха» одновременно. И эта двойная картинка её вдвойне расстраивала. Тоскливо было видеть то, что она потеряла (Гроя была такой сияющей, такой недосягаемой) на фоне того, что «нашла» (всё-таки эти «окололутхи», кем бы они ни оказались, были много нелепее лутхов, смешно смотреть... смешно и жалко... этот ещё и кувыркаться начал – и это сам не зная, где он! с пораненной ногой!)...

Клоху захватывало какое-то новое, большое и неприятное чувство. Что-то кроме сожаления.

К тому моменту, как надмир окатил этого «кувыркуна» своей лечебной лазурью, Клоха поняла, сформулировала, что это было за чувство. Это был протест. Протест против того, что её используют, чтобы помочь этим... этим нелепым существам! Против них самих, нелепых существ, к которым она попала, которых она получила вместо лутхов. И даже не скажешь, что получила. Говорить с ними – нет возможности. Видеть их – то можно, то нельзя, и не она решает, когда же можно. Да она, собственно, ничего здесь не решает. Похоже, этот мир определяет её как пассивную материю. А высший? Как полезную? Ведь использует!

Клоха вспомнила. Вот что там, в уточнении-примечании, было: взаимодействия между Основным и Побочными Системами миров носят исключительно нестабильный, случайный характер...

Случайность. Хаос и разброд. Исчезнув там груном, она могла оказаться здесь (начнём с того, что вряд ли могла вообще, но если уж всё-таки) каким-нибудь... пнём! Не то что слоном... Неудивительно, что она не левитирует. Странно, что она вообще существует!

..."Кувыркун" давно ушёл, а Клоха всё размышляла.

Он обнаружил завесу. Он не просто ушёл – он ушёл очень быстрыми шагами. Наверно, у этих «окололутхов», как и у лутхов настоящих, есть забавная функция ускорения передвижения – «бег»... Да. Он убежал. Вылечил свою кровоточащую конечность и удрал. Так, в общем-то, и любой лутх поступил бы, а не только этот «около...». С другой стороны, что ему оставалось делать, когда вокруг неё опять образовалась эта дурацкая завеса?? Образовалась – и с каждой минутой становилась толще...

Из всего этого должен быть выход. Должен быть – и всё. Она ведь уже и теперь продвинулась... не в прямом, конечно, смысле (не в прямом, а жаль! как говорят лутхи, «двигаться – хорошо!»), продвинулась в своём понимании, где она. Может быть, этот «нестабильный, случайный характер» не являются абсолютным противопоказанием к возвращению? Всего-то и надо, чтобы глупая случайность повторилась в обратном порядке... Когда Клоха это произнесла – внутри себя произнесла, подумала – она почему-то вдруг вспомнила, как изучая лутхианских животных, наткнулась на интересный, но какой-то очень уж зловещий подвид. Лутхи называли их «певунами» или «певчими». Это были небольшие четырёхлапые животинки с гладкой чёрно-коричневой шерстью, вытянутой головой и длинным, упругим, совершенно прямым хвостом. Упираясь хвостами в землю, певчие издавали высокие протяжные звуки. От хвостов оставались ямки, – разумеется, маленькие, почти незаметные. Но всякое живое существо, наступившее на это углубление, падало замертво. Лутхи – тоже. Ямок они, разумеется, не видели, не замечали, а смерти (иногда весьма многочисленные) никак с этими ямками не связывали, только знали, что певчие поют к покойникам. Не любили этих певчих и боялись... Так вот, Клохе захотелось «запеть» как певчие. Высоко и протяжно. Безысходно и страшно...

Клоха не подавляла в себе этого желания – оно прошло само. Осуществиться ему всё равно суждено не было, – тот, кто еле-еле шипит, не сможет петь, пусть даже и на этом, животном, уровне...

Некоторое время она лежала безо всяких мыслей и желаний – пустая в пустоте. В какой-то момент ей даже померещилось, что она просто исчезла – но, как ни странно, за это время она отдохнула. Вернулись мысли, вернулась уверенность в том, что всё ещё можно исправить. надо только кое-что ещё понять, надо прислушаться к себе и... и вообще прислушаться!

Удивительно, но то, что казалось ей тишиной, не было абсолютно и совершенно беззвучным. Был слышен – еле слышен, и тем не менее – какой-то гул, шум... На что он был похож? Пожалуй... на ветер. Глядя вниз, на Лутх, она частенько его слышала. Она даже привыкла к нему – Лутх был достаточно ветреным, это вообще характерно для миров планетного типа... Так значит... Клоха на планете?

Это было бы неплохо. По крайней мере, не совсем плохо. И можно попробовать вернуться к размышлениям о таинственной (и дурацкой!) завесе.

По каким причинам образуются завесы в мирах планетного типа?

Вот тут Клохе пришлось пожалеть о том, что нечасто она заходила в Обобщающие разделы Познания. Что же касается конкретно Лутха, о котором она знала много-премного и даже больше... Вероятно, разновидностью завесы можно было считать то, чем пользовались лутхианские хищники, затаиваясь. Их хитрую заслонку. Но вряд ли это разновидность была близкой, ведь хищники делали это по своему усмотрению и даже с удовольствием, а Клоха ничего подобного не желала, ни от кого не пряталась.

Что ещё, что ещё...

