Текст книги "Клоха (СИ)"

Автор книги: Елена Зайцева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 21 страниц)

– Не может – заставим. Шучу!.. Ну – тогда приглашаю в гости. Посмотришь заодно, как я живу. Давай завтра? Вечерком. Шинная, 4. Это там, где...

-Я знаю, мама говорила.

– Ну ещё бы!.. Что ещё она говорила?

– Как всегда. Братец клоун, авантюрист... «слишком он импульсивный!».

Про «слишком импульсивного» Вика с Митей уже дуэтом выдали. Мамин репертуар много лет не менялся. Много лет – а, пожалуй, и никогда.

Вика, наконец, засмеялась.

– Ну вот. Узнаю Викинга. А то – бледная тень...

– Да меня саму всё это...

– Так-так. Викинг недоволен. Интересно-интересно.

– А мне – нет! – как прорвало Вику. – Мне – не интересно.

– А чего ж тогда...

– Это Ткачук интересно. Она видит, слышит всякие чудеса. А я что? Я просто оказалась не в то время не в том месте...

– В каком это «не в том»?

– В каком, в каком... Оказалась твоей племянницей.

13.

Ксюша собиралась в гости к этому странному клоуну, Викиному дяде.

– Ксения!

– Да, бабушка!

– Почему свет в ванной? Я же просила...

– Потому что в ванной – я!

– Мм... А что ты там делаешь?

– Стираю! – Ксюша действительно стирала: синюю тушь со своих коротеньких светлых ресниц. Тушь не стиралась – она была водоустойчивой. Наконец, Ксюша догадалась всё это дело намылить...

– Айй... Пффф...

– Что у тебя там?

– Ничего... – Глаза щипало, но тушь, слава богу, смывалась. Раньше Ксюша не красилась, да и теперь напрасно попробовала. Просто волновалась. Это была важная встреча. Должна была быть. В каком-то смысле она – итог её, Ксюшиной, работы.

Последние несколько месяцев Ксюша посвятила работе и внутренней дисциплине. Не потому что ей сказал об этом Антон, и даже не потому что ей этого самой вдруг захотелось. Ей пришлось...

После той истории с картиной, головой, поездкой в Уткинское, на какое-то время всё затихло. Шабалин был отправлен к отцу, в Краснорецк. Лыскина забрала его «девяткинская» бабушка. У Антона заболела собака, и он с головой ушёл в ветеринарию. Вика никуда не уехала и не ушла, но ни о каких головах, существах и странных явлениях просто слышать не хотела.

Ксюша, словно получив передышку, ничего этакого не видела. Ни вспышек, ни знаков. Ни прошлого, ни будущего. Немного даже поскучнела. А может и не немного... Как-то вечером бабушка не выдержала, спросила:

– А что случилось-то?

– Когда? С кем?

– С тобой, не со мной же. Ходишь как в воду опущенная.

– Да так, ничего...

– Лампочки какие-нибудь не те увидела?

– Да нет никаких лампочек! – хотела обидеться Ксюша. Но что-то... не стала. Спокойно сказала:

– В том-то и дело, что нет никаких «лампочек». Вообще ничего нет. Не видится. Давно уже...

– Давно – это сколько?

– Месяц, – сказала Ксюша. – Или два... – И зевнула. Скучно так зевнула... А бабушке показалось – сладко.

– Сладких снов, – сказала довольная бабушка, подтыкая одеяло (она считала, что Ксюша всегда мёрзнет – «Худая потому что!»).

Но эта сладко-скучная жизнь была только затишьем перед бурей. И закончилась как раз на следующий день, когда Ксюша проснулась в пять утра, проснулась от жуткого шума. Что-то звенело, и жужжало, и шипело, и ещё какие-то звуки производило, даже и не определишь, какие... И всё это – на такой громкости!

– Бабочка! – заорала не своим голосом Ксюша. – Бабочка, что это?!

