Текст книги "Клоха (СИ)"

Автор книги: Елена Зайцева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 21 страниц)

Дамир побил ногой как копытом, разбрасывая снежные брызги.

– Тебе не холодно? Без носков...

Дамир сплюнул. И вдруг резко, одним движением, прыгнул к собаке и схватил её за холку. Собака заскулила, а Ксюша совсем испугалась.

– Твоя собака, твоя, – быстро заговорила она, – ты ей шею только не сверни, у неё и так нос...

– У всех нос, – хмыкнул Дамир. Но Дулю отпустил.

– Я про то, что нету носа...

– Нету, – подтвердил Дамир. Ему как будто даже понравилось, что это заметили.

– Может, надо,– осмелилась Ксюша, – её как-то... полечить? Не может же она сама полечиться...

Как будто демонстрируя, что она не может сама полечиться, Дуля уткнулась носом – «безносьем» – в снег.

– Да чё там такое? – Дамир опять схватил её за холку и немного приподнял. Она глухо скульнула и замолчала, замерев. – А это-то чё?..

Дамир разглядывал её «безносье» как будто впервые увидел. Ксюша совсем осмелела и тоже вытянула шею...

– Кошмар, – пробормотала Ксюша и отвела глаза. Всё-таки страшно, когда вместо аккуратной чёрной пуговки – какой-то розовый мясистый «выгрыз»...

– Тут фигня какая-то... заноза... – медленно проговорил Дамир.

– Где?

Но Ксюша ничего не успела увидеть. Дамир дёрнул, собака взвизгнула и... И всё. И СНОВА СТАЛО СОВСЕМ ТИХО. Вокруг Ксюши – и в Ксюше, в Ксюшиной голове.

Дамир держал что-то двумя пальцами. Что-то маленькое. Ксюша опять не успела разглядеть, секунда – и кинул куда-то в снег.

– А что там было? Заноза, да? Действительно?

– «Заноза»! Бревно целое. Эта дура суёт свой нос...

Дура, поджав уши, улеглась на снег и мела хвостом что было силы. Вид у неё был преданный и довольный.

– Это она тебе «спасибо» говорит, – сказала Ксюша. Дамира это разозлило почему-то. Он схватил охапку снега и швырнул в Ксюшу – как огромный бесформенный снежок. Попало везде: в глаза, в нос, за шиворот...

Ксюша долго отряхивалась и отплёвывалась, но возмутиться не решилась. Краем глаза она наблюдала, как Дамир забирает Дулю: он позвал её, позвал ещё, потом просто сунул подмышку и куда-то поплёлся. Собака из подмышки виляла хвостом и лизала Дамирову куртку... Видимо, эта Дуля – действительно его. И, видимо, проблема её была не в этой (оказывается, давней) ране, а в свежей занозе. И проблема эта, каким-то немыслимым способом, превращалась и в Ксюшину проблему. В шум, царапанье. Собачий дискомфорт как звуковая дорожка, а Ксюша... «благодарный слушатель»!

Ксюша села на скамейку, задумчиво возя ногами взад-вперёд, проделывая прямые гладенькие линии. Почему-то она была уверена, что шумы вернуться. Нисколько в этом не сомневалась. И пока не вернулись, надо было подумать, как быть и что делать. Ведь когда шумит, думать практически невозможно, это... катит на тебя как ком, как машина...

Ксюша вдруг вспомнила слова Антона – о том, что способностями надо управлять, «вести машину, а не бежать за ней». «Уж тем более от неё», – усмехнулась Ксюша. Но как, как вести эту машину?

«Царапающий канал» пропал вместе с проблемой, но ведь этих каналов – тьма. Никто не в состоянии решить все-превсе проблемы, даже если решать их по одной, по очереди...

С другой стороны, если не выбирать, не вслушиваться в один какой-нибудь, определённый, канал – будут сразу все. Будет звукосумасшествие, какофония, бардак. Так что... выбирать всё равно придётся. Выбирать и слушать, слушать, слушать. А если...