Ещё была Вея. Пятый от Грои подмир. На Вее завесы – и огромные – протягивали управленцы, двухсторонне ограничивая пространство. Таким образом они приближали горизонты, моделируя узкий, вытянутый мир, чтобы насаждать рядковое земледелие... Тоже не то и даже не близко.

...Еле слышимый гул ветра совсем стих.

Клоха попыталась представить себе эту планету. Наверно, что-то вроде Лутха, уж больно её представители на лутхианских похожи. На вейцев – нет, те были носителями пружинящей симметрии, когда каждый новый виток в точности повторял предыдущий и в то же время приобретал новый элемент... Впрочем, на Лутхе тоже пружинщики имелись, но только один вид. Низкоорганизованный и очень малочисленный, однако и эти десять-пятнадцать особей представляли бы серьёзную опасность – для лутхов, для Лутха – представляли бы, если бы сама природа не позаботилась о том, что бы этого не происходило.

Дело в том, что пружинящая симметрия подавляла все другие виды симметрии, пружинщики буквально заражали всех, кого едва касались, передавая им свои «симметрические конвульсии». Встретил пружинщика – превратился в нечто. Нечто вроде непрерывно выворачивающегося наизнанку червя. И это ещё не всё. Превратился – и был съеден, ведь пружинщики – хищники! Но чаще всего этого не происходило. Вернее даже сказать, это происходило крайне редко. Ведь пружинщики жили за постоянной непроницаемой завесой. Из-за неё они не только не могли кого-либо коснуться, задеть, но и ничегошеньки не видели. Об этом говорил их пустой, ни на что не реагирующий взгляд (самих-то их было видно прекрасно – бр, лучше не вспоминать эти жуткие пары глаз на каждом из вращающихся в какую-то неописуемую сторону кольце)... Но как раз голод – сильный голод – помогал им время от времени избавляться от завесы. Когда пружинщики были невыносимо голодны – завеса пропадала. И уж тот, кто попадался на их голодные глаза, в их дрожащие крутящиеся лапки...

Клоха внутренне передёрнулась – опять хищники, опять опасность, опять какие-то ужасы... Но больше ничего не вспоминалось.

Правда, подумалось: получается, опасность представляет тот, кого покрывает завеса, тот, кто внутри – для тех, кто снаружи. А не наоборот. Внутри была она...

8.

Лара села на нижнюю ветку.

Ветки у бурого дерева были одинаково длинные и мощные, устроиться можно было на любой, но Лара решила, что здесь, внизу, она будет незаметнее – ведь если её уже видели, кто даст гарантию, что не увидят снова?

Сидеть на дереве было странно. Непривычно, неудобно. Совсем не то, что оседать на лежу. Она, собственно, и не сидела как туловищные существа вроде лутхов, она просто определила себя на эту ветку, себя, т.е. свою голову. Ручки, ножки и тельце свисали, как какие-нибудь желтые лепестки...

Отец говорил, что таким существам, как груны – существам из мира миров, – просто не нужны эти жуткие огромные конечности, потому что у них нет никакой необходимости возиться с материей, чтобы выжить. На Грое есть только одна насущная необходимость – необходимость получать знания.

Лара и получала. Была уверена, что всё делает правильно. Там, на Грое, была уверена. А вот теперь, глядя на бурые лапищи лутхианских деревьев... Насколько они были реальнее, объёмнее любого гроянского «знания»!

Лутх был совсем другим, чем выглядел с Грои. Оттуда он казался какой-то игрушкой, картинкой. Не было объёма, не было дали. Да и «близь» была элементарным приближением данной точки на данной картинке, была совсем не тем, что сейчас, когда все эти восхитительные бурые иголки – прямо перед глазами (глаза их даже немного боятся, чувствуется, как по краям выступает золотистая защитная плёночка)... Какую-то новую, неожиданную грань давало пребывание здесь. Возможность пребывания в разных «здесь» – над разными тропинками, на разных ветках, – движение над, возможность кого-нибудь встретить...

Хотя... про встречи Лара поняла ещё слишком мало. Радость это и удовольствие – или опасность? Рыжий лутх её забавлял. Старухи напугали. Вернее, старуха. Одна. Та, что – почему-то! – её видела. И, спрашивается, почему? И почему не испугалась, а только что-то там приговаривала? Ведь можно себе представить, какими чудовищами груны должны казаться лутхам! А она не только не испугалась, она вела себя... презрительно. И как презрительно смеялся рыжий! Ах как Лара жалела, что не знала лутхианского! Вот если бы она, как Клоха...

При мысли о Клохе Лара чуть не подпрыгнула (непременно подпрыгнула бы, не бойся она свалится с этой ветки). Нет, она не вспомнила про Клоху, поскольку и не забывала, а просто... Просто как будто двигалась по другой полосе, а теперь вот, прямо на этой самой «другой полосе», возникла Клоха... Возник чёткий образ, чёткая мысль о том, почему она, Лара, здесь, на Лутхе. Зачем. За кем, вернее. И ясное понимание того, что надо возвращаться. А возвращаться – не с чем. Не с кем. У неё не получилось. Нет. Она появилась не там, где Клоха, эксперимент не удался...

Лара вдруг вспомнила (а вот теперь уже действительно вспомнила, поскольку да, забывала), что на неё, должно быть, смотрят – папа и Лесс... Да не «должно быть», а так и есть, конечно смотрят! Всё это время...

Она резко взлетела с ветки, покружилась над деревьями, как будто ища, куда бы забиться (и это прекрасно зная, что весь, весь без остатка Лутх отлично просматривается!)...