Текст книги "Клоха (СИ)"

Автор книги: Елена Зайцева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 21 страниц)

– А... зачем?

– Просто! Ты же видишь? Вот и скажи.

– Математичка, наверно... – предположила Ткачучка. Вместо того, чтобы увидеть!

Это была вершина глупости, даже в качестве предположения. Математичка бы так – и столько – не рвалась!

Самохин с Петрусенко отскочили от двери, из класса с визгом вывалились Исаева и Орлова.

– То есть – не видишь, – констатировала Вика. Ей казалось, что вот она и подловила эту... медиумиху!

– Вижу! – округлив глаза, возразила Ткачучка.

– Как это?.. Ты – сейчас – сказала – что там – математичка... – как можно более внятно проговорила Вика.

Ткачучка кивнула.

– ...А там – её – нет.

Ткачучка опять кивнула.

– Ну?

– Что «ну»?

– Ой, всё, хватит. Практика – критерий истины, слышала про такое? – Сама Вика «слышала про такое» от дядьки Митьки.

– Да-а?.. – завела любимую песню Ткачучка.

– Да, – отрезала Вика. Она сочла разговор оконченным. Вернее, зашедшим в тупик. Вопрос о том, что же там такое стряслось с Ксюшей Ткачук у расписания – да и что она такое вообще, – остался открытым. Пожалуй, он стал даже более открытым, чем раньше. Вика по-прежнему ей не верила, но теперь это было осторожное неверие. Настороженное. Невольно она стала прислушиваться, когда Ткачучка какой-нибудь свой сон пересказывает, или хвастается, или гадает, или просто так что-нибудь несёт... Кстати, а ведь она и про голову на днях говорила! Пела. «Го-ло-ва та-ко-ва, го-ло-ва та-ко-ва», – пока эта «содержательная» песенка не задолбала Самохина, и он, сделав зверское лицо, не заорал:

– Заткнёшься ты или нет?! Ну – какова, какова эта голова?

– Вот такааая, – протянула Ткачучка. Но ничего больше не сказала, не показала, петь перестала.

И сейчас Вика внезапно вспомнила про эту «вот такую». Совпадение?

– Земля тоже вертится... Даниил, а Даниил... Что ты думаешь о совпадениях?

– Что-то с чем-то совпало?

Через десять минут Шабалин и Вика были у неё дома. Однако заняты они были не беседами на сверхъестественные темы и даже не чаем с пирогом, – чистили ковёр, вот что они делали...

Под столом, с самым невинным видом, лежал мокрый Джульбарс, только что этот самый ковёр обрыгавший. У дивана, поджав ноги, устроился Антон. Он уже поучаствовал в этой «клининговой лихорадке» и считал, что она порядком затянулась.

– По-моему, уже чисто. Вот вы бы видели, что он с машиной сделал. Вот там – да, коврику хана... Не переживай, Жульё. Это тебя укачало.

– Тоха, лучше молчи... – посоветовал Даня. Уж он-то был в курсе, кого укачало, а кого нет. А кто просто дерьма или (и!) мусора наелся...

Жулик был собакой-идиотом. Он пожирал буквально всё что видел, а потом это «буквально всё» из него лилось и сыпалось, а что не выливалось и не высыпалось – урчало и, видимо, болело. Он терпел, вздыхал, поскуливал, однако ничему не учился, и при первой же возможности вся эта «пищевая цепочка» повторялась. Жулику шёл третий год, и надеяться на то, что он повзрослеет и поумнеет, не приходилось.

В своё время были перепробованы: команды, уговоры, объяснения, угрозы и, наконец, классический «волшебный пендаль», – правда, «классики» было не много. Во-первых, для Антона это была органически чуждая методика. Во-вторых, едва он начал, как один доброжелательный разговорчивый ветеринар (а от ветеринаров Антон, понятное дело, не вылазил) познакомил его с гуманной системой обращения с собаками. Система гласила: собака доброе, разумное существо. С собакой можно только по-хорошему. Собаки только так и понимают, они и между собой только так, по-хорошему, общаются, – здороваются, спасибкаются, уступают и пропускают. Антон летал как на крыльях – его Жулик, несомненно, жил по этой системе. Он никогда не рвался в бой, наоборот, рвался поздороваться, поклониться, а зачастую и вовсе ложился в самую беспомощную позу – на спину, по-заячьи согнув передние лапы на груди, – в общем, всецело отдавался на милость победителя. Милостей от победителя, как правило, не следовало. Никто из местных собак не говорил на языке гуманности и, похоже, никому из них не было известно, что они – добрые разумные существа. Жулику доставалось. Ему ох как доставалось, его трепали так, что только клочья шерсти летели. Антон самоотверженно отбивал своего вежливого кобеля от этих варваров и продолжал летать как на крыльях, ведь отныне было ясно: это оттого, что Жулик лучше. Оттого, что он говорит на правильном собачьем языке, а остальные – на неправильном...