– Где?! – несмотря на своё «крепкое сложение», бабушка уже через секунду была в Ксюшиной комнате. Как будто она действительно бабочка – или птичка!

– Откуда такой... ТАКОЙ ШУМ?!

– От тебя, моя драгоценная, – приходила в себя разбуженная «птичка-бабочка». – Ты орёшь, вот и шум.

Ксюша почти не слышала её. Скорее догадывалась, читала по губам.

Ксюша заткнула уши. Шум не стал тише, нисколечко.

– Это у меня там, – беспомощно потрогала она ухо.

– Болит? Ухо болит?

– Не болит, а... Я НЕ ЗНАЮ!! – У Ксюши выступили слёзы.

– А ну-ка не кричи, – приказала бабушка. – Пять утра, это понятно? И не реви!

– Я не реву... Говори громче! – Про «пять утра» Ксюша скорее догадалась, а услышала она «тра-та-та, это понятно?».

Бабушка приложилась губами к Ксюшиным щекам – так она температуру проверяла.

– Ну что – нормальная... Подумай хорошо: где болит?

– Говори громче!!

– Нигде, говорю, не болит?

– Нет! Но я всё время слышу... – Ксюша замолчала. Она пыталась сообразить, как же назвать то, что она слышит. Соображать под эту «какофонию» было трудно. Труднее всего было даже не то, что звуки такие громкие, а то, что они такие... разнообразные. Разнообразные – и требовательные. Они – каждый – требовали безоговорочного Ксюшиного внимания.

– Ну, что ты там всё время слышишь? – Бабушка присела к Ксюше на кровать.

Ксюша только замотала головой – у неё ничего не формулировалось. Ни-че-го!

– Слышишь необычные звуки? – попробовала уточнить бабушка.

– Дда...

– Какие?

– Все!

– Все сразу? Ну, как это может быть... Вперемешку?

– Нет. Отдельно!

Звуки действительно были отдельно. Не просто шум, не мешанина из звона-жужжания-шипения, а что-то вроде... каналов. Вот как будто в колокол ударили, и гудит, гудит... И это гудение – как прямая и узкая рельсина. Отдельная... А вот шелест какой-то, тихий, но тоже хорошо слышимый, тоже ни с чем не смешивающийся, извилисто сам по себе бегущий... А вот звон, а вот стук...

Ксюша вдруг заметила: прислушиваясь к одному какому-нибудь «каналу», одной какой-нибудь дорожке, она как будто приближает её, усиливает, а остальные – отдаляются и затихают. Таким образом, вместо какофонии можно получить какой-то один, чистый звук!

– ...Ксения! Ксения! – трясла её бабушка за плечи.

– Бабочка, не мешай!!

– Я не мешаю. – развела руками бабушка. – Ты почему мне так долго не отвечала?

– Я?.. Ох, бабочка... Сколько там часов? Я что-то, знаешь... Я спать захотела!

Про «сколько часов» – это Ксюша по старой привычке спросила, еле-еле отучилась, переучилась на «сколько времени», но бабушке и это не нравилось, она говорила, что правильно – «который час?».

– Шестой час. – Бабушка наклонила голову, глядя в упор на Ксюшу.

– Бабочка, не делай так!

– Как?

– Ты знаешь как! Как курочка!

Ксюша сказала «как курочка», чтобы не говорить грубо – «как курица». Она уже как-то объясняла бабушке, что та смешная, когда так делает.

– То ли курочка, то ли дурочка... – проворчала бабушка. – Разбаловала я тебя.

– Да?.. Да, да. Я разбалованная, но давай поспим...

– Избалованная, – поправила бабушка.

– Но давай поспим, а? Мне уже лучше. Хорошо, совсем хорошо...

Ксюша решила отправить бабушку сны досматривать, а сама – поразбираться с этими странными, невесть откуда взявшимися каналами. Пока что – чтобы слышать бабушку и себя, чтобы не приходилось кричать – она выбрала, выделила какое-то «царапанье», немузыкальный, зато глухой и практически не перебивающий слова канал. Остальные затихли, затухли...