Но что «а если...», Ксюша подумать не успела. ВСЁ, ЗАШУМЕЛО. Зазвенело, зажужжало, зашипело. Ксюша старалась не паниковать. Она сдвинула шапку на макушку и медленно тёрла уши, выбирая...

Она перебрала каналов пятнадцать, пока не обратила внимание на этот, отличающийся. Все они были отличающиеся, все они были разные, но этот ещё разнее. Звук был каким-то... широким и округлым. Что это было? Что-то вроде длящегося вдоха. Или выдоха. Он не был раздражающим (во всяком случае, не таким раздражающим, как стуки, шлепки, дроби и колокольца), с ним можно было как-то сосуществовать. Хотя и он был по-своему требовательный. Он был зовущий. И очень грустный. И Ксюша выбрала его...

Следующие два дня канал просто «дышал», а на третий приобрёл цвет, вернее, Ксюша наконец-то его разглядела. Жёлтый. И эту желтизну Ксюша ни с какой другой бы не перепутала. Этот цвет был – груновый.

Конечно, первое, что Ксюша сделала, когда поняла, чей это канал – отправилась туда, к заброшенному дому, к Клохе (да, Даниил сказал тогда именно так: Клоха). Ксюша решила, что теперь, когда она так хорошо эту Клоху слышит, непременно и увидит. Не тут-то было! Чем ближе подходила она к убогой Клохиной «резиденции», тем громче, невыносимей шумел канал. Это был уже не вдох или выдох, а какой-то ураган, который, казалось, ещё немного – и сметёт Ксюшины мозги, выметет их прямо через трещащие Ксюшины уши. Наконец, Ксюша поняла, что ближе подойти она не может, а ведь она ещё и до домика толком не добралась (вон он, его видно, но ещё идти и идти), не то что до самой Клохи...

Она попробовала поменять канал, но тут её ждал новый сюрприз. Канал не менялся...

Ксюша, что называется, ретировалась. От домика. Так далеко, чтобы и не видно... Может, она не смогла поменять, переключиться – второпях? В том диком шуме, «урагане»? Попробовать ещё, здесь, где шум меньше (намного меньше, здесь он снова был «вдохом», громким, но «вдохом»)?

Попробовала ещё, и ещё, и ещё – канал не менялся, не менялся и не менялся, и ясно было, что уже не поменяется.

С тех пор Ксюша слушала только Клоху. Слушала учась слушать. Шум был не просто шумом, похожим на вдох или выдох, или даже на ураган. Он мог показывать и рассказывать. Вслушиваясь, всматриваясь каким-то внутренним зрением в этот «груно-канал», Ксюша как будто вытягивала картинку за картинкой. Это было трудно. Трудно – потому что требовало максимальной сосредоточенности. Внутренней дисциплины – наверно, той самой, которой, по мнению Антона, ей так не хватало. Теперь бы Антон такого не сказал. Ксюша часами сидела за столом, делая вид, что занята учёбой, а уставала так, как будто была занята работой! Да это, собственно, работа и была. Канал может рассказать Ксюше о Клохе. А значит, Ксюше надо мочь это понять. Так она решила. И у неё получалось!

Ксюша уже знала: Клоха из другого, совершенно другого мира; она оказалась здесь случайно; она хочет обратно, домой, в свой другой, совершенно другой мир; она не хочет... здесь картинка дрожала, размывалась, проваливалась сама в себя, и Ксюша никак не могла понять, чего же Клоха не хочет.

Однажды Ксюша так долго сидела, пытаясь разглядеть эту дрожащую, уплывающую картинку (версия для бабушки – доклад по биологии, «Бабочка, ты не поросячий хвостик, но я сама, сама, сама!»), что в какой-то момент ей показалось, она уснула, уткнувшись в учебник... Но тогда почему учебник так сияет?

Это был не учебник, это был экран. Тот самый экран с лентой картинок по переднему плану. На экране был один-единственный знак, знак из Ксюшиного пасьянса – «нежеланное действие». Завихрение – и отталкивающие его руки.