Шабалин и Вика встретили Антона по дороге, уже у самого Викиного дома. Вернее, встретили «Жигули» Антоновского отчима. Из «Жигулей» выпрыгнул Антон, успел бросить что-то приветственное, а больше ничего не успел – за ним, во что бы то ни стало, вознамерился вылезти и Жулик.

– Джульбарс, фу! Джульбарс, сидеть! Сидеть! Жулик... Жулик! Фу!!

Антон не мог закрыть дверь. Жулик не просто лез напролом, на выход, он ещё и лизал Антона в лицо – и визжал, визжал, визжал.

Антонов отчим, наблюдая эту картину, закурил. Он никогда не вмешивался («Твоя собака – твои проблемы»), но если надо было куда-нибудь отвезти – возил. Не на джипе, конечно, а на стареньких их-не-жалко-жигулях (нет – всё-таки глядя, как Антон воюет с Джульбарсом, их было, было жалко!).

Наконец, Жулик выпрыгнул. Визжать он перестал, кинулся к канаве, моментально что-то там выудил и...

– Тоха, смотри, – кивнул Даня, – он лопает что-то...

– Жрёт, Жульё такое, – согласился Антон. Захлопнул дверь и махнул рукой, отпуская отчима.

– Вы же завтра должны были приехать.

– Должны, – опять согласился Антон. – Выгнали нас.

– За что? – спросил Даня скорее по инерции. Логичнее было бы спросить, как, почему, за что их не выгнали раньше, гораздо раньше – ещё, как говорится, на подлёте.

– За поведение. Долго рассказывать... А тут ветер!

– Стихает уже. Тоха, слушай, надо поговорить.

– Надо – говори... Джульбарс!! – Жулик упал в канаву и катался в ней, вращаясь вокруг своей оси буквально веретеном. Пасть его была радостно разинута, и в неё то и дело захлёстывало какаоподобную жижу из канавы.

– Вылезай, скотина, вылезай, пакость!! – Антон пытался ухватить Жулика – за загривок, за лапу, даже за хвост, – но тот виртуознейшим образом уворачивался.

– А где у него ошейник? На поводке его водить – не пробовали? – Вика наблюдала за происходящим, брезгливо скривившись. Собственно, выражение её лица не сильно-то и изменилось с тех пор, как появился Антон. С Антоном они... не контачили. Нет, не ссорились, а просто... не пересекались. И если Антон этого просто не замечал, то Вика – ещё как. Ещё как замечала. Она-то, если можно так выразиться, не пересекалась намеренно. Коротко говоря, она считала его дураком. Каким-то он был негибким. Прямым как... как дурак! Хамить учителям, чтобы сказать правду? Тратить деньги на собаку и ходить в чём попало? Да и вообще, зачем держать пса в доме? На Вихляевских-то копях? У Вики, например, три собаки. Три собаки – и ни одной проблемы. Правда, собаки, собственно, и не у Вики, они у будки. Сидят, двор, дом охраняют. На то они и собаки, чтобы сидеть и охранять! А про Антона на Вихляевке уже легенды ходят, надо же быть таким дураком, держать собаку-идиота!

– А на поводке он вешается. Кххх... – изобразил Даня.

– О боже. Правда, что ли?

– Ну да.

– Мои же вот как-то не вешаются. На цепи...

– Может, они уже, – усмехнулся Даня. – Что-то их не слышно.

Викины собаки действительно ни разу ещё голоса не подали. Ни одна.

– Это потому, что они меня слышат. Хозяйка тут, чего им надрываться?

– Ах тебя-я... – снова усмехнулся Даня. Всё-таки красивая у него улыбка. Ухмылка, усмешка – как ни скажи, всё подойдёт. Она какая-то... многогранная. И то, что зубы неровные, не страшно. Даже как-то интересно получается, необычно. Слева зуб сильнее в сторону уходит – получается, больше ухмылка. Справа – поровнее, больше улыбка...