– Хорошо, говоришь?

– Да, да, бабочка. Совсем хорошо. Правда.

– Правда так правда, – поднялась бабушка. Ксения и впрямь выглядела получше. Перестала вся сжиматься, за уши хвататься... Что с ней такое происходило – и прекратило ли происходить – понять сложно. Вызвать скорую? Подождать? Велика, ох велика вероятность, что всё это очередные Ксенины причуды.

– А ты будешь спать? Выступать больше не будешь?

– Да, бабочка. – Для убедительности Ксения закрыла глаза.

– Смотри у меня, – погрозила пальцем бабушка.

– Смотрю, но так говорят маленьким.

– А я тебе так говорю. И всё, разговор закончен. Крысю вон свою разбудила... Спать!

До семи утра, до самого подъёма, Ксения возилась с каналами. Кажется, она поняла, что это. Ну или, вернее сказать, начала понимать...

Минут через десять после того, как бабушка ушла, потух один из тоненьких, но всё время маячивший где-то на слуху, где-то на внутреннем виду «каналец». И Ксюша тут же осознала две вещи. Во первых: что она не только слышит их, но и видит. И во-вторых: что это «каналец» был бабушкин. Этот монотонный беспокойный стук... Выглядел он как пунктир, и от каждого штришка – малиновые разводы. Ярко-малиновые, точь-в-точь как бабушкины кудряшки... Почему он прекратился? Ксюша встала с постели и на цыпочках подошла к бабушкиной комнате... Так и есть – она спала!

Как только бабушка перестала беспокоиться, прекратился и беспокойный стук, пропал канал... А что выражают, передают другие, остальные? И если это – все эти звуки, шумы, «звуковые дорожки» – пока только те, кто не спит, то что же будет, когда все проснуться?!..

Ксюша поперебирала каналы. Приятных не было. Вот тревога (колокол), вот страх (мелкая дробь), вот обида (навязчивое, какое-то липкое шуршание), опять страх (но уже что-то скрипящее, «ржавое»)...

Вся последующая Ксюшина возня с каналами сводилась к тому, что она пыталась, училась выделять какой-нибудь один, чтобы как можно дальше убирались, исчезали все другие. Иногда получалось «исчезнуть» их полностью. Но тогда этот один, выделенный, выбранный, становился невероятно объёмным, слышимым с какой-то фантастической чёткостью. Надо было выбрать что-нибудь помягче, понейтральнее, чтобы... Чтобы жить. Пока она не придумает, как и вовсе избавиться от этой напасти...

Перепробовав с пару десятков «саундов», Ксюша вернулась к царапанью. Даже на своём максимуме он был не очень громким, каким-то... половинчатым. Его и оставила, с ним и встала, с ним и в школу отправилась (бабушка насчёт школы сильно сомневалась, но Ксения таки её упросила)...

Сначала казалось, что терпимо. Ещё когда с Антоном разговаривала, вроде нормально было... Хотя, конечно, какая уж тут норма. Но хотя бы говорить было можно!

Антон слушал вполуха. Он пришёл только на два урока, к одиннадцати ему с Жуликом – на капельницу...

– Жаль, жаль... – сказал он.

– Чего жаль?

– Тебя. У тебя и сейчас это... царапает?

– И «царап», и «царап», и «царап», – покивала Ксюша.

– Не очень-то это наверно... когда в голове такое радио. Эх, лучше бы у тебя рентгеновское зрение открылось!

– Зачем это?

– Жулика бы просветила. В ветеринарке никак не определятся, вирус это или опухоль. Ещё частичная непроходимость бывает... Да ну их, – махнул рукой Антон.

– Вирус.

Антон оживился.

– Ты серьёзно?

– Ага. Только не спрашивай, откуда я знаю. Я не знаю. Ну, в смысле, не знаю, откуда знаю...

