Текст книги "Клоха (СИ)"

Автор книги: Елена Зайцева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 21 страниц)

– Конечно! – уверил Даниил так жарко, что сам себе поверил.

– Теперь я сбилась... Давайте с самого начала. Галя простыла. Она тогда ещё в Краснорецке жила... – И бабуля завелась на добрых полчаса, уже не слишком интересуясь, достаточно ли внимательно слушает Даня.

Даня слушал вполуха. Его как-то мало интересовала простывшая бабулина подруга, которая из-за каких-то неприятностей «по работе» вовремя «не пролечилась», в результате чуть не оглохла, а потом её – из-за плохого же слуха – с работы выгнали, а потом...

Даня думал об отце. Вот если бы отца выгнали с работы, отец бы, наверно, просто исчез! Он как будто и дома был офтальмологом – таким же медлительным и аккуратным, таким же сосредоточенным. Дома этого просто не нужно было. Наполнять водой чайник – совсем не то, что наполнять лекарством какую-нибудь «конъюнктивальную складку», а просто зал – не хирургический зал. У отца в квартире было так чисто и пусто, что первое время Дане было не по себе. Как будто он находится не в жилом помещении, а в учреждении. Медицинском, разумеется. Запах тоже стоял какой-то медицинский, – может быть, от отцовских халатов и шапочек, которые он носил стирать домой, а может и не от них... Казалось, это пах сам воздух. Когда помещение выглядит так, и в нём проживает такой доктор (очень доктор), по-другому оно пахнуть просто не может...

Разговаривал папа тоже как врач. Странно, но Даня запомнил его каким-то другим, – как будто те четыре года, что они не виделись, сделали его более «врачебным».

– Ну здравствуй, сын. На что жалуемся? – пытался он пошутить, приходя с работы. Шутка не удавалась. Слишком профессиональным был акцент.

К происшествию (так теперь называлось то, что Даниил видел «голову») отец тоже подошёл профессионально. Возмущённому Дане была показана таблица Сивцева, и возмущённый Даня прекрасно её «прочитал».

– ...Мэ, Ы, Бэ, И... Папа, я хорошо вижу.

– Я вижу, – удовлетворённо согласился папа, – что ты хорошо видишь. Мельканье, мушки, жжение – бывают?

– Мельканья, мушек, жжения НЕ бывает.

Даню проконсультировали ещё четыре специалиста, не нашли никаких отклонений, и отец успокоился. Вернее, стал ещё более спокойным...

Отправляя Даниила к отцу, мама надеялась, в том числе, и на эту отцовскую черту – спокойствие. Надеялась, что рядом с уравновешенным отцом и сам Даня как-то «уравновесится». Но Даня только затосковал.

Это была очень медленная жизнь. Настолько медленней «вихляевской», что трудно было даже представить, как, живя на Вихляевке, Даня мог скучать, думать о каких-то там «застывших точках». Краснорецк – вот где настоящая застылость, топь, болото. Не спасало даже то, что всё, в принципе, было можно. В принципе. На деле это «можно» тут же превращалось в «сложно», а потом и вовсе в «невозможно». Даня и сам был удивлён: тотальный контроль «Мамкина» был куда веселей дохленькой вседозволенности отца. Что толку, что можно приглашать кого угодно когда угодно? Полупустая квартира, пропахшая медикаментами – совсем не то, что хочется демонстрировать... кому? Вот именно, ещё и некому. С новыми одноклассниками Даня не нашёл общего языка. В классе царил некий Михей, «отрицательный лидер» с криминальными замашками, почерпнутыми, как сам он неоднократно проговаривался, из сериалов. Всё это казалось Дане глупым: «предьява», «проотвечаться», «западло»...

– Ну что, завоевал авторитет? – спросил как-то отец в своей ненастоящей шутливой манере.

– Зачем? Я ж уеду.

Тогда Даня сказал об этом впервые. До сих пор это не обсуждалось – с отцом. Считалось, что Даня просто приехал. Не на сколько-то, а приехал и всё. Мама же называла разные сроки, в зависимости от настроения.

Отец не удивился. Может быть, расстроился, голос у него как-то похолодел. Он сказал:

– В топи свои? Ну – как знаешь. Ты хоть этот год доучись.

– Доучусь, – вяло пообещал Даня.