Истошно заверещал Жулик.

– Поймал скотину... – Антон тащил его за оба мокрющих уха. – Он же простынет, пакость, на таком ветру!

– Да палкой его не убьёшь, – махнула рукой Вика.

Антон лихорадочно осматривался.

– Чем бы его вытереть... Вячина, может, ты тряпку какую-нибудь вынесешь?

– Ты рехнулся?

– Вик, ну будь другом, – попросил и Даня, наклонив голову – так он обычно изображал грустного обаяшку. – А лучше... А ещё лучше, пойдём к тебе и приведём этих чудил в порядок!

– Да они мне весь дом уделают!! – Нет, такой наглости Вика не ожидала. Это... это вообще!

– У тебя вода – в доме? – поинтересовался Даня.

– А фен, – встрепенулся Антон, – хороший?

– У меня в доме – нет чистки собак!

– Ну так будет, – пообещал Даниил.

Ну а дальше... Дальше, собственно, так и было. Была чистка собак!

3.

Ксюша Ткачук неслась со школы на всех парах. Ветер нисколько ей не мешал – он дул в спину.

Часик был на исходе, а ей ещё предстояло: переодеться, покормить Крысю, оставить бабе Аве записку (сообщить по телефону значило бы отпрашиваться) и, наконец, забежать в магазин за подарком, хотя бы за маленьким,– пусть Вика и предупредила, что не надо, но совсем без ничего... нет, совсем без ничего не пойдёшь. Хорошо, хоть магазин прямо «под Ксюшей» (на первом этаже, а Ксюша – на втором, – она жила в единственной на Вихляевке пятиэтажке).

План как будто не сложный, но не успела Ксюша к дому подойти, как он изменился.

Надо сказать, Ксюшины планы менялись по десять раз на дню. С ней постоянно что-то случалось, а главное, случались чудеса, или чудеса в решете, как называла их баба Ава. «А всё потому, – назидала (наседала!) она, – что ты, Ксения, инфантильна!».

Впервые бабушка заключила это пару лет назад, после истории с селёдкой, когда Ксения была отправлена в магазин за этой самой селёдкой, потерялась куда-то минут на сорок и была обнаружена изнервничавшейся бабушкой за гаражами, возле ручья. Ксюша, по выражению бабушки, «сельдь полоскала» – сидела на корточках и с задумчивым видом возила селёдку – то, что от неё осталось – по воде, туда-сюда, туда-сюда...

– Ну и что, Ксения, ты делаешь? Что случилось? Что, скажи мне, вообще могло случиться?

Ксения не отвечала. Она смотрела на бабушку такими круглыми глазами, как будто та задала слишком много вопросов. Много – и каждый сложный-пресложный!

Конечно, Ксюша знала, что случилось. Она не знала, как это рассказать.

С «парочкой жирных малосольных селёдочек» (как бабушка заказала) Ксения вышла из магазина. Вышла – и вдруг совершенно обалдела от ярких июньских красок. В магазине было сумрачно и уныло, глаза успели к этому привыкнуть, а здесь... Ей даже показалось, что у неё закружилась голова.

Но, видимо, голова закружилась не только у неё. Совершенно обалдел – разумеется, не от красок, а от запахов – и здоровенный дворовый кот Филин. Он по обыкновению дежурил около магазина, и когда пакет с селёдками оказался возле самого его носа...

Ксюша носилась за Филином до изнеможения. Убегал он лениво, нагло, но это был кот, а кот всегда шустрей. Даже такой громадный, мешковатый, разленившийся. Он не охотился, он именно дежурил, подлавливал удобные моменты, чтобы поживиться. Филином его прозвали за наглющие глаза. Наглющие, немигающие, жёлтые... Убегал он так: немного отбежит – смотрит на Ксюшу и ест, немного отбежит – ест. Ел прямо с пакетом, практически съел его и, наконец, потерял одну из рыбин, – ту, что поцелее. Ксюша было схватила её, но сообразив, что бегать за котом с селёдкой в руках – что-то совсем уж из ряда вон, швырнула на столик возле песочницы и продолжила преследование.

Филин просчитался, когда надумал утащить селёдку на дерево. Уже не селёдку, конечно, а так, остаточки. То, что он уронил с высоты трёх метров, было больше скелетиком, чем рыбкой. Скелетиком, отягощённым недоеденной головой...

Ксюша вернулась к «первой» рыбине. Нет – как оказалось, к её отсутствию!