По серой ленте, как по дорожке, бежали красные человечки. Они как будто пылали.

Ещё на «дорожке» были белые, спокойно идущие, непылающие человечки. И большой жёлтый шар!

Приглядевшись, Ксюша поняла: красные человечки бежали к шару, прыгали в него, как в портал – и выскакивали уже белыми и довольными...

Всё это было похоже на оживший орнамент, аллегорию. Конечно, Ксюша предпочла бы видеть не эту «аллегорию», а как тогда, два года назад, – настоящий ход событий. Но видишь то что видишь, а не то что предпочитала бы, уж это-то она усвоила!

– Ксения, а мы спать сегодня – не будем? Этак ты на собственном докладе уснёшь!

– Ты мешаешь!! – завопила Ксюша, но было, конечно, поздно. Картинки пропали. Остался только шум, жёлтый шум. Ксюша была уверена, что поработай она ещё, и экран удастся вернуть. Но она действительно устала...

– Я мешаю? Это ты мешаешь, – возмутилась бабушка. – Спать – и точка, разговор окончен. Доклад твой, а спать не дают – почему-то мне.

– Но я же тихонько. Тихо, как мышка, сидела...

– Во-первых, дорогая моя, – свет. Во-вторых, что за мышка? Которая бормочет.

– Я бормотала?

– Ещё как.

– Что бормотала? – испугалась Ксюша.

– Ну, что-то там... «Шар», «действие»...

Ксюша, ничего не говоря, кинулась за пасьянсом («нежеланное действие!»).

– Начинается, – фыркнула бабушка. – Давно не пасьянсилась.

– Нет такого слова, – рассеянно огрызнулась Ксюша, раскладывая карточки прямо на предусмотрительно раскрытый ботанический атлас. Атлас был яркий, красочный – это-то Ксюша знала. Но сейчас он виделся ей каким-то плоским и... полуцветным. Цветным в полсилы. После её сумасшедше ярких «внутренних» картинок. А потёртый пасьянс и вовсе «обесцветился»... – Бабочка, я сейчас, одна секунда!

– Допустим, не одна. Но чтобы через десять минут (шестьсот секунд, чтоб ты знала, моя дорогая!) была в постели. ВСЁ.

– Через десять – обещаю!

– ВСЁ, я сказала, – повторила бабушка так, как будто с ней спорят.

– Ну точно... – выдохнула Ксюша, глядя на пасьянс. Голос у неё был такой, что бабушка подошла и тоже глянула.

– Ну, руки... Что это за руки? Может, это к тому, что ты у меня не такая безрукая будешь? – Бабушка намекала на разбитую Ксюшей вчера любимую свою кружку. Ксюша с этими вслушиваниями и вглядываниями совсем как сомнамбула стала.

– Бабочка, я тебе всё объясняла... – нахмурилась Ксюша, собирая колоду. – У картинок есть свои значения, и нельзя какие-то другие придумывать. – Она снова начала раскладывать.

– Ты не рехнулась ли? Ты мне что, в эти карточки до утра играть будешь?

– Ещё разик...

– Разговор окончен, – и бабушка просто смахнула пасьянс со стола.

– Бабочка!

– Хватит, Ксения. Собирай и...

– Смотри!

– Да ну тебя. Ничего не буду смотреть.

– Ну пожалуйста!

Бабушка наклонилась и увидела: все карточки лежат в беспорядке, а «руки» – в порядке. В порядке, образующем эти самые «руки». Опять эта картинка сложилась!

– Ну прямо чудеса, – скептически усмехнулась бабушка.

Разреши она Ксюше сложить пасьянс ещё пять, десять, пятьдесят раз, и её скепсис, пожалуй, прошёл бы. «Руки» складывались ВСЕГДА. И это было единственное, что Ксюша могла показать, а не рассказать. Наконец-то у неё было что-то видимое не только ею!

На Вику этот «фокус» произвёл впечатление с четвёртого раза. А на двенадцатом (благо перемена была большой, двадцатиминутной) она спросила:

– Зачем ты мне это показываешь?