Разговаривая с отцом, он и сам переходил на какой-то энергосберегающий режим. Но это был не его, не Данин, режим. Не постоянный, временный. Всё здесь было временно – и школа, и двор, чужой странно устроенный двор, в котором верховодили какие-то сумасшедшие спортсмены. Даже лавочки тут были с приступками, чтобы можно было качать пресс. Нет ничего плохого в том, чтобы качать пресс. Но нельзя только и делать, что качать, и качать, и качать... Качали даже девчонки! Нет, понятно, у них там какие-то свои цели, а не кубики на животе, и всё-таки это было как-то... Да ещё и занимались они этой своей качкой с каким-то остервенением – всё время какие-то вспотевшие, лохматые... Даня невольно сравнивал всё это с вихляевкими «танцами-шманцами», и опять выигрывала Вихляевка. Всё, буквально всё на Вихляевке было лучше. Хорошо, что время бежало в её сторону! Бежало – и добежало...

Даниил опять подумал о том, как хорошо, что он возвращается; что отца удалось убедить его не провожать; что до Антона он хоть и не дозвонился, но теперь это не так и важно, теперь можно будет запросто к нему заявиться, щёлкнуть по уху его пса-идиота и... Да много чего ещё! Даня сладко потянулся. Бабуля поняла это по-своему.

– Скучно я рассказываю?

– Да нет... – Даниил совсем потерял нить её разглагольствований. – Я слушаю, слушаю.

– ...Соседка вылечила дочку, это четыре, – продолжила бабуля, загибая четвёртый, указательный, палец. – Ещё?..

– Нет, хватит. Я понял. – (Интересно, что я там понял?..)

– Что же вы там такое, молодой человек, поняли! – вознегодовала бабуля, как будто услышала его мысли. – Я и сама ничегошеньки не поняла. Трудно это понять. Ведь всё это были не просто дети.

– Супердети?! – выпучил глаза Даня.

– Не валяйте дурака. Не супер. Только болели они тем, что не лечилось. А съездили в Вихляевский парк – и что бы вы думали? Не догадались?

– Нет, – соврал Даня. Антон говорил ему что-то такое (периодически вопя прямо в трубку – "фу! «да фу же ты!»). Упоминал парк, детей, слухи. Но когда Даня попросил поподробнее, Тоха выдал своё фирменное «если по порядку, то...» – а больше ничего толкового не выдал, никакого порядка не выходило. Антона по-прежнему мало занимало что-либо кроме собаки, и все его новости были так или иначе ветеринарными, а «неветеринарный мир» проходил каким-то неубедительным далёким фоном – будь то школа, знакомые, незнакомые или совсем уж незнакомые инопланетяне. За очередной Джульбарсовой процедурой (а теперь у Жулика гноились уши, «левое сильно, и знаешь, зелень такая, а правое вроде нет, но от перекиси столько пены, что...») Антон легко проворонил бы инопланетное вторжение...

– ...А как съездили в Вихляевский парк – всё, здоровы! – закруглила бабуля.

Она так выкрикнула это «здоровы», что на них с Даней начали оглядываться, а какой-то малыш из глубины салона выкрикнул «Оы!», видимо, решив, что пришла пора пошуметь. Пассажиры захихикали.

– Громко я что-то... – смутилась бабуля.

– Ну и что? Здесь же не библиотека. Эй! Ого! Ура! – крикнул Даня, трижды продемонстрировав, что не библиотека, не библиотека, не библиотека.

– Уа! – опять ответил ребёнок, и все опять захихикали.

– Хватит орать. – Громкий мужской голос. Как-то это было совсем неожиданно. Неожиданно грубо...

– Эй! – повторил Даня, исключительно чтобы не слушаться «голос».

Воцарилась тишина, – только обычный автобусный шум...

– Меня зовут, – почему-то наклонившись к Дане и полушёпотом сказала бабуля, – Валентина Ивановна. А вас?

– Даня.

Даня хотел ещё что-нибудь выкрикнуть – для этого невидимого «голоса», или вернее от него – но вдруг ему подумалось, что это глупо, так же глупо, как воевать с Михеем и отвечать на его «проотвечался». Вместо этого он спросил:

– Так что там было, в этом парке?

