Текст книги "Клоха (СИ)"

Автор книги: Елена Зайцева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 21 страниц)

Ксюша направилась к телевизору, «моловшему», как выражалась бабушка, без звука – иногда с ним такое случалось, особенно после жужжания, особенно на Краснорецком канале. Ксюша переключила на центральный. Рекламная мышь доела рекламный сыр и начала превращаться в принцессу.

– Крысь, ну а ты почему не превращаешься? – постучала Ксюша по клетке. Крыся проснулась и сладко зевнула. – Ладно. Ты и так красавица... Нормальных людей рыбки успокаивают, а меня – ты, – почесала она Крысю за ушком. Ушко было розовым и тонким. Ксюша вздохнула. – И с чего баба Ава решила, что у меня уши болят? Ну слышу я шум, ну и что? А сколько я всего вижу! Так что у меня, и глаза болят, что ли?

Но Ксюша не сердилась на бабушку, ведь, похоже, бабушка ей поверила. Да, похоже на то. Во всяком случае, она заинтересовалась. Раньше бы и слушать не стала, а теперь вот... Теперь даже к соседке пошла...

Ксюша вытащила Крысю из клетки и села на диван. Крыся тут же слезла с её колен и, пробежав пару раз туда-сюда по покрывалу, решила спрыгнуть на пол. И у неё бы это, разумеется, получилось, если бы около дивана не стоял большой картонный ящик (бабушка хранила в нём шапки, но сейчас он стоял пустой – видимо, очередная «инвентаризация»). В него Крыся и угодила. Она сразу же попыталась выпрыгнуть, но («Попа у тебя перевешивает!») у неё не получалось.

– Ладно, иди сюда, – подставила руку Ксюша.

Однако снова оказавшись на диване, Крыся вновь устремилась на пол – и вновь тем же неудачным путём.

– Ну, куда тебя несёт?.. Нет, туда не надо, – воспитывала её Ксюша, вынимая из ящика. – Всё-таки туда хочешь? Мало ли куда ты хочешь... Вот и я – мало ли куда я хочу... – проговорила Ксюша задумчиво. Как это всё-таки несправедливо, что она не смогла пойти к Клохе! Несправедливо не только по отношению к ней, Ксюше, но и к Шабалину, и к Вике. Шабалин и Вика могут понаделать ошибок – таких, каких не сделала бы Ксюша. Ксюша так долго слышит Клоху, так много о ней знает. И совсем не всегда это «долго» и «много» можно перевести в слова, не обо всём можно предупредить, не всё объяснить... Ксюше показалось – по Викиному тону и ещё по чему-то неуловимому – что кто-то из них всё-таки прикоснулся к Клохе. Ксюша бы точно этого не сделала – не сделала бы и до того, как увидела жуткие кадры с Бердниковым. Просто потому что жёлтый шум, несущийся от Клохи, был совсем другим. Чужим, чужеродным....

Из этой задумчивости Ксюшу вывел нетерпеливый голос бабушки из коридора:

– Ксения, да помоги же ты!

Бабушке нечем было двери закрыть – обе руки были заняты. Она принесла... охапку сена!

– Так. Иди сади своего грызуна в клетку и расстилай мне газеты. На полу, в зале.

– А это что?..

– А это – золототысячник. Будем ушные компрессы делать... И давай-ка пошустрей! Не видишь, всё сыпется!

– Бабочка! – взмолилась Ксюша.

– Газеты!

Бабочка была неумолима. Двадцатиминутная беседа с тугоухой Галиной Гарифовной и адептом здорового образа жизни Валентиной Ивановной была такой своевременной! Они поделились не только рецептами, но и золототысячником. За Ксюшины ушки можно будет взяться прямо сейчас!

– А, и вот ещё... – вспомнила бабушка. – Сфотографировала я этого твоего... чудика. Картину эту сфотографировала, смотри...

Ксюша смотрела, распахнув глаза – бабушка была уверена, что на широкий экран её телефона, но Ксюшин экран был куда более широким...

Стоило Ксюше глянуть на фото, как оно высветилось на её собственном гигантском экране, а снизу побежала лента.

На ленте – густая трава и он, грун, но Ксюша видит только траву, про груна – знает. Знает, что он там, но чем-то закрыт. Чем-то, что и само совершенно незаметно. Колпак. И Ксюшин взгляд в этот «колпак» упирается...

Лента бежит, и меняются времена года – лето, осень, зима, весна, и снова – лето...

Ксюша ускоряет ленту. Сезоны мелькают разноцветными пятнами – жёлтый, белый, зелёный, жёлтый, белый, зелёный... Сколько их промелькивает? Сколько лет проходит? Сто? Двести?.. Около невидимого груна ставят скамейку, совсем рядом – фонарь. Скамейка зарастает травой. И опять – жёлтый, белый, зелёный...

Но вот промелькивает кто-то, и Ксюша, сама не зная как, понимает, что этот кто-то – важен. Она «тормозит» ленту. Да это же... Бердников! Ксюша узнала его, хотя здесь он и не выглядит тем глубоким уткинским инвалидом. Не инвалид, но ему плохо. Ему нужна помощь.

Грун становится видимым, вспыхивает жёлтым шаром. Куда делся его «колпак»? Просто исчез, как будто испарился...

Затаив дыхание, Ксюша смотрит, как Бердников буквально проваливается в груна, как оказывается в тоннеле, ведущем куда-то на невообразимую высоту – и как с этой невообразимой высоты получает целебную сияющую лазурь...

Возвращается...

Тянется к груну – но вокруг того уже образовывается новая защита, новый «колпак». Пока ещё тоненький, прозрачный, но с каждой секундой утолщающийся – и уже непроницаемый...

Бердников рисует, он очень торопится. Приглашает груна посмотреть – и это приглашение снимает с жёлтой головы её непроницаемую защиту!

Бердников спотыкается – и касается её. На какой-то миг он и сам как будто желтеет. Или Ксюше это только показалось?

... – Ксения!!

– А?..

– Ты зачем... так смотрела?! – голос у бабушки совсем испуганный. Ясно, что Ксения смотрела как-то... не так.

– А... как я смотрела?

– А бледная-то какая!

– Что-то я устала...

– Иди ложись. Ложись быстренько. И не смотри ты больше на эту фотографию, раз она тебя так... – бабушка не подобрала слова и только махнула рукой. – Угораздило же меня эту чушь сфотографировать!

– Да это не от фотографии... – вяло сопротивляется Ксюша.

Бабушка чуть ли не на руках несёт Ксюшу в постель.

– Как ты себя чувствуешь?

– Я посплю...

– На ночь глядя... Нет, ты поспи-поспи, – поспешно соглашается бабушка (Ксюша пытается встать). – Не вставай, договорились?.. Поспи, говорю! Всё, спи. Разговор окончен.

Ксюша кивает.

Бабушка с озабоченным лицом выходит из комнаты, и в ту же секунду Ксюша видит снова – и экран, и ленту!

Некоторое время она смотрит всё по-новой, – мелькание сезонов, Бердников, – и вдруг замечает, что может не только ускорять или замедлять эту самую ленту, но и двигаться по ней, следить внутренним взглядом, «идти» практически в любом направлении – вверх, и вниз, и по диагонали, и вообще в любую сторону!

– Да тут хоть всю землю обозревай! И... и всё небо!

Ксюша и обозревала. От всего этого просто дух захватывало – наконец-то она управляла этой «машиной», хочешь – влево, хочешь – вверх... Да, вверх! У Ксюши появилась идея...

... – Ксения!

– А? да?..

– Я вот думаю: пока не ночь ещё, надо врачей вызвать, – быстро проговорила бабушка, усаживаясь рядом с Ксюшей.

– А... что опять?.. – сонно спросила Ксюша (во всяком случае, она попыталась спросить это сонно).

– Ну что... Не спишь, – не поверила бабушка. – Глаза стеклянные...

Ксюше показалось, бабушка готова всплакнуть. И это с её-то характером!

– Я сплю. Спала, пока ты меня не разбудила.

– Нет.

– Да, – решила не отступать Ксюша. – Бабочка! Ну ты же сама всегда говоришь – утро вечера мудренее.

– Мудренее, мудренее, – покивала бабочка. Вид у неё был – как будто она что-то решает.

Ксюша продолжала изображать сонливость. Она зевнула, потёрла глаза и неуклюже почесала за ухом.

– Болит?.. Я пойду заварю золототысячник, сделаем компрессик прямо сейчас. Траву сложим в мешочек, а потом...

– Я согласна, – прервала её Ксюша.

– Ну и то хорошо, и то хорошо, – засуетилась бабушка.

Ксюша боялась, что её «экранно-ленточное» видение не вернётся. Напрасно боялась! Стоило бабушке выйти из комнаты... Так. Идея. Чего она хотела: она хотела посмотреть, откуда, собственно, на Бердникова льётся этот целебный поток? Кто или что его дарит?

Ксюша прокрутила ленту до момента, когда появляется туннель, «обогнала» Бердникова и понеслась взглядом по этому тоннелю дальше, вверх. Выше и выше... В сторону, опять вверх...

– Что это?.. – Всё её поле зрения залило голубым сияющим светом; наверное, он слепил бы – не будь это поле внутреннего зрения. И этот свет не был «пустым», он был как будто... наполнен жизнью. Кто-то мелькал, ходил, жил в этом сиянии – там, тут, везде, – но Ксюша не могла никого рассмотреть. Ни кто они, ни хотя бы какие...

Вот они кидают Бердникову клочок своего света... Так вот кто лечит! Вот кто – а не Клоха!..

– Это такой... мир? – спрашивает Ксюша. Ей трудно, очень непривычно всё это видеть: мелькания, жизнь совершенно реальны, бесспорны, нет никаких сомнений, что они есть, но Ксюше словно бы чего-то не хватает, чтобы это разглядеть...

Наконец, её взгляд не удерживается – он как будто подскальзывается на этой лазури – и валится вниз, всё ниже и ниже. Обратно, на землю, в парк...

Это не было как-то очень обидно или слишком неожиданно. Ксюша уже привыкла к тому, что всему надо учиться, поняла это и даже, пожалуй, приняла. Она решила, что ещё научится видеть этот сияющий, невообразимо высоко находящийся мир.

Не торопясь побродила она по ленте туда-сюда и уже собиралась прекращать этот «сеанс». После Бердниковского ухода грун желтел в траве, больше никуда не пропадая. Его легко можно было заметить, но замечать было некому, никого вокруг не было – пустынный заброшенный парк, трава, деревья... А это что? Вернее – кто?..

К груну приближаются люди. Их двое, они плохо одеты, идут качаясь... Бомжи? Пьяные?.. Видят они его? Нет... Увидели! Подходят ближе... В ужасе несутся прочь, но даже и несутся – качаясь... Останавливаются, что-то собирают... Возвращаются?.. Да, опять направляются к груну! Что-то несут в оттопыренных карманах... Что это, камни?.. Они их кидают. Кидают в траву, туда, где грун. В груна...

ХРУСТ. Неестественно громкий хруст.

Один из кидавших опасливо подходит посмотреть... «Как арбуз!» – кричит он.

Ксюша тоже смотрит... Грун расколот. Ей не кажется, что он похож на арбуз, но она бездумно повторяет:

– Как арбуз...

Под жёлтой оболочкой груна – чернота. Буквально на глазах чернеет и оболочка, и вся эта чёрная «горка» оседает, оседает, оседает...

Ксюша не хотела больше смотреть, просто не могла. На что тут смотреть, если ничего нельзя изменить? Бердниковского груна просто убили. Он треснул «как арбуз». Что к этому можно добавить? Похожее чувство было после той её вспышки – одной из первых, той, что показала, как умер дед. Напрасно она рассказала об этом видении бабочке – так она думала раньше. Напрасно она вообще это видела – так она думала сейчас. Всё это – низачем. И то, и это, про груна, – не нужно, не нужно, не нужно...

Она потрясла головой, но ни экран, ни лента не пропадали. Часто поморгала – но нет, продолжала видеть!

Ксюша усаживается прямо, успокаивается, насколько может, и твёрдо говорит:

– Мне это – не нужно.

Экран и лента – гаснут.

– Так просто?.. – как-то даже теряется Ксюша.

Она видит свою комнату, и ей это почему-то странно. Словно она отвыкла – от комнаты, от того, что можно видеть просто комнату. Потолок, люстру, шторы. А не экраны и ленты, сияющие высшие миры и двести лет за две минуты...

У неё вообще странное состояние – какое-то... глухое. Да, она больше не слышит ничего лишнего! Никакого канала – ни громко, ни тихо, ни даже совсем потихоньку.

Она очень устала, кажется, она действительно хочет спать. По крайней мере – лежать. Лежать и ничего не делать, ничего не говорить, ни о чём не думать... Да, просто лежать, пожалуй, лучше. Времени ещё совсем мало, да и бабушка там компресс готовит...

Но она всё-таки уснула.

И сон ей приснился – тоже странный. О её видениях. Как будто они – каждое – на карточке пасьянса. Большой такой пасьянс, огромные карточки – Ксюше по пояс. И они живые – крутятся вокруг неё, хихикают, задевают, какие-то хороводы устраивают. Ксюша от них отбивается, но они не слушают, и всё продолжается и продолжается, – пока она, наконец, не останавливается, говоря: «Мне это – не нужно». Карточки-видения тоже останавливаются. Ксюша ждёт, что вот сейчас они уйдут, но они начинают тыкаться своими краями ей в ладони, – как какие-нибудь животные – мордой... Ксюша поднимает руки – чтобы не дотянулись, не достали. Некоторое время они подпрыгивают, но у них ничего не получается. И они уходят, – цепочкой, одно за другим, одно за другим...

Бабушка, несущая как великую ценность горячий мешочек с золототысячником, озадаченно остановилась. Ксюша спала, как младенец, вскинув руки.

Немного поразмыслив, бабушка ретировалась.

– Сон – лучшее лекарство, – сказала она себе, переобуваясь. Она направлялась к Галине Гарифовне и Валентине Ивановне, чтобы предложить им прогуляться до этого таинственного парка, или площадки, или как там правильно это называть... Пришла пора «один раз увидеть».

18.

Сначала кончился страх. Даже не прошёл, а именно кончился, словно бы Даня уже отбоялся то, что ему положено. Теперь он смотрел на Клоху так, как будто нет ничего странного и уж тем более страшного в её внешности, в её голове. Более того, эта голова ему нравилась. Да и вообще он чувствовал себя прекрасно. Вместе со страхом пропало и ощущение жуткого холода. Силу и не-одиночество – вот что он ощущал. Он даже видел и больше и лучше, не так как обычно, а совсем по-другому – словно из его зрительного поля исчезла периферия, и всё стало одинаково центральным. Оконная рама, само окошко, пол, плюшевые звери-переростки, он сам – всё это Даня видел так же, как и Клоху, – только Клоха во всём этом одинаково центральном была ещё центральнее. По этой ещё-центральности Даня и понимал, что смотрит всё-таки на неё, а не на окно и не на красного медведя...

– Это – Содействие, – чётко услышал Даня.

Он был уверен, что это сказала Клоха, хоть и отлично видел: она не произносила ни слова.

– Не произносила, – подтвердила она. – И это не слова, это мысли.

– Ты тоже слышишь мои мысли! – поразился Даня. Вслух.

– Нет, не надо говорить, – запротестовала Клоха. – Не говори. Думай.

– Ты тоже слышишь, что я думаю, – повторил он медленно. Мысленно.

– Да. Но тебе не нужно волноваться. Я слышу только то, что адресуется мне.

– И я?..

– И ты – только адресованное тебе.

– Удобно, – усмехнулся Даня, уже и не различая, обычным или только мысленным образом. – А что это за... Содействие?

– Состояние. В нём мы можем действовать совместно.

– Опять удобно! Это ты сделала? И... как?

Клоха молчала, и Дане показалось, что она ждёт.

Он поёрзал по полу, вдруг понимая, что ему хочется... взлететь! Но ни махать руками, ни подпрыгивать, ни производить ещё какие-либо «взлетательные» движения желания не возникало. Хотелось просто подняться над полом – прямо вот так, сидя...

– Ты можешь оторваться от поверхности? – спросила Клоха.

– Кажется нет. Не могу...

– Попробуй ещё.

Он попробовал ещё, не особенно чего-то ожидая – и вдруг приподнялся! Приподнялся одновременно с Клохой, невысоко, сантиметров, наверно, на двадцать, но и это было чудом.

– Я лечу, – обалдело улыбнулся Даня.

– Не летишь, а левитируешь. Мы совместно левитируем, – поправила Клоха.

Даня ничего не успел ответить. Внезапно его потащило выше, а потом буквально швырнуло, – сначала об потолок и сразу же – об стенку!

Он хорошо видел этой свой «полёт» – и видел, что и Клоха во время него упала. Просто-таки брякнулась на пол, правда, без швыряний и подбрасываний...

– Рождённый ползать... ничё не может, – прокряхтел Даня. Он не ударился и не испугался, но всё равно, конечно, приятного было мало. Он отполз от стены и тёр те места, которые должен был ушибить и не ушиб, – тёр по привычке, рефлекторно...

– Ты упал, но тебе не нужно... – начала Клоха, но Даню это только рассмешило. Он, наконец, расслышал, сообразил, что Клоха говорит с ним, как... как с кем-то, кто плохо понимает!

– Не нужно что? Волноваться? Я и не волнуюсь. Я всё понял: у меня суперспособности, и надо учиться ими управлять.

– Это просто способности. Базовые. Не «супер».

– Ну, это для вас. А я-то... – Даня хотел сказать – «человек», но почему-то не сказал, споткнулся. И не то чтобы его охватили сомнения, как раз наоборот – его охватила уверенность. В том, что это не так... – Что это?.. – спросил он – про уверенность, про то, что же, собственно, с ним происходит.

И Клоха поняла.

– Я не знаю, – сказала она. – Я ощущаю тебя как груна.

– И с каких...

– С каких пор? Наверно с тех, как ты меня коснулся... Да, пожалуй. Ты грун, точно тебе говорю. К тому же, Содействие возможно только между идентичными формами жизни.

– Идентичными?!... Если что – я не волнуюсь. Даже... вау! – Даня и сам бы не сказал, насколько он бодрится, насколько в самом деле считает, что это «даже вау». Нет, Клоха продолжала видеться не-странной, не-страшной, но так же хорошо виделось и то, что она – не человек. И даже не человекообразное... И теперь они вдруг идентичны?

– Ты встревожен. Но ты должен понять: тебе повезло. В пределах одной жизни ты поднялся на целую ступень...

– Куда поднялся? – не понял Даня.

– Я оказалась здесь, опускаясь по иерархии миров. Понимаешь?

– Нет.

– Груны – выше.

– Хм... А если я не хотел никуда подниматься? Могу я, вообще, не хотеть?

Клоха смотрела непонимающе.

– Вот ты, – решил растолковать Даня, – ты же лечить – не хочешь... – (Ткачучка об этом все уши прожужжала, пока они шли на Шинную.)

– Лечить? Да я и не умею! Бред. Сумасшествие! – разозлилась Клоха, моментально позабыв о своём намерении говорить ровно. – Это они, – показала она глазами наверх, – лечили. Через меня, а я...

– Они?

– Высшие миры! Для вас это наверно как... как боги. У вас есть боги?

– Ну... Мы не уверены, – усмехнулся Даня.

– Вот и мы – мы тоже ни в чём не уверены. О них даже в Познании ничего не найдёшь, пустота, нет информации, понимаешь?.. Через меня они улавливали сигналы о помощи, через меня помогали... Я уже думала, это никогда не кончится! Я домой хочу – вот что я хочу. А не хочу – быть не дома! Ты когда-нибудь был не дома?

– Был, – коротко ответил Даня, внутренне изумляясь: надо же, а ведь только сегодня он приехал из этого самого «не дома». А кажется, прошла уже куча времени. Столько всего!.. – И... что тебе мешает?

– Ты думаешь, я не пробовала? У меня не получается.

– А что тебе нужно сделать? Где, вообще, твой дом? Другая планета?

– Другая не планета. Нужно выбрать. Нужно произнести: «ВЫБОР: ГРОЯ»...