– Зачем?... – И Ксюша рассказала (ах как жаль, что видимое не только ею закончилось, ах как несовершенны слова!). Рассказала всё: о каналах, о своей работе, о своём вслушивании, больше похожем на всматривание, о Клохе – всё, что она о ней знала...

– И ты не можешь к ней подойти?

– Нет! Да мне просто... уши оторвёт! Такой звук, ты не представляешь!

– Зато я представляю кое-что другое... – голос у Вики был какой-то... хорошего не обещающий. Пожалуй, даже виноватый. Или Ксюше только показалось?

– Что «другое»? – осторожно спросила Ксюша.

– Помнишь, у нас парк хотели делать?

– Плохо помню. Ну и что? Не сделали же.

– Чем-то похожим дядька Митька... мой дядя будет заниматься. Уже занимается.

– Ага. – Ксюша не понимала, при чём тут это. Дядя какой-то... – А что за дядя?

– Обыкновенный...

Вика рассказывала, а Ксюша ужасалась. Ужасалась и убеждалась в своей правоте, в том, что правильно поняла своё видение: Клоху используют.

– Но ведь это всё-таки... доброе дело. Доброе дело – лечить детей, – промямлила Вика в завершение.

Ксюша спорить не стала. Было видно, что Вика и сама в это не очень-то верит.

Но в это верил дядька Митька. Хотел верить. И не хотел ничего слушать. Вика боялась, что Ксюша натворит каких-нибудь глупостей, пытаясь помочь этой «голове», или вернее, этому «головастику», но Ксюша просто ждала. И вот надо же, дождалась!

 

... – Ксения, а ты что это там затихла? – заволновалась бабушка. – Собираешься куда-то?

Ксюша, наконец, появилась из ванной. Война с тушью завершилась – Ксюшиной победой, конечно. Но были и потери. Глаза покраснели и даже как-то подопухли...

«Легенда» у Ксюши была уже готова, а тянула она до последней минуты, чтобы бабушка не успела ни к чему придраться.

– Помнишь, ба, мы животных для сайта фотали? С биологичкой...

– «С биологичкой»! – передразнила бабушка. – Что это за «чки» такие: «биологичка», «историчка»... Как неграмотная!

– С Еленой Геннадьевной, – быстро поправилась Ксюша. – Ну вот. Кое-что доделать надо.

– Каникулы же!

– Ну и что? Сайт-то работает. Я побежала!

– Чтоб не дотемна.

– Да знаю я! Ты иногда говоришь так, как будто я в садике ещё!

– В огородике, – проворчала бабушка.

– В огородике арбузики, – ни с того ни с сего ляпнула Ксюша. И вдруг вспомнила тот странный грустный арбузный запах от картины с груном...

– Какие арбузики? Болтаешь...

– Не буду! – крикнула Ксюша уже у дверей. Она так и не показалась бабушке на глаза.

Бабушке это не понравилось.

14.

Даниил возвращался домой, на Вихляевские копи (отец говорил: «топи», «болото», «глухомань на букву В»).

Автобус был новенький, место Дане досталось хорошее, в самом начале и у окна, июньское утро тоже не подкачало, всё сияло и зеленело, – в общем, Даниилу всё нравилось. В какой-то момент ему даже показалось, что, наверно, вот так и выглядит счастье – зелень и сияние. Он даже, чуть погодя, отвернулся от стекла – чтобы не переборщить. Отвернулся – а тут соседка. Благоухающая почему-то корицей, суетливая бабулечка с пухленьким баулом. Кивнув на него, бабулечка умоляюще спросила:

– Пристроите?.. Как хорошо, молодой человек!

– Хорошо, – отрывисто согласился Даня, пытаясь закинуть баул на верхнюю полку. – Так что там хорошо? – Тот наконец-то улёгся, а Даня уселся. Автобус тронулся.

– То, что мы с вами рядышком. Вы мне помогать будете.