Во дворе никого из взрослых не было – старушки выходили пораньше или попозже, когда солнце уже пригревало, но ещё не было в зените.

В песочнице копошились два великовозрастных (для песочницы-то, – лет по восемь!) мальчишки. Ксюша их не знала. Буквально пять минут назад их тут не было. Вели они себя как-то подозрительно. Молчали как рыбы. Прямо таки... притаились!

– Селёдку – брали? – строго спросила Ксюша (ей казалось, что строго; вид у неё был презабавный, всклокоченный, чёлка рожками, и ножки прогнулись!).

Мальчишки продолжали подозрительно молчать. Один, правда, шмыгнул. Или хмыкнул?

Ксюша просто задохнулась от возмущения, она-то всё уже поняла, но тут... Тут она действительно всё поняла.

Что мальчишки – братья; что одному восемь, другому девять; что живут они вообще не на Вихляевке, просто ждут маму; что шмыгнул – младший, потому что у него...

– Насморк... – пробормотала Ксюша. Она как будто прочитала это слово – где-то у себя в голове, как на экране. Огромном экранище, на котором и картинками, и буквами, и какими-то необычными, но вполне понятными знаками высвечивалась информация – та, другая, третья... Возраст мальчишек, например, высветился даже не цифрами, а какими-то отрезками – восемь отрезков и девять отрезков...

И этот экран был не единственным, что светилось, показывало прямо у Ксюши в голове. Экран был как бы будто немного позади, а на переднем плане, уже перед самыми глазами, бежала лента с совсем недавними событиями. И Ксюша как-то сразу поняла, что она может ею управлять – ускорить, замедлить, перемотать...

– Ага... А селёдку вы... брали. Вы её... зарыли...

– Сама ты... зарыла! – возмутился старший и со всей силы, двумя руками толкнул Ксюшу. Она упала – и перестала что-либо понимать. Экран погас, лента как будто лопнула – прервалась и пропала. Да что там лента – на какие-то мгновения Ксюша вообще соображать перестала.

– Слава! Ярик! Пойдёмте... – Из подъезда вынырнула женщина. Серебристая кепка – и весь в перламутровых чешуйках белый топик.

– Придурки... – вхлипнула Ксюша. Она сидела на земле, около песочницы. Ударила ногу. И вообще хлопнулась так, что всё внутри перевернулось.

Слава и Ярик как ни в чём не бывало бросились к своей серебристой маме. Даже не обернулись. Топик сверкнул напоследок перламутровой чешуёй, и Ксюша спохватилась: селёдка!

Разумеется, искать селёдину не было никакого смысла. Но и не искать, просто так оставить – как-то обидно. Столько сил потрачено... Решила всё-таки найти. Найти – и отдать Филину. В конце концов, он тоже силы тратил!

Ксюша принялась перекапывать песок, копала и копала, а сама пыталась представить, вспомнить чудо-экран и чудо-ленту. Вернее, она их помнила, – никак не вспоминалось только откуда они взялись, как появились. Ей казалось, что если она как следует, в деталях это представит, то экран снова засветится, и лента побежит...

Бывало ли с ней такое раньше? Нет. Такого не бывало. Но было другое, тоже странное, тоже видимое. Не огромный экран и бегущая лента, а что-то вроде вспышек – таких неуловимых, молниеносных картинок, что трудно было сказать, не померещились ли они ей вообще.

Одна из таких вспышек показала ей смерть дедушки.

Он умер, когда Ксюше было четыре года. В день похорон её просто оставили с соседкой, и ничего из этого дня она не помнит, ничего – кроме одного мгновения.

Был пасмурный, но очень светлый день, – там, за пасмурностью, за белой пеленой, чувствовалось солнце. Ксюша глянула в окно, и вдруг пелена как будто вспыхнула. И в этой вспышке Ксюша увидела, как дед идёт к дивану, как, прижимая руку к груди, внезапно останавливается, как медленно опускается, ложится прямо на пол, хотя до дивана оставалось каких-то два шага... Непонятно было, как в мгновенной вспышке помещается столько: столько времени, столько действий, столько деда... Однако помещалось! А кроме «поместившегося» было и ещё что-то... что-то «добавочное». Как будто дед – вместе с Ксюшей – смотрел на себя. Смотрел – и сожалел, что всё так случилось. Даже говорил об этом, хотя это и не было словами, скорее каким-то печальным, монотонным гулом...