– Да, парк, – подхватила бабуля. – Что там было, я не знаю. Но оно и сейчас там. А я ведь – тоже хочу быть здорова! Вот, еду, – уже потише похвасталась она.

– А... чем вы болеете? – спросил Даня с заминкой. Бестактный вопрос, сам он его терпеть не мог – с тех пор, как «аллергичился», а кто-нибудь нет-нет да интересовался. Но бабуля выглядела на все сто – процентов, а не лет!

– Всем. Всем болею. Старостью.

– Старость не лечится! – как-то само вылетело у Дани.

– А я попробую.

– Пробуйте, – успел проговорить Даня. Казалось, эта корица только усиливается!.. – Апчхи!! – чихнул Даниил так громко, что и сам не ожидал.

– Хватит орать! – совсем вышел из себя «голос».

– Блин, да с чего вы взяли, что я ору! Я чихаю! – И Даня обернулся, чтобы увидеть, наконец, этого грубияна, чувствуя себя каким-то сумасшедшим героем, – уж больно суровым был голос...

– Хватит орать, я тебе сказал! Сказал, еду, значит, еду, больше не звони, всё, ЧАО! – Грубиян (он сидел по левой стороне, как бы по диагонали от Дани) сунул трубку в карман, скрестил руки на груди и закрыл глаза. Чихающий Даня был ему так же глубоко безразличен, как и пожалуй всё остальное в этом автобусе. Похоже, он был из породы «бас-слиперов»...

Оценить всю забавность ситуации Дане мешало только одно, вернее одна. Внимательно за всем этим наблюдающая соседка «бас-слипера»...

Ужасно было даже не то, что она наблюдала, ужасной была она сама. Ужасно красивой – так, что Даня прекрасно понимал: никакая она не красавица (лицо широкое, желтоватая или даже жёлтая кожа), но точно и навеки знал, что она лучше всех, кого он когда-либо видел.

Смотрела она так внимательно, так безотрывно, что всё внутри у Дани как-то холодело...

«Бас-слипер» снова выхватил телефон – видимо, ему звонили.

– Задолбала, – потряс он трубкой, жалуясь своей жёлтой соседке. – Раздражает, а?

Она не обратила на это никакого внимания, продолжая смотреть на Даню.

Даня отвернулся и откинулся на спинку сиденья.

– Что-то вы побледнели, – заметила бабуля. – А тот, – шёпотом заметила она, – вообще по телефону говорил. Надо же так...

– Надо же – как? – раздражённо переспросил Даня. Ему вдруг стало жутко неудобно за этот трёп с совершенно незнакомой старушкой, случайной попутчицей. Вот сидит же эта «ужасная красавица» молча. Да почти все пассажиры – молча. Ребёнок только чей-то покрикивает. И Даня разорался. Как ребёнок...

– В сон клонит? – не унималась бабуля. – Я же вам говорю, простуда у вас. А простуда – это...

– Да. Клонит.

– Ну спите, спите. Я вас перед Вихляевкой разбужу. Минут за сколько-нибудь, а то...

– Спасибо.

– А то...

– Спасибо! – громко повторил Даня. Связался же он с этой трещоткой!

Даня делал вид, что спит (вот пришлось-таки прибегнуть к «внезапному беспробудному»!), а сам пытался развернуться каким-нибудь этаким образом, чтобы сквозь прищуренные веки видеть «ужасную»... Не получалось. Разве что сильно повернуть и закинуть голову, но эта поза была совсем уж неестественной. Бабуля тут же заметила.

– Голова болит? – участливо спросила она. – У меня таблетки...

– Спасибо, Валентина Ивановна! Голова – не болит.

Валентина Ивановна вздохнула. Она не могла понять, в чём причина изменившегося настроения такого вроде бы милого, вежливого молодого человека. Повеселел бы он до Вихляевки, что ли!

До Вихляевки Даня спал. Он не думал, что действительно заснёт, только делал вид, будучи совершенно уверенным, что стоит ему оглянуться, как он столкнётся глазами с «ужасной». Даже если просто держать глаза открытыми, она всё время будет где-то на периферии зрения. Как он ехал до этого? Не было же никакой «периферии»!.. И его укачало.

Проснулся Даня от бабулиного взгляда. Видимо, она собиралась его будить, но не решалась.

– Я понял, понял, выходим, – пробормотал Даня, не открывая глаз. Он вовсе не был таким сонным, каким хотел показаться. Проснулся моментально. Просто понимал, что откроет глаза – и не сможет не обернуться. Надо было собраться с духом.

Собрался.

Обернулся.

«УЖАСНОЙ» ТАМ НЕ БЫЛО...

– Не выходим ещё, но скоро, – суетилась Ивановна. Она пыталась надеть кофту, но сидя это было неудобно, рука не попадала в рукав. – Сумку-то...

– Куда все подевались? – изумлённо протянул Даня.

– Повыходили все. Сумку-то надо...

– Повыходили все... – повторил Даня.

– Совсем вы, видно, разболелись. И вот поспали, а не помогло. – В рукава бабуля попала, теперь она возилась с карманом. – Мне бы сумку достать. Тут вот ещё... карман этот... отрывается, что ли...

Даня полез за баулом, почти уже вытянул его с гладкой прозрачной полки, но он вдруг поехал быстрее, и Даня не успел его подхватить...

Бабуля увернулась – в том смысле, что баул свалился ей не на голову. Но всё-таки он упал на неё, больше было некуда.

Всё случилось так быстро, что Даня успел только «ойкнуть», а бабуля, словно дразня его, так и повторяла:

– Ой-ой-ой... Ой, как же так...

Сумка ударила её в плечо и руку. Даня попробовал извиниться, но не пробился через этот «ой-ой-ой» и сидел молча, с огромной дурацкой сумкой на коленях.

– Ой, боже мой... – продолжала причитать бабуля, покачиваясь и держась за плечо. – Но я знаю, что делать, – вдруг добавила она, как-то внезапно успокоившись. – Нам же всё равно через парк идти? Галя говорила, через парк.

Даня пожал плечами.

– Ну да...

– Вот и зайдём. У меня вывих, наверно! Вдруг он пройдёт?

Вести малознакомую бабулю в незнакомый парк? Да ещё с баулом этим жутким!

– С вывихом в поликлинику надо, – твёрдо сказал Даня. Даже сам себе удивился – да не мог он отказать этой Валентине Ивановне. Он ведь, можно сказать, сам её ушиб!

Не мог – и не отказал. Бабуля опять заойкала, и перестала только когда он сказал:

– Ладно, как хотите.

– Зайдём?

– Всё равно мимо идти...

И они бы, конечно, зашли. Если бы их впустили...

Даня ничего не мог понять. Только что их выставили из детского парка. На том основании, что они без детей.

– Мы что, и на скамеечке – вон там – посидеть не можем? Я и мой внук, Даня! – импровизировала Ивановна.

– Приносим свои извинения, приносим свои извинения, – повторял клоун. – Мы формируем группу из дошкольников.

– Но мы не просимся в группу!

– Приносим свои извинения.

Даня так и вообще никуда не просился. Он только с изумлением смотрел на весь этот «парк». А на Даню смотрел клоун. Смотрел, мягко говоря, недоброжелательно...

– Пойдёмте... бабушка. – Даня потянул Валентину Ивановну за рукав.

– Что?.. Ой, да это та рука! – застонала она. – Опухла даже... Как неудачно!.. А как мне хотелось туда! – оглянулась она на парк. – Что там за чертовщина? Я как знала... Ничего, разберёмся. Времени у меня достаточно, не зря я у Гали пожить напросилась, не зря я...

Бабуля говорила и говорила, мелко семеня рядом с широко шагающим Даней. Даня нёс бабулину сумку, свой рюкзак, придерживал под здоровую руку бабулю и делал вид, что слушает. «Чертовщина», конечно, произвела на него впечатление, впечатление большое и неприятное – но тяжело ему было не поэтому. А тяжело – было. Он даже вздрогнул, когда Валентина Ивановна вдруг спросила: «Тяжело?», и только через секунду понял, что она о сумке... Да все сумки мира были легче, чем его «тяжело»! Если это влюблённость, то почему такая гнетущая? Даня никогда бы не подумал, никак этого не ожидал. Он всегда считал, что влюблённость – что-то яркое и воздушное, а тут... Как неожиданно и глупо всё получилось – «ужасная» просто вышла, вышла неизвестно где. Вот такой нелепый вариант. Он даже не успел подумать, а какими эти варианты вообще могли бы быть... Думал теперь. И ведь получалось, что никакими! Он бы всё равно не познакомился. Не в автобусе же! Не в автобусе – да и нигде. Такая, как она, не могла бы выйти на его остановке, жить на его улице, учиться в его классе. Её можно было встретить только случайно, в каком-нибудь случайном, «быстротечном» месте. Из чего это следовало, Даня и не сказал бы. Из всего. Каждая её чёрточка об этом говорила... Вспоминались всякие глупые истории с поисковыми объявлениями, «Тридцать первого декабря мы ехали рейсом Икс-Зэд, и глаза у неё были васильковые...».

Какие глаза у этой «ужасной»? Наверно, тёмные. Но, может, и нет. Они были какие-то... острые. Не по форме, а по тому, как она смотрела – остро, колко. В то же время совершенно не враждебно. Даню она не отталкивала, наоборот – как будто по этому острию можно было пройти, оно было как тоненькая линия связи...

Даня бы, наверно, ещё что-нибудь надумал, но свалилась Ивановна!

Они проходили школу, и бабуля так засмотрелась, что споткнулась о бордюрину и ахнулась. Даня не успел её поймать, только за кофту ухватил, но это-то и оказалось спасительным: бабулю повело чуть в сторону, и приземлилась она не на голый асфальт, а на рюкзак, скатившийся мгновеньем раньше с Даниного плеча. Пострадала только кофта – окончательно оторвался карман.

– Ключи... – захныкала Ивановна, пытаясь собрать с асфальта рассыпавшиеся железки.

– Кто же носит ключи в кармане!

– Они на булавку были пристёгнуты...

– А, ну если на булавку... – съязвил Даня, но Ивановна не поняла или не расслышала.

Ивановна продолжала сидеть на рюкзаке и тянуться к своим ключам. Она как будто ещё не пришла в себя. Даня собрал ключи и протянул ей, но она, отведя его руку, пропыхтела:

– Ой, погоди, погодите... что-то в глазах даже как-то потемнело...

Даня присел на корточки и стал ждать. Ему надоело нянчиться с незадачливой бабулей. Может, она и была забавной, но было уже не смешно. Уже звонила мама («Где ты там, путешественник?»), а когда он проходил мимо собственного дома, сильно засомневался, а правильно ли это – идти куда-то, для кого-то мимо собственного дома?..

Вихляевка утопала в зелени. В зелени и солнце. Ну почему такой денёк портили придурочные клоуны и падающие старушки!.. Даня представил, как в такие дни золотятся шторы в его комнате, обсыпая стены солнечными зайчиками, и с десятикратной силой почувствовал, как соскучился по дому. Он решил, что остаток дня будет дома. Ни за что никуда не пойдёт. Завтра – может быть да, но не сегодня...

– Ничего, что я на вашем рюкзачке расселась? – совсем как-то «бедненько» спросила бабуля. Даже если бы и было «чего», не сгонять же её! – Там ничего не помнётся?

– Не помнётся.

– Ладно. Пойдёмте, Даня... – простонала Ивановна.

Даня помог ей подняться, и они поковыляли – совсем уже потихоньку. Казалось, этаким «инвалидным аллюром» они вообще никогда до места не доберутся. Однако добрались. «Тише едешь, дальше будешь!» – радовалась бабуля.

Даня донёс сумку (да практически и саму Ивановну) до самых дверей.

– Ну, Данил – спасибо и до встречи, – благодарно улыбнулась она.

– Я Даниил, – уточнил Даня и тоже изобразил что-то вроде улыбки. – До какой ещё встречи? – насторожился он.

– Ой. До случайной и скорой. Эта ваша Вихляевка такая малюсенькая!

Встретились они этим же вечером, и вовсе не по причине «малюсенькости» Вихляевки. У Дани остались бабулины ключи – видимо, автоматически он сунул их в свои джинсы.

Бабуля опять рассыпалась в благодарностях, а Даня был холоден. Он ведь не хотел никуда идти, он это и маме пообещал, и Антону сказал, что вещи разбирать будет...

Уже выходя из подъезда, он услышал знакомый писклявый голосок:

– Да-да, всё-всё.

Обернулся – ну точно, Ткачучка.

– Ты куда?