– Я же уже помог, всё, норма, – пошутил Даня. И тут же спросил:– С чем помогать-то?

– Как зачем? – ослышалась бабуля. – Затем, что старая я. Ни сил, ни здоровья, – бодренько сообщила она.

– И взять негде, – в тон ей продолжил Даня. Забавная она всё-таки!

– Почему негде? Есть где. Я как раз туда и еду, – произнесла она со значением.

– Туда, где здоровье выдают?

– Можно и так сказать, – покивала бабуля. И замолчала, откинувшись на спинку сиденья и прикрыв свои маленькие глазки с зелёными перламутровыми веками – можно было подумать, что это Даня пристал к ней со своими расспросами!

Даня, ещё когда около автобуса её увидел (она выспрашивала что-то у водителя, то и дело спотыкаясь о свою же сумку), подумал, что вот посчастливится же кому-то сидеть с ней рядом. А когда понял, что посчастливилось ему, – смирился. Не стал прибегать ни к наушником, ни к «внезапному беспробудному сну». Как-то это сразу понятно было, что ни то, ни другое не поможет. Ну что ж... В конце концов, ехать далеко, а бабуля занятная. Если, конечно, она ещё сама не уснёт...

Но нет. Немного поёрзав, она открыла глаза и, буквально перегнувшись через Даню, принялась смотреть в окно, на проплывающие пейзажи.

Даня опешил. Сказать, что это было ему неудобно, – ничего не сказать.

– Может, нам поменяться? – наконец, спросил он.

– Чем поменяться? – заинтересовалась старушка.

– Местами.

– Не хотите у окошечка? – удивилась она.

– Не хочу, – уверил Даня.

Они поменялись. Проплывающие пейзажи перестали увлекать бабулю.

– А вы, кстати, молодой человек, не на Вихляевку едете?

– Нет, а что?

– Тогда ничего, тогда ничего...

– А если на Вихляевку?

Бабуля состроила обиженную гримасу.

– Это серьёзно, – обиделась бабуля. – Я без шуток спрашиваю.

– Еду на Вихляевку. Без шуток.

– Тогда вам надо будет мне с сумкой помочь. Знаете пятиэтажный дом?.. Сумка тяжёлая очень.

Вот это формулировка! «Вам надо будет...»!

– Что тяжёлая, я понял, – усмехнулся Даня. – Кирпичи?

– Не угадали, юноша. Кровать.

Старушка нравилась Дане всё больше. Если бы ещё не эта корица! Приторный всё-таки запах, навязчивый...

– Кровать?! – округлил он глаза.

– Да, – подтвердила она, любуясь произведённым эффектом. И только после паузы уточнила: – Надувная...

– Всегда её с собой берёте?

– И напрасно смеётесь. Беру не всегда, но в этот раз она мне просто необходима...

(Крылья Даниного носа подрагивали. Он испытывал непреодолимое желание чихнуть.)

– ...Я буду жить у подруги, – продолжала старушка, – и надо же мне на чём-то спать...

Даниил чихнул.

– Ух... – потряс он головой.

– Давно у вас это?

– Что, чих?

– И опять напрасно смеётесь.

– Опять очень серьёзно?

– Опять, очень. Нет ничего серьёзнее здоровья. Надо думать о нём, даже когда не думаешь.

– Это как?

– А вот как. Вот я, например. Не думаю о насморке – но всё-таки думаю, потому что защитилась заранее, – и она вытянула из-за пазухи маленький мешочек, висевший на видавшей виды оранжевой верёвке.

– Я думал, это крестик...

– Нет. Корица. Лучше позаботиться заранее, чем не позаботиться вообще. А ведь многие не заботятся!.. Есть у меня одна знакомая. Подруга. Плевала на себя, на здоровье, а потом!.. Я сейчас вам расскажу. Это как раз та подруга, к которой мы едем...

– Вы едете, – напомнил Даня. Ну очень бойкая бабуля. Сумки – не избежать!

– Так вот, у неё тоже был «чих», и она... Вы слушаете?