Таких вспышек было ещё несколько, но они были как-то мельче, незначительнее. То парк, в который Ксюшу не взяли из-за поведения, – её там не было, а она всё видела, и сколько деталей! Даже облупившаяся зелёная краска на каруселях... То гроза с градинами величиной в ранетку, которая (бабушка рассказывала) задолго до Ксюшиного рождения была. И тоже: Ксюша хорошо видела, всё, до мелочей. Как валились эти удивительные градины,– какие они бугристые, мутно-сероватые, как трескается от них стекло и шифер, какие остаются выбоины в песке... Ксюша никому об этом не говорила, и вовсе не потому, что не была болтливой. Как раз наоборот, была. Всегда было что сказать, что-то кроме этого. А это... Это было слишком сложно. Сложно – и очень уж... внутри.

Но в тот «селёдочный» день она решилась попробовать: попробовать рассказать. Спросить. Что же это всё-таки за вспышки, экраны, ленты и знаки, – в общем, что это за чудеса, а главное – зачем они нужны, если, конечно, вообще нужны, и... а если нет?.. Об этом всём она и думала, возя погрызенную рыбину в мутном ручье (вырытая сельдь была, разумеется, вся в песке, вот Ксения её и полоскала)...

Разговор получился тяжёлым. Баба Ава ничего не поняла.

Или нет, не так. Не так – и даже наоборот. Она поняла слишком много. Ксюше, помнится, тогда подумалось, что это как на эстафете в день защиты детей, когда мячом надо было попасть в ведро: недолёт, перелёт, недолёт, перелёт... Так и тут – перелёт получился. Слишком куда-то далеко бабушка поняла.

– Ты что же, дорогая моя, к информационному полю Земли подключаешься?

Баба Ава была кандидатом биологических наук. Всякого рода «псевдонауку» она ненавидела. Астрологов называла балабологами, экстрасенсов экстрасексами...

– Ну а ты у нас, видимо, индиго... Да, индиго! – не подобрала она рифмы. – Хочешь дурить людей – минуй бабушку!

– Минуй?.. – растерянно переспросила Ксюша.

– Мне с тобой и так забот хватает. При живых родителях. Понятно?

Это-то как раз было понятно.

Ксюша жила у бабушки, а живые родители работали и учились, зарабатывали и стремились, и получилось так, что в один прекрасный день – и как-то сразу всем – стало ясно, что Ксюше будет лучше с бабушкой.

Во-первых, бабушка живёт в экологически чистом пригороде (совсем недавно, как будто специально переехала!).

Во-вторых, бабушка на пенсии.

И, в конце концов, бабушка сама это предложила, – правда, в обычной своей недовольной манере – словно не она предлагает, а ей, и словно бы она даже наотрез отказывается.

Ксюша привыкла к этой манере. Но иногда ей – как в этот раз, в ответ на сбивчивые описания своих видений-вспышек – хотелось чего-то другого.

– Ты мне не веришь? – дошло, наконец, до Ксюши.

– А что тебя, собственно, удивляет? – тряхнула малиновыми кудрями баба Ава (она всегда так нелепо красилась). – Ты мне ещё про леших расскажи!

– Я не говорила ни про каких леших...

– А экраны с лампочками – по-твоему, другое?

– Я не говорила ни про какие лампочки! – Голос у Ксюши стал плаксивым. Она чувствовала, что запутывается.

– А про что же? Слушай меня внимательно, – присела бабушка на подлокотник кресла. Это был её любимый «насест», хотя вряд ли он мог быть удобным. Баба Ава была не полной, но крупной. Как она сама утверждала – крепкого сложения... – Слушаешь?

Ксюша, надувшись, кивнула.

– Лешии и волшебные экраны – абсолютно одно и то же. Абсолютно. Только одна фантазия – вчерашняя, другая – сегодняшняя. ВСЁ. – Бабушка выдержала паузу, видимо надеясь, что Ксюша что-нибудь спросит, но Ксюша продолжала надувшись молчать. Бабушка приступила к пояснениям (она частенько так делала – сначала говорила «ВСЁ» или «ВСЁ, разговор окончен», а потом говорила и говорила...). – Раньше люди в лес ходили, на речку, вот и выдумывали леших да русалок, а теперь...

– Я не русалку видела, – перебила Ксюша, – а деда! И как падает град, и...

– Про деда ты – просто слышала, – нахмурилась бабушка. – Из разговора...