Но Антона такие тонкости не волновали. Он «спасибкнул» и был таков. Ксюша глянула было на Вику, но та была обычно-каменной.

«Царапки» в голове усилились. Ксюша попробовала отпустить этот канал – перестала его выделять, держать в пределах внимания – но началось такое... Она схватилась за голову и кое-кое-как вернулась к дурацким, усилившимся, но всё-таки терпимым «царапкам»...

– Ужас... – пробормотала она.

После третьего урока она отпросилась. Кроме того что это действительно был «ужас» (и «царап», и «царап»), жутко захотелось спать. В то же время было совершенно непонятно, как это теперь можно будет делать. Ведь стоило ей начать клевать носом (а что ещё делать на литературе), прекращала царапать её «выделенка», начинало орать её «радио».

– Я ж так с ума сойду... – подумала Ксюша. Но оказалось, что нет, не подумала. Вслух сказала.

Литераторша начала возмущаться, но приглядевшись, спросила:

– Ткачук, а ты как себя чувствуешь?

И Ксюша отпросилась.

Она открыла школьную дверь, и увидела, что идёт снег. Чуть ли не в ту же секунду пошёл, прямо сейчас, – асфальт был ещё чистый...

Настроение улучшилось. Почему? Неизвестно. Непонятно было, какая связь между звуками в голове и снегом на улице...

Но вскоре стало понятно. По крайней мере, нашлось что предположить.

Начался такой сильный снегопад, что всё кругом стало белым и каким-то... глухим. Звуки словно тонули в снегу. И Ксюшино «царапанье» стало совсем тихим, как будто снег влиял и на него. Это затихание было похоже... на засыпание? Ну да – похоже, тот, кто выдавал этот канал, засыпал. Может быть, его усыпляли эти мягко падающие снежинки, а может, он просто не выспался. Ведь в пять утра он, как и Ксюша, бодрствовал...

Домой Ксюше не хотелось. Она решила немного погулять.

Она шагала под тихонькие «царапки» (странно: этот кто-то засыпал и засыпал, но никак не мог уснуть окончательно, канал не пропадал) и думала о том, что эта её новая, такая неудобная способность (да что там «неудобная»! до нестерпимого доходит) – всё равно способность. Ещё одна грань. Никто этого не слышит. Слышит только она. Меньше чем за пару часов она так или иначе приноровилась этим всем управлять. Двигать это – приближать, удалять, ослаблять. усиливать... Практически сразу она научилась «переводить»: этот звук – тревога, а тот – страх... Ей сразу стало ясно, что это не просто шумы, а сигналы. Антон вот сказал – «радио». Но ведь радио – для кого-то. А если и это «радио» – не просто так, а... для кого? для неё?

О чём и зачем, например, говорит ей это «царап-царап»?..

Удивительно, но она только теперь задумалась, как же «перевести» этот звук. Со всеми другими было как-то сразу ясно, а этот... Этот она выбрала только за «половинную» громкость, а вот что же он передаёт... Обиду? Нет. Досаду? Нет, но что-то похожее. Какой-то дискомфорт... Лёгкий, но непроходящий. Он, получается, даже уснуть не даёт... Нет, всё равно неясно. Какая-то это непереводимая эмоция. И как будто меньше всех других. Как будто другие – в полный рост, а эта – низкоросленькая, младшая...

Ксюша вслушивалась и вслушивалась в этот странный «царапающий канал». Вслушивалась – и вглядывалась. «Царапки» – как белёсые ниточки пучками. Шерсть?

Ксюша чуть не споткнулась. Прямо на дороге лежала небольшая грязно-белая собачка. Её припорошил, замаскировал снежок. Ксюша даже засомневалась – живая или...? Но слава богу. Когда Ксюша «эйкнула», та повела ушами. Собака жива-здорова, и это замечательно. Плохо другое: царапанье у Ксюши в голове усилилось.

Собака встала и отряхнулась. И Ксюша увидела, что не так уж она и здорова. По крайней мере, не на все сто. У неё нет носа! Не всего, а только самого кончика...

Передней лапой она попыталась то ли почесать, то ли потереть морду...

Царапанье, Ксюше показалось, достигло максимума.

Собака опустила свой «безносый нос» в снежную гущу и начала возить им из стороны в сторону... Ксюшин «царапающий канал» буквально зашкалил!

Ксюша накрыла уши ладошками (чисто рефлекторное движение, на звук оно, разумеется, никак не повлияло) и запричитала:

– Блин, блин, блин...

Несколько секунд она вот так, бессмысленно, «блинкала», а потом просто легла на какую-то перекошенную скамейку, свернувшись калачиком, лицом прямо в снег.

Подошла собака, понюхала её руку в рукавичке... И начала тереться своим раненым носом об эту самую рукавичку!

– Ну что у тебя там?.. – прошептала Ксюша, не слыша своего голоса, – только царап, и царап, и царап... «Как глупо... – подумала Ксюша. – Глупо лежать и слушать, как в твоей голове что-то царапает!».

На собаку, на её морду, Ксюша старалась не смотреть. Просто опустила руку и начала её гладить.

Собака довольно долго ёрзала, но всё-таки утихомирилась. «Царапки» тоже стихали.

Ксюша гладила, гладила, гладила...

И ВДРУГ СТАЛО СОВСЕМ ТИХО.

Ксюша глянула на собаку. Собака спала.

Полнейшая тишина. В голове тихо, на улице тихо. Снег на скамейке, снег под скамейкой... Ксюша повернула голову – и с неба снег...

«Как мало надо для счастья» – так иногда говорит бабушка. Шутит. Теперь Ксюша понимала, насколько это серьёзная шутка...

Ксюша продолжала лежать. И ей казалось, она готова лежать так до бесконечности. Вот только гладить она устала. Но переставать боялась – псинка опять начнёт беспокоиться, а звуки – нарастать... Но не всё время же её гладить, не всё время же ей спать!.. А если ей как-то помочь, разобраться, что там с её носом? Конечно, то, чего нет, обратно не пришьёшь, но есть же «мазилки-заживлялки» всякие. Ксюша как-то с качели упала, пол-локтя снесла – помазали, зажило...

План складывался такой. Ксюша поможет собаке, а Ксюше – в этом – поможет бабушка. Ведь как раз в этом бабушка понимает. Всё-таки она биолог. А не поросячий хвостик. (Она сама так говорила: «Я тебе кто? Биолог или хвостик поросячий?») А биолог – почти врач, а...

– Дуля!

Вот этот странный окрик прервал Ксюшино планирование. И Ксюшину тишину. Собака подняла голову и тут же ею затрясла. Царапанье возобновилось. Не в полную силу, но оно как будто... разгонялось!

– Какая ещё дуля? – прохныкала Ксюша. Подняла глаза и увидела Дамира. Этого ненормального, которого в Уткинскую школу перевели...

Ксюша живёхонько встала.

Дамир был в длинной зелёной куртке и калошах на босу ногу (хорошо хоть калоши с мехом!). Давно не стриженные волосы разделились на какие-то фантастические вихры – Ксюше сразу анимешный дикобраз вспомнился...

– Дуля, – повторил Дамир, длинным взглядом глядя на собаку. Похоже, он её звал...

Собака завиляла хвостом, но с места не двигалась.

Дамир перевёл свой непроглядно чёрный взгляд на Ксюшу:

– Моя собака. В курсе?

– Ну, да... То есть нет. Я думала, она бездомная... Её что, «Дуля» зовут?

Дамир молчал. Зато Ксюшины «царапки» не замолкали ни на секунду. Да и с чего бы им замолкать – собака тёрлась носом о скамейку, так упорно тёрлась, что аж